2.4. Эйдологические апории

В основе греческой эйдо-логики — онто-логики эйдетического разума — лежит идея формы (идея идеи или эйдоса), т. е. того, чем определено сущее в своем собственном бытии и что предопределяет форму (логику) мысли как мысли определяющей.

Нелепо давать некое усредненное или обобщенное понятие того, что составляет предмет нескончаемых философских споров, но можно наметить апорийный источник и логические возможности различных толкований онто-логической формы. Таких, например, как число пифагорейцев, атом атомистов, собственно платоновский эйдос, аристотелевская форма...

Возможно, наилучшим введением в курс этого общегреческого дела об апориях „онтологической формы" может служить «Парменид» Платона. Не столь систематично, но зато с большей детализацией, включая к тому же в рассмотрение такие обороты дела, которые еще никому не приходили в голову, разбирает весь спектр апорий „формы" Аристотель, на которого мы и будем преимущественно ориентироваться.

Разумеется, форму как идею бытия сущего не следует понимать ни просто как внешнюю оформленность, ни как математическую отвлеченность. Так или иначе, явно или неявно имеется в виду внутренняя форма, (пред)опредленность, заранее связующая и охватывающая единым образом всю изменчивость существования сущего. Это одновременно и природа сущего, заключающая в себе весь образ бытия таким-то сущим, и понятие, собственная идея сущего о себе, заключающая в себе образ его возможного понимания.

Но в предположении этом заключены трудности, которые мы уже не раз замечали. Прежде всего не менее очевиден и иной, интуитивно соприсутствующий с первым смысл бытия же, а именно смысл бытия как бытия-жизни, бытия-события, бытия-осуществления, бытия-движения. Этот смысл требует включить в бытие изменчивость и множественность как таковые. Именно подобные требования, исходящие из смысла самого бытия, требуют и вызывают к жизни разные обороты философской мысли, в частности, например, и аристотелевскую критику платоновской эйдо-логии.

Дело было бы затруднено до крайности, если бы сам эйдос, сама онто-логическая форма уже не заключали в себе противоположные, даже противоречивые движения мысли. Ведь форма, как мы уже имели случай заметить, есть и нечто одно (иначе не форма — неделимая, атомарная), и нечто множественное (иначе не форма — определенность, различенная в себе)... Благодаря этому трагическая амехания может принять отвлеченный вид логической апории.

Именно форма, мыслимая по-гречески, т. е. как онтологический эйдос или идея бытия сущего, есть средоточие, логическая связь всех противоборствующих смысловых напряжений греческой мысли (всеобщий „средний термин", говоря аристотелевским языком). Она-то и раскрывает собственно греческий смысл связки „есть" в основополагающем онтологическом суждении: бытие есть (не есть) мысль? Это значит: бытие (сущего) — как форма — есть эйдос — есть мыслимая (идеальная) форма — есть вид, имее- мый в виду мыслью, — есть вид (форма) мысли, которая (обратное движение) есть внутренняя форма бытия самого сущего... Там, следовательно, где сущее само обретается в средоточии своего бытия, там (тем) сущее и понимается, там и мысль обретает себя как понимающую.

Противоборствующие тяги, стянутые в узел формы, — или собственно апорийный смысл онто-логического основоположе-ния — могут быть выражены в следующих его переформулировках (тоже обратимых): изменчивое есть (=охвачено формой как) неиз-менное; инаковое есть (как форма) тождественное; многое есть (как форма) единое? Что речь идет действительно о переформулировках, можно пояснить так: помыслить, понять, узнать, распознать сущее, — то есть уловить, усмотреть, как само сущее охвачено, определено, „понято" во всей изменчивости и разности своего существования единством собственного бытия (просто самим собой), — значит: (1) охватить изменения (движение, жизнь, становление) формой всегда уже пребывающего „что"; (2) охватить разновидности некоего сущего, возможности его выглядеть так или иначе само-тождественностью его „собственного" вида; наконец, простейшее — и предельно обнажающее логическую суть апории — (3) схватить многое как единое.

Так, например, пифагорейское число есть „средний термин", средний член пропорции между хаосом беспредельного и предельным единством самого единого. Это — система пропорционально связанных мер, гармония — среднее (между пределом и беспредельным, хаосом и единым) и есть устроенный числом прекрасный космос, который, именно благодаря тому, что он так есть, может быть и мыслим, и именно как мыслимый (умный, устроенный числом) — есть? Таков строй — космос — существования и разумения в любой сфере сущего. Ближайший пифагорейский образ: звучащий космос музыки устроен пропорциональными отношениями чисел (созвучия, ритм, метр, лад), гармонией, которая связу- ет, стягивает, как струны лиры, разрывающие ее силы шума (какофонии) и монотонии или даже беззвучного — умо-слышимо- го — тона-единицы. Аналогично между неподвижностью целого и многообразием возможных движений устраивается гармония правильных (круговых и равномерных) движений небесных тел.

Все выглядит мирно, прекрасно и гармонично, пока мы занимаемся серединой и не обращаем внимание на края, полагая, что их можно отодвинуть за пределы благоустроенного мира и удерживать там, как олимпийцы удерживают титанов в тартаре. Между тем форма (которая имеет также смысл меры) не просто располагается в умеренной середине между безмерностями хаоса и единого, но есть „средний термин", средний член связующей их „пропорции". Форма (эйдос), середина, со-держит эти несовместимые (несоизмеримые) крайности в себе, в своем собственном средоточии. Это-то средоточие формы, внутри себя уже ничем не опосредуемая середина, элементарная (неделимая, атомарная) форма, первоэлемент формы — вид единицы — и есть топос апоррос, непроходимое место, потому что: либо безвидная единица, либо различимый в себе и отличимый от другого вид (форма).

Здесь-то, в центре, в средоточии формы (меры), затруднения, которые, казалось, можно обойти, если держаться умеренной середины, открываются как апории, как теснины уже никак не обходимой безвыходности. Причем безвыходным оказывается не только положение мысли, не могущей, так сказать, войти в положение вещей (понять), но и положение самих вещей, бытийная форма которых разрывается именно тем, что она связывает: изменчивое естъ-не-естъ тождественное, единое есть-не-естъ многое...

Нет более беспощадного анализа апорийности, кроющейся в самом средоточии вещей и понятий, чем «Парменид» Платона. Не укрываясь уже ни в потемках житейских или мифических метафор, ни в сакрализованном свете идей, мысль приступает здесь к исследованию самих идей как онтологических форм и последовательно находит их немыслимыми, невозможными. Не только „приобщение" одной идеи ко множеству „охватываемых" ею вещей, но и сами идеи как таковые оказываются противоречивыми, немыслимыми, невозможными. Подобие, равенство, часть и целое, фигура, число, отношение, место, время...

Апорийность этих понятий может быть сведена к логически чистейшей (простейшей) форме (соответственно — выведена из нее): единое есть-не-есть многое. Напомним, что апория имеет место и смысл, лишь поскольку само единое мыслится как начало (идея единства) бытия. Сущее (единичное или в целом) мыслимо как сущее только в идее (в перспективе, собирающей, образующей, формирующей множественность) единого (как единство, „что", вид единого, единица). Но что же такое (что и как есть) единое как таковое, в себе, безотносительно к объединяемому сущему?

Если взять единое как таковое — то есть по определению оно не имеет частей, значит, не имеет границ, пределов (оно беспредельно или неопределенно ); значит, не имеет фигуры; значит, не имеет места (положения); значит, не покоится и не движется; значит, не есть ни в пространстве, ни во времени, ни в отношении к себе, ни в отношении к другому... — «но возможно ли, чтобы нечто было причастно бытию иначе, нежели одним из этих способов?» — значит, единое как единое не есть? Значит: единое есть не как единое, как не единое, как многое. Элементарная форма этого парадокса: единица есть как двойка и (дополним) двойка (многое) есть как единица. Это невозможное тождество и есть апория бытия. Единое, поскольку оно полагается существующим, не может мыслиться как единое. Это единое-плюс-иное, единое, имеющее место, положение. Тут мы оставим Платона с его «Пар- менидом» и обратимся к Аристотелю.