БЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ

Есгь на языке Гомера и Аристотеля необычайно емкое слово — метаморфозы. Оно, как греческая губка, впитало огромное идейное и образное богатство. В нем и диалектика Гераклита с учением о вечном движении и изменении, и едва ли не основная линия античной мифологии с ее чудесными превращениями людей в животных, в растения, в камни и, наоборот, с очеловечиванием животного мира и мертвой природы.

Превращение Рима из италийского государства в мировую державу произошло с ошеломляющей стремительностью, не имевшей прецедента в античном мире. Греческий юноша-эфеб, воспитанный в убеждении, что исконными врагами и поработителями его родины являются македонские цари, мог без должного внимания отнестись к известиям о развертывавшихся на полях Италии жестоких сра-жениях между римлянами и карфагенянами, ведомыми полководцем Ганнибалом. И менее всего он мог ожидать, что Рим, истекая кровью, ввяжется в греческие дела и, разгромив Македонию, объявит себя освободителем Эллады 097 г. до н. э.). Весть о полном разгроме р^^мгами огромной армии сирийского царя Антиоха Великого (190 г. до н. э.) могла вызвать у того же наблюдателя, едва прожившего четверть века, удивление и некоторое смятение. Присмотревшись к своим «освободителям», тот же грек уже сочувствовал ничтожному македонскому царю Персею и радовался его первым победам над римскими легионами (169 г. до н. э.). И вот его, едва вступившего в расцвет жизненных сил, уже гонят вместе со 150 тысячами товарищей по несчастью в римское рабство (167 г. до н. э.). Если же ему повезет, он окажется в числе тысячи заложников, бессрочно взятых в Италию и лишенных родины.

Рим был подготовлен к борьбе с Карфагеном и эллинистическими монархиями в военном отношении, но далеко отстал от них в збласти культуры.

Вслед за трагедией народов, лишенных самостоятельности и насильственно втянутых в орбиту великодержавной политики Рима, наступила трагедия самой римской гражданской общины. Огромность добычи оказалась непосильным грузом для свободных земледельцев Италии. Вытесняемые рабами, они нахлынули в «вечный город», чтобы там существовать за счет подачек богатых людей и рабовла-дельческого государства. Использование этой массы выброшенных за борт свободных граждан в политической борьбе, а затем и в междоусобицах, привело к невиданным по длительности и жестокости гражданским войнам (Ьеііа civilia) 91—30 гг. до н. э.

Гражданские войны подготовили наиболее крупную метаморфозу, которую современные исследователи с полным для этого основанием именуют «социальной революцией» '. Она была направлена против отношений собственности, связанных с господствующей политической формой — городом-государством (полисом). Движущей силой революции были широкие массы италийского населения, поставленные в неравноправное положение по сравнению с римскими гражданами.

1 У т ч е н к о С. Л. Кризис и падение Римской респуб^жи. М., 1965, с. 23 и сл.? тически зависящий от воли главы государства. Превращение римской арИСтократической республики в монархию произошло почти незаметно для современников этого переворота, поскольку ни Цез^Е^ ни Август не ликвидировали старых республиканских институтов, а, подчинив те себе, ограничили их юрисдикцию маловажными, хотя и внешне почетными сферами.

Какую же роль в изменившемся римском обществе играла историография? Создатели нового политического режима понимали значение истории как сильнейшего идеологического оружия и осуществляли контроль над людьми, занимающимися историей, одно-временно оказывая им материальную и моральную поддержку. Перед публикацией каждой из книг своей монументальной «Истории ОТ основания Рима» Тит Ливий, первый профессиональный историк, знакомил с нею Августа, который осуществлял общую цензуру и давал отдельные практические советы. Совегы превращались в реко-мендации, когда речь шла о современности. Из 142 книг истории Ливия 22 были посвящены времени Августа, и он, будучи в них главной фигурой, естественно, желал выглядеть в наилучшем свете. Подобная ситуация оказалась для римской историографии новой, ибо раньше историки были свободны как от поддержки, так и от контроля.

Новыми были и трудности, возникавшие у историков при освещении исторических событий. Ранее политическая история была публичной — решения принимались в сенате, где мог присутствовать и историк, если он был сенатором, и в народных собраниях, где происходило голосование. Со времени же Августа история стала «тайной», ибо не были известны пути, которые проходило решение, принятое в императорских спальнях и кабинетах, до того, как его предлагали сенату.

Существенным обстоятельством, свидетельствующим об изменении общественного положения историков, являются факты их преследования властями. В 25 г. н. э. Кремуций Корд был обвинен в том, что в написанном им историческом труде он хвалил убийцу Цезаря Брута, а другого убийцу Цезаря — Кассия назвал «последним республиканцем» (Тас. Апп., IV, 34). Опасаясь казни, Кремуций Корд покончил жизнь самоубийством, а его труд по специальному решению сената был сожжен.

225

Результатом подобных преследований было, по мнению Тацита, то, что «деяния Тиберия и Гая, а также Клавдия и Нерона излагались лживо, а когда их не стало,— под воздействием оставленной ими

8 Заказ 2007

по себе еще свежей ненависти» (Тас. Апп., 1, О. Противопоставляя себя этим историкам, имена которых он не счел нужный называть, Тацит обещает «повести в дальнейшем рассказ о принципате Тиберия и его преемников без гнева и пристрастия» (Тас. Аnn., I, 1).

Опущенные Тацитом имена историков, живших при преемниках Августа, моГут быть восстановлены. Это помимо названного Кремуция Корда Аррунций, Ауфидий Басс, Тиберий Фенестелла, Веллей Ш- теркул, Сенека Старший; произведения же их утрачены, за включением одного, принадлежащего Веллею Патеркулу. Это единственный документ эпохи, которую мы, вслед за Тацитом, можем назвать периодом упадка римской историографии. Нетрудно понэть почему современных исследователей исторической мысли древности привлекают такие корифеи, как Полибий, Саллюстий, Ливий, Тацит, и мало интересует Веллей Патеркул. Но в развитии историографии как процесса нет ни лакун, ни второстепенных явлений. Эпоха упадка заслуживает такого же пристального внимания, как период подъема.