АМЕРИКА И РАВЕНСТВО

Никто не сомневается, что Американская мечта существует. Сами американцы постоянно напоминают об этом. О ней твердят в своих речах политики, о ней говорится в трудах историков, в патриотических декларациях и поэтических радиокомпозициях.

Но давайте взглянем на проблему с другой стороны. Давайте припомним два обстоятельства, о которых часто забывают за пределами Соединенных Штатов, но никогда— в самой стране. Первое: Соединенные Штаты возникли вследствие революции, не просто отпадения колонии от метрополии, но настоящей революции, в ходе которой со всем, что внушало отвращение прогрессистам XVIII столетия, было покончено, а все, что они одобряли, было воплощено в жизнь (и наши американские друзья из чувства справедливости могли бы не забывать, что в Англии у них было немало сторонников). А второе обстоятельство заключается в том, что, по мнению отцов- основателей и их потомков, революция выполнила свое предназначение — свершилась полностью.

Мы знаем, как далеко ушла Америка. Теперь это, конечно, богатейшая страна и самая устрашающая сила на свете. И в мирное время, и в войну нельзя безнаказанно оспаривать ее силу. Она владычица планеты. Сто лет назад, когда Диккенс путешествовал по Америке, было очень смешно видеть, как эти неотесанные, хвастливые, беспрестанно сплевывающие янки с гордостью показыва-ли свои жалкие, маленькие городишки со звучными греческими названиями. Теперь настала их очередь смеяться. Мечта мятежных плантаторов, фермеров и охотников, мечта эмигрантов, потевших в трюмах океанских кораблей, воплотилась в действительность. Похоже, Джефферсон и Линкольн, Эмерсон и Уитмен оказались пророками. Народ, храбро провозгласивший, что все люди созданы равными, опередил тех, кто считал его горсткой новоиспеченных колониальных идеалистов. В конце концов этот народ даже спас от саморазрушительных сил Европу, которая так часто над ним насмехалась. Да, действительно, у американцев есть основания для самодовольства.

Все сказанное помогает уяснить то в американцах, что поражает большинство не-американцев, уяснить, как уже отмечал Бертран Рассел, разницу между патриотизмом нашим и американским. Наш патриотизм — нечто главным образом биологическое, инстинктивное, подсознательное. Американский патриотизм носит идеологический характер, он -«—производное от сознания, от умения рассуждать. Для нас, по словам Рассела, «собственная страна — родина, для американцев — Град божий на Холме».

Этот патриотизм объясняет также странное смешение у американцев — политиков, журналистов и общества в целом — узконационалистических интересов и благотворительного идеализма. Все они служат идее и своей стране. Во имя этой идеи они готовы в случае необходимости совершать жестокие поступки, но так как их идея выражена в возвышенных формулировках и знакомых с детства сентенциях, американцы должны быть на высоте понятий, связываемых с альтруизмом и преданностью идеалу. Это обстоятельство помогает также уяснить, почему среднему американцу не нравится Советская Россия. Дело не только в противостоянии капитализма и коммунизма. Это противостояние революции старой, выполнившей свою миссию, и революции новой. Раз существует американская революция с ее великолепной Мечтой, которая вызвала к жизни такой положительный и выгодный американский образ жизни, то к чему нам еще некая русская революция на новый лад, совсем не похожая на нашу? Коммунизм отвергает Американскую мечту, смеется над американским образом жизни, поэтому средний американец относится к коммунизму враждебно. И в этом его нередко поощряет большой бизнес. Правда, необходимо помнить, что многие американцы относятся с недоверием к большому бизнесу, но при этом все же недолюбливают и коммунизм в силу преданности своей собственной американской революции, наследниками которой они себя считают.

Об этом свидетельствует и популярная американская литература, для которой Мечта о равенстве всегда была священной. Литература тоже продвигалась на Запад

вместе с Мечтой и снова и снова рассказывала все ту же историю о человеке с Востока, который где-то на границе Дикого Запада открыл для себя немеркнущие американ-ские ценности. Или же в популярных романах повествовалось о замечательном, честном демократе с Запада, который, оказавшись среди высокомерных и утонченных бездельников в каком-нибудь из восточных штатов, задавал им хорошую взбучку к их же собственной пользе. Даже самый плохонький сегодняшний вестерн с его надоевшими ковбоями и шерифами чем-то подспудно обязан этой изначальной идее осуществленного общественного равенства. Однако по мере заселения Запада тем американским романистам и драматургам, кто все еще верил в Мечту, приходилось уже оставаться дома и сражаться за нее в родных краях. Им пришлось, образно говоря, открывать новый Запад — в трущобах Ист-Сайда или на пораженных бедностью фермах. Неимущий молодой человек, настоящий американец, появился в этих поздних романах и драмах, чтобы бросить вызов богатым и могущественным, консолидировавшимся в господствующий класс. Затем героем американской литературы стал иммигрант, который, не владея английской речью, тем не менее лелеял в сердце Мечту. Но к концу первой мировой войны ситуация весьма осложнилась. В шумные и бесшабашные «двадцатые» писатели, защищая простую и здоровую Мечту, обрушились на безудержную тягу к материальному преуспеянию и чрезмерную стандартизацию жизни. В первой половине тридцатых, в годы Великой депрессии, писатели открыли для себя Маленького Человека, живущего -на пособие и не имеющего перспектив получить работу. Равенство его стало казаться весьма сомнительным. Прежний оптимизм уступил место чувству безысходности и горечи. Когда же диктаторы в Европе стали произносить речи и вооружаться, «американский образ жизни», опираясь на здравый смысл, принял облик «нового курса» и стал любимой фразой в народе.

Старого Света, великих ученых, писателей и музыкантов, бежавших сюда от фашизма и грядущего краха Европы. В «Поступи времен», фильме, снятом на эту тему, «Голос Времени» горделиво вещал: «Сотни гениальных и талантливых европейцев прибыли в Новый Свет в надежде — как до них другие иммигранты — приобщиться к животворному потоку, имя которому—Америка». А немного погодя тот же голос убеждал, что эти поздние пришельцы вкупе с более ранними «прибыли в Америку, чтобы начать новую жизнь и обрести, каждый своим путем, Американскую мечту», но интонация была совсем другая, ничего общего не имеющая с тем тоскливым смятением и чувством безнадежности и поражения, которые звучали в начале тридцатых. И вот уже писатели, поэты, публицисты, радиокомментаторы, словно ослепленные и зачарованные блеском Мечты, воспевают, как сотня маленьких уитменов, новое видение Америки. Небывалый, неземной свет любовно покоится на обычной аптеке или заправочной станции. Любой полицейский, водитель грузовика, женщина в магазине, девушка на свидании с солдатом приобрели благодаря им какое-то дополнительное, мистическое значение. Все они—участники эпического священнодействия: американский народ на американской улице разговаривает американским языком об американских делах—вот что такое американский образ жизни.

Война уже застала американцев в этом возбужденно- самодовольном настроении и усилила его. Все, что делалось, свершалось под немеркнущим светом Мечты. Сво-бодные и равные американцы, тысячи рядовых персони-фицировались в одну-единственную героическую фигуру солдата, «джи-ай» Джо, который лучше всех на свете. Будем справедливы: Джо отправился на край света и хорошо воевал там, как и подобает этому замечательному парню. Мы все многим ему обязаны и должны быть ему благодарны. Его самого не в чем упрекнуть, однако атмосфера, окружающая его в собственной стране, в фильмах и журнальных рассказах, весьма специфична, по временам сентиментальна до приторности и почти истерична. Такое впечатление, что привычное, старое, вполне благожелательное отношение к солдату уже недостаточно хорошо, и следует этот символический образ накачать под высоким давлением. Бедный парень едва успевает облачиться в солдатскую форму, а мы уже видим, как он умирает от ран или покоится в одинокой могиле далеко-далеко от дома. Я, наверное, прочел с десяток таких рассказов в американских журналах, издатели которых в совершенстве изучили вкусы своих читателей. В этих рассказах не то что ранение — самое мимолетное участие в боевых действиях изображается как хождение по мукам. Вот Джо покинул наконец ад под радостные клики земляков: «Привет, Джо!», и эти слова звучат как пароль на вход в волшебную страну равенства, вознесшуюся над дымящимися и пахнущими серой безднами преисподней. Но как бы демократично ни звучали эти приветствия, такая атмосфера совсем не соответствует ситуации: простой, рядовой гражданин выполняет свой прямой, само собой разумеющийся долг.

Разница в интонации между английскими и русскими фильмами о войне, с одной стороны, и американскими—с другой, в высшей степени примечательна. Частично это можно объяснить тем, что война шла так далеко от Америки, но, полагаю, это объяснение недостаточно. Причина была еще и в том, что война разразилась тогда, когда струны, на которых исполнялись гимны во славу Мечты, и медь оркестра, трубившая в честь американского образа жизни, звучали оглушительнее, чем прежде. Конечно, в этих славословиях была доля истины, но тем не менее звук был слишком форсирован, а в гимнах слышалось такое сознание собственной незаменимости, такой восторг, что они казались не совсем искренними. Впрочем, возникавшие сомнения умело и осторожно заглушались. Однако истина всегда спокойна. Когда мы в чем-то абсолютно уверены, мы не вопим в экстазе, не восклицаем, не топаем ногами.

Большинство людей склонны к добру. Думаю, что американцы, хотя их теперешнее состояние может быть опасно и для них самих, и для окружающих, в основе своей тоже народ хороший. Об этом свидетельствует, как мне кажется, самая суть их Мечты—непритязательное видение будущего, простое, наивное и доброжелательное. Вот человек возвращается наконец в свой городок, где он провел детство и где все знают, кто он и что он. «Привет, Джо!» — говорят ему, широко улыбаясь. И он разгуливает по улицам, болтает со стариками соседями, иногда ходит на рыбалку и в простой рубашке с короткими рукавами садится играть в покер с Доком и другими парнями. В сердцевине Американской мечты лежит именно этот символ—возвращение домой человека, который оправдал свое назначение, и мотив сей звучит бесконечно. Это — возвращение к простым радостям мальчишества, к тому, что легко дается, незамысловато, исполнено теплых дружеских чувств. Это как бы вечный День благодарения. Это — побег из одной Америки, такой мрачной, запутавшейся, что вынести жизнь можно лишь напившись до упаду, в Америку иную, ту самую истинную Америку, о которой мечтали Джефферсон и Линкольн, Уитмен и Твен,— Америку провинциальную, простую, ясную, освещенную утренним солнцем, где люди знают, что созданы равными, что они навсегда порвали с тиранией Старого Света, и где деревья на западной границе, сияющие осенним золотом, не имеют ничего общего с увядающими лесами прежней Родины. Даже турист может уловить видение такой Америки — мне это известно по собственному опыту. Но это видение недолговечно, ведь это не подлинный американский образ жизни. Это—Мечта, разумеется добрая мечта, и только народ, еще не испорченный в душе, может следовать за ее звездой. О свободе американцы говорят и пищут так же много, как и о равенстве, но часто это лишь слова, привычка, послеобеденная болтовня— « греп». У них нет такого же искреннего желания обрести свободу, как равенство. Они не стремятся к ней так упорно, как англичане. Мнение, что американец располагает самой большой свободой в мире,— величайшее заблуждение. (Обратите, кстати, вни-мание, как журналисты, по тридцать лет исполняющие приказы Уильяма Рэндолфа Херста, издеваются над русскими журналистами, якобы пишущими по указанию Коммунистической партии.) Это американское заблуждение идет из далеких времен. Американская революция освободила людей от гнета и тирании, характерных для Европы XVTII века. Однако слишком многие из американцев воображают, что положение не изменилось и ничего не произошло с тех самых пор, когда Джефферсон набросал черновик Декларации независимости. Этим часто пользуются беспринципные политиканы вроде мэра Чикаго Томсона, который имел обыкновение утверждать, что никогда-никогда не позволит королю Георгу V вмешиваться в дела города. Он, однако, ни словом не обмолвился о гангстерах, которые распоряжались жизнью граждан Чикаго. Мэр Томсон по разным понятным причинам предпочитал вести баталию двухвековой давности и притворяться, что ГеоргУ — это Георг III. Мне могут возразить, что безответственная чепуха, которую нес Томсон, совершенно нетипична. Но дело не только в том, что он -доводил до абсурда весьма распространенную точку зрения. Он при этом ни на миг не забывал, что большинство избирателей еще в школе выучили все относительно Войны за независимость и с тех пор не слишком много размышляли о проблемах общественной жизни. Этот трюк часто удается.

Тысячи речей, которые держали и держат реакционные американские общественные деятели, начинаются с декларации, что свобода существует только в Соединенных Штатах,— тем удобнее им потом требовать расследо-вания так называемой «антиамериканской деятельности». Подобные инквизиторские настроения не очень-то свидетельствуют в пользу истинного свободолюбия. Если американец не смеет критиковать американский образ жизни, значит, этот образ жизни не означает настоящей свободы. То, что считалось свободой в 1776 году, может не иметь с ней ничего общего в 1946-м. Можно освободиться от того, что посягало на свободу раньше, и в то же время этой свободе могут угрожать опасности более злободневные. Например, одно из самых важных завоеваний свободы — право ученого наставлять в том, что он считает истиной; это право—одно из главных завоеваний человечества в вековой борьбе за освобождение. Но контроль, осуществляемый в® многих американских университетах со стороны попечителей-бизнесменов, которые часто решают, чему нужно, а чему не нужно учить студентов, есть серьезный вызов свободе. Опять-таки если газеты, журналы и кино все больше подпадают под власть небольшой группы сверхбогачей, которые склонны лелеять свои предрассудки, тогда свобода слова других общественных групп прискорбно ущемляется. Есть и иные виды цензуры, помимо тех, которые являются прерогативой самовластных государственных учреждений и политической полиции (и американцы весьма гордятся тем, что от них они защищены конституцией). Однако коммерческие интересы, нити которых сосредоточены в руках богатых и сильных, часто оказывают давление, которое, по существу, исполняет те же функции, что и цензура. И это давление тем опаснее, что цензурой его не считают. Всего этого не предвидели в XVIII веке, и в официальных документах на сей счет ничего не сказано.

Но в наши дни все это существует. В теории со свободой может быть все в порядке, но на практике ее трудно бывает осуществить. Если, к примеру, вы живете в обществе, где никто вас не берет на работу, потому что вы рьяный сторонник социализма и соседи поэтому неодобрительно относятся к вашей жене, а местные лавочники грубят ей, если детям вашим достается в школе, если двери всех учреждений закрыты перед вами, тогда свобода исповедовать те политические взгляды, которые вы желаете исповедовать, становится весьма рискованной. Частые рассуждения об американском «праве личности» означают в большинстве случаев свободу действий для оборотистых богачей, которым дела нет до нужд и чувств остальных членов общества. Этот их «исконный» индивидуализм ничего общего не имеет с настоящей личностной ценностью, которая обычно связы-вается с понятием свободы. Напротив, этот индивидуализм не очень-то в ладах со свободой. Что же касается провинции, то тут серьезным орудием общественного давления, помимо индивидуальной воли, могут быть различные местные предрассудки. Почва для этого подго-товлена. После Гражданской войны, когда стране требовалась дешевая рабочая сила, в Америку прибыло около сорока миллионов иммигрантов из разных стран Европы, и надо было как можно скорее американизировать вновь прибывших. На них поспешно пригонялось одно и то же платье, сработанное по американским меркам. Это и был американский образ жизни, и все прежние шведы, немцы, итальянцы, поляки, евреи должны были научиться жить по этим меркам. Поэтому дети и внуки иммигрантов, естественно, должны были рассматривать американский образ жизни не как один из многих, не как национальное явление, но как образ жизни, единственно возможный для приличных людей.

Большая часть произведений американской литературы, особенно в двадцатые годы, содержала протест против чрезмерной стандартизации бытия, тирании об- щепринятости (« Бэббит» — великолепный образец этого рода литературы). Следует сразу же сказать, что американцы являются (или были до недавнего времени) своими самыми суровыми и язвительными критиками. Снова и снова их писатели и наиболее проницательные мыслители делают мишенью это обожествление прогрессивной пошлости, эти нападки посредственности на все лучшее и попытки втиснуть в русло общепринятого все выдающееся и неповторимое. Своеобразный горький юмор — характерный и весьма ценный вклад американских писателей в сокровищницу мировой культуры, и юмор этот не что иное, как жестокая издевка над тираническим и самодовольным кодексом морали и поведения. Это— произведения авторов, которые чувствуют себя до глубины души возмущенными тем, что видят, но придают своему возмущению шутливый характер. (Вспомните, например, источающие яд и горечь рассказы популярного юмориста Ринга Ларднера.) Да, Америка со своим торжествующим образом жизни — страна богатая, могущественная, во многом достигшая блестящих успехов, но в то же время это страна разочарования и цинизма, безразличная и черствая к неудачникам.

Да, человек имеет здесь полную возможность проявлять неудовольствие, его никто не заставляет быть оптимистом, если он того не желает. Да, здесь в области литературы, журналистики, драматургии и (меньше) кино свобода утвердила себя в значительной степени, и американцы имеют основание говорить об этом. Писатель и его коллеги из смежных областей искусства еще обладают правом бороться за права личности. Но когда к писателю приходит неимоверно льстящий самолюбию успех, в действие запускается механизм неофициальной цензуры, и спустя десять лет после дебюта многие блестящие молодые американские мятежники бросают оружие и сдаются в плен Голливуду или журналам, которые рекламируют американский рай. А средний американец, для которого столь искусно трудятся и Голливуд, и эти журналы, даже не помышляет о свободе в настоящем смысле слова. Такого среднего американца прекрасно характеризует его словарь: он не желает «высовываться», он хочет быть как «вся прочая банда», «нормальным парнем», а это доказывает, что Америка вовсе не испытывает страстного стремления к свободе, но главным делом почитает равенство. «Нормальный парень» равен другим «нормальным парням». Мечта, этот огромный, расплывчатый в очертаниях, завораживающий воздушный шар, крепко привязана к исторической фразе «все люди созданы равными», но сейчас не XVIII столетие и Соединенные Штаты уже не союз сражающихся колоний- общин, откуда пионеры уходят на Дикий Запад. Уже невозможно уйти на Запад и там обрести подлинную

Америку во всей ее первозданной чистоте. Фронтира не стало. Гигантские тресты, контролирующие судьбы целых армий трудящихся, заменили крошечные предприятия, которые существовали во времена Джефферсона. В XVIII веке думали, что наша экономика существует сама по себе, но тогда, наверное, так и было. Теперь, создав гигантские и сложные механизмы производства и потребления и почти поглощенные ими, мы находимся в полной зависимости от экономики. В наше время человек, исключенный из процесса производства в современном индустриальном обществе, ничем не отличается от человека средневековья, изгнанного из своей общины. С другой стороны, богатый американец, руководящий жизненно важной отраслью производства, обладает более действенной властью, чем большинство европейских лордов и баронов, которых отвергала Америка эпохи революции. Если наша жизнь подчинена прежде всего законам экономического развития—а не надо быть марксистом, чтобы это признавать,— то мечтать о равенстве и одновременно принимать как должное хаос современной экономики, порождающий вопиющее экономическое неравенство в обществе,— значит готовить себе серьезное поражение. Эта проблема особенно характерна для Америки. Страна использует весь потенциал своей старой революции, чтобы преградить путь всем новым. Так как у нее уже была революция, в других она не нуждается. Образ жизни установлен, и другие социальные порядки рассматриваются не как возможный путь решения проблем, а как вызов американскому образу жизни. Но если в Америке не произойдет еще одной революции, она не сможет сохранить настоящую верность духу революции прежней. В настоящее время действительность противоречит Мечте. Американцы сейчас не ближе к достижению подлинного равенства—равенства в духе критериев XX, а не XVIII столетия,— чем народы многих других стран, причем иногда граждане этих последних могут продемонстрировать большую степень фактического равенства, чем Америка. Это верно, что некоторые старые социальные различия в Америке исчезли, но появились новые, например бессмысленный снобизм по поводу приобретения автомобиля новейшей модели и тому подобное. (Значительная часть американских р'оманов с неудовольствием констатирует эти новые социальные различия и признаки неравенства.) Однако гораздо серьезнее пугающее неравенство в обладании реальной властью. Среди свободных и равных американских граждан есть люди, которые живут не многим лучше, чем средневековые крепостные, а есть и такие, кто в материальном отношении не уступает баронам и принцам. Ни в одной другой стране не приходилось мне слышать столько историй, рассказываемых вполголоса о могуществе и беспринципности богачей, как в Америке. И если некто может купить почти все, включая и то, что в других странах не продается,— я имею в виду не только материальные ценности, но и некоторые необычные услуги,— а другой не может купить почти ничего, то их равенство — просто циничный фарс. Но и это не самое худшее. Время, как любят говорить американцы, шествует вперед. Америка так же подчинена историческому процессу, как и остальные страны. Однажды ее спас политический гений Рузвельта, который оздоровил Мечту и подправил экономический механизм страны. Теперь, в послевоенном мире, который поворачивается в сторону социализма, Америка все еще топчется на позициях своей давно свершенной революции XVIII века и ежедневно демонстрирует неприязнь к любым коллективным усилиям. Ее сегодняшнее настроение свидетельствует об ужесточении позиции, которое можно выразить словами генерала Гранта: «Я выбью их отсюда, даже если для этого потребуется целое лето». Неприязнь к социалистическому пути решения проблем наряду с угрозой непрекращающихся трудностей с ис-пользованием рабочей силы и растущей безработицей могут качнуть страну к своеобразной, фашистского толка, экономической политике, в результате которой утвердится, если не в теории, то на практике, еще более ужасающее равенство. И псевдомистическая трактовка американского образа жизни, подкрепленная сознанием национальной военной мощи, по всей вероятности, будет способствовать этой эволюции в ложном направлении. Таким образом, величайшая демократия в мире может стать самым непримиримым врагом развивающейся идеи подлинной — политической, экономической и социальной— демократии, идеи, обладающей огромной освободительной силой. Тогда американская Мечта о равенстве, такая простодушная, невинная и добрая по сути своей, как и сами американцы, будет утрачена, а мир в результа-те этой потери станет еще опаснее и страшнее.

8—1736 225 Все это может случиться, но надеюсь, не произойдет. Американцы — хорошие люди, еще не испорченные жадностью и страстью к господству. Открыть новые общественные границы взамен старых, географических, ликвидировать разрыв между Мечтой и действительностью им мешает прежде всего их доктринерский педантизм, который цепляется за явно несовершенные формулировки XVIII века, а также самодовольство общества, которому слишком часто льстят его политики и пресса. Пусть душа американцев останется прежней, им следует только перейти, так сказать, к другому окну, с более широким обзором. Американцы — все еще дети своей некогда славной революции. И Мечта о равенстве ими еще не утрачена. Она все еще преследует их, она сродни их общему заветному желанию вернуться домой, к себе, прежним, и жить просто, дружить с соседями и не участвовать в конкурентной гонке, выбиваясь из сил. А нас этот американский опыт учит прежде всего не тому, как ускорить производственный процесс и все упаковывать в пластик, или изрядно надоевшей чепухе с молниеносным рекламированием и сбытом, но тому, как хорош теплый, дружеский, человеческий тон общения, который звучит в словах: «Привет, Джо!»

1946