ЯЗЫК И ГЕОГРАФИЯ

Хиггинс. По выговору нетрудно сразу отличить ирландца от йоркширца. Но я могу с точностью до шести миль определить мес­то рождения любого англичанина.

Б. Шоу. Пигмалион

Знаменитый исследователь русской народной речи, писатель и языковед-самоучка Владимир Иванович Даль писал полтораста лет тому назад: «Кто не

узнает, при первой речи, уральского казака по резкой скороговорке его; дон­ца — по особенной примеси южнорусского говора; курянина — по мягкому окончанию третьего лица; воронежца — у которого нет среднего рода, а пла­тье, яйцо и седло — она и эта?..

В. И. Даль первый выделил три основных наречия, распространенных на европейской части России: северновеликорусское («велико» — в отличие от «малорусского», или «малороссийского», как раньше называли украинский язык) — окающее; южновеликорусское — говорящие на нем акают, произно­сят особенное г (лингвисты называют такое г фрикативным), и средневелико-русское, в котором есть черты и от первого (например, г взрывное), и от второ­го (аканье). На севере: голова, а на юге: уълава или устава, в Курской области идеть, нясу, а во Владимирской идёт, нёсу и т. п.

Но ведь В. И. Даль писал о том, что было полтора столетия назад, скажет читатель. Ничего удивительного нет в таком речевом разнообразии, если учесть, что Россия почти сплошь была неграмотная, что темнота была и в прямом и в переносном смысле: не было электричества, поезда только-только начинали ходить, почта доставлялась на лошадях, многие науки были еще в зачаточном состоянии, а на многие и намека не было. При отсутствии хороших средств связи и сообщения, при необразованности и темноте народа вполне естествен­но, что говор одних мест сильно отличался от говора других.

Да, действительно, теперь все иначе: всеобщая грамотность, доступность образования, кино и телевидение, скоростные поезда и самолеты, развитие наук и многое другое — это факторы, бесспорно влияющие на стирание речевых различий, подобных тем, о которых писал В. И. Даль.

И все же эти различия сохраняются и в наше время. Почему? Да потому, что язык изменяется гораздо медленнее, чем общество: за последнее столетие в России произошли две буржуазные и одна социалистическая революция, от­гремело несколько войн, две из которых — Первая и Вторая мировые войны — изменили не только наше общество, но и весь мир, создались и достигли рас­цвета целые отрасли знания и производства, планета не раз изумлялась успе­хам, достигнутым советскими людьми... А русский язык — в сущности тот же, каким писали Лев Толстой и Чехов.

Конечно, в нем, как и в обществе, произошли перемены; социальный по самой своей природе, язык, разумеется, не мог оставаться не затронутым всей этой массой изменений и новшеств. Но языковое обновление не эквивалентно сдвигам в области социальной действительности. И это вполне естественно:

ведь устойчивость языка — одно из очень важных его достоинств, обес­печивающее взаимопонимание людей разных поколений, преемственность на­циональной культуры.

Медленно изменяется не только язык литературный, общеупотребительный, но и местные говоры. Правда, темп эволюции говоров в наше время выше, чем темп перемен, происходящих в литературном языке. Это понятно: ведь говоры испытывают сейчас сильнейшее воздействие языка книг, печати, радио, телеви­дения. Недаром специфическая местная манера речи больше свойственна стар­шему поколению жителей современной деревни, а деревенская молодежь все активнее и со все более раннего возраста приобщается к литературному языку.

Но не следует забывать, что местные речевые особенности — закономерное и исторически неизбежное явление языкового развития. Многовековое терри­ториальное, хозяйственное и культурное разобщение русского крестьянства (а если обратиться к истории других народов,—то и не только русского), разбро­санность сел и деревень по громадной территории — вот причины обособле­ния отдельных областей национального языка, которые лингвисты называют местными диалектами, или говорами.

Крестьяне каждой местности имели свои привычки в хлебопашестве и ухо­де за скотом, свои обряды и традиции, даже особый склад души, характера — и свою речь, отличную от речи других мест. Все это составляло культуру в изначальном смысле этого слова. И человек, живший в определенной местно­сти, не ведал, что где-то говорят иначе, что его речь может показаться кому-то странной и неправильной. А когда попадал в другие места — ехал в дальнюю деревню покупать лошадь или в город за «товаром»,—то убеждался в неедин­ственности своей речевой манеры.

До революции жители разных губерний даже пародировали особенности речи друг друга: — С Масквы, с пасада, с калашнава ряда, — высмеивали северяне-«окальщики» москвичей за их акающий выговор. А эти тоже не оста­вались в долгу и дразнили окающих владимирцев так: — Болого (т. е. благо, хорошо) в Володимере стакан испить — голова болит.

Те и другие вместе подшучивали над «мягкой» речью рязанцев и тамбов-цев: — Ен ходить, гуляить, батькю паминаить.

Специфические свойства речи всегда невольно привлекают к себе внима­ние слушателя, в особенности если слушатель — носитель одного диалекта, а говорящий — носитель другого, непохожего на первый. То же самое происхо­дит при столкновении литературной манеры речи и диалектной или просто­речной. «По-деревенски» говорящий человек может встречать ироническое или даже пренебрежительное отношение к себе среди горожан, в особенности сре­ди тех, кто сам еще только начал переучиваться с деревенского говора на го­родской и осознавать диалектную речь как «некультурную», «неграмотную».

Но заслуживает ли эта речь пренебрежения или хотя бы насмешки? Ни в коей мере. Ведь это не только «таперича», «чаво», «ентот», «свежая пива» и подобные слова и выражения, которые так резко отличают местные говоры от общеупотребительного языка. Это и богатство, разнообразие и яркость диа­лектного словаря, емкость смысла многих слов, точность наименований, жи­вая образность крестьянских выражений и оборотов.

Именно отсюда, из народной речи черпали выразительные средства лучшие русские писатели, именно этот источник питал и питает речь образованных слоев общества — литературную.

Пушкин говорил о необходимости для писателя обращаться «к свежим вы­мыслам народным и к странному просторечию, сначала презренному».

Кто не знает сейчас слов колдобина, окладной дождь, пороша! Когда-то они бытовали только в говорах. Писатели сделали их общим достоянием.

Немало диалектных слов ввел в литературное употребление И. С. Тургенев. В «Записках охотника» то и дело мелькают местные орловские слова и выра­жения с комментариями самого автора: дощаник — плоская лодка, сколочен­ная из старых барочных досок; колдобина — глубокое место, яма в пруду или реке; сугибель — крутой поворот в овраге; бэчило — глубокая яма с весенней водой, оставшейся после половодья, которая не просыхает даже летом; бирюк — человек одинокий и угрюмый; гляделки: «я никогда не видывал более проница­тельных и умных глаз, как его крошечные, лукавые "гляделки" (орловцы назы­вают глаза гляделками, так же как рот едапом)».

Только за последние полвека в литературный обиход через художественные произведения или газетную публицистику попали такие выразительные слова, как глухомань, новосел, баламут, ушанка, обеднять, морока, замшелый, отгул, показуха, умелец и др.

А многие диалектные слова, знакомые нам по художественной литературе, еще не стали общеупотребительными, да, может, и не станут никогда: писа­тель мог использовать их для целей, обусловленных характером данного про­изведения, его стилистикой, эстетическими задачами.

Например, у Л. Толстого в «Казаках» читаем: «...дня два тому назад прибе­гал от полкового командира казак с цыдулкой». К каждому из выделенных слов Лев Николаевич сделал примечания: «Прибегал значит на казачьем наречьи "приезжал верхом"» и «Цыдулкой называется циркуляр, рассылаемый по по­стам». В этой повести о казаках встречаются и другие местные, казачьи слова и выражения: сидеть — «караулить», лопнет — «выстрелит» и др.

Многочисленные — и какие меткие, выразительные! — обороты народной речи найдем мы у таких известных писателей XIX в., как Лесков, Мельников-Печерский, Г.

лей. Заточное место — пустынное, глухое, ослопная свеча — толстая, похо­жая на ослоп — дубину, сукнецо попрохувее — т. е. порыхлее, помягче, обмог-нуться после болезни — это из книг Н. Лескова. Лед-тощак — т. е. тощий, тонкий: заяц, собака бегут — не проваливаются, а охотник ломает лед и в воду; зачекотала сорока, скололись — т. е. спутались — собаки, грудок — неболь­шой костер, зазимок — начало зимы...— эти слова и выражения встречаются на страницах книг замечательного русского писателя М. Пришвина.

То, для чего у горожан одно название, в говоре имеет десятки имен. В осо­бенности разнообразны обозначения явлений природы. Вот, например, как на­зывается в разных местах России снегопад с ветром: бутора, кутйха, кутёль, кутерня, кутёрька, хурта, хурга, кужыль, кужелица, фиюз, рянда, завируха, путерьга, путень, пурган, сипуга, пульга, непогодь, кура, курево, курга, заку-руха...

Пешеходную дорожку, бегущую через луг, лес или просто протоптанную в снегу, одни называют тропа, тропка, тропина, тропица, трдпник, другие — стега, стежка, стеговйна, третьи —узяк, четвертые — ступень, ступня, ступ-ник, стопйнка, пятые — путёк, запутник и т. д.

Такое многообразие названий — даже в пределах одной местности — впол­не объяснимо: ведь называют эти слова то, с чем житель деревни сталкивается по многу раз в день. А сколько слов для обозначения хозяйственных построек, способов обработки земли, видов пастбищ, лугов, леса, как сложны отноше­ния по смыслу между этими разнообразными обозначениями: ведь именуют они то, что жизненно крайне важно, поэтому точность наименования имеет первостепенное значение. Одна деревня от другой может отличаться не разны­ми словами, а неодинаковостью смысла одних и тех же слов: в одном месте, например, жито — это хлеб вообще, в другом так называют только яровые хлеба, в третьем — хлеб в зерне, в четвертом — хлеб на корню и т.

О богатстве и многообразии диалектного словаря мы говорим совсем не в укор словарю других языковых сфер, например лексике литературного языка. Важно подчеркнуть своеобразие этого богатства: необычайную детализацию конкретных наименований. Отвлеченные же, абстрактные понятия легче вы­ражать на языке литературном, который имеет для этого средства не менее раз­нообразные, чем диалект, — средства для называния вещей.

Местные говоры как явление лингвистическое имеют определенные каче­ственные отличия от речи городской, от языка, на котором пишут книги, «ве­щают» по радио, т. е. от языка литературного.

Ученые, исследующие современные народные говоры, находят у них не­сколько специфических черт.

Это, во-первых, территориальная ограниченность. Говор распро­странен обычно на сравнительно небольшой территории. В Вологодской обла­

сти говорят на о, а в Рязанской акают и смягчают глагольные окончания: гля­дишь, красють, — чего вологодцы никогда не делают. В селах Белгородской и Липецкой областей говорят: трыва, выда (но травой, в вадё— все зависит от того, какой звук произносится под ударением), а в соседних с ними местностях этого не услышишь, зато услышишь другое: бяда, нясла и т. д.

В повести И. А. Бунина «Деревня» мужики говорят: это дело особая; выш­ла распоряжение; прямая сообщение; може, место какая выйдет — и, если знать особенности русских говоров, по одной этой языковой черте можно уга­дать, что действие происходит в средней полосе России, южнее Москвы, где-нибудь в Воронежской, Тамбовской или Орловской губернии.

Во-вторых, говоры имеют только устную форму существования (поче­му и называются они говоры, от слова говорить).

На диалекте не пишут, на нем только говорят.

— А как же сказки? — спросите вы. Ведь все мы в детстве слушаем сказки не только тогда, когда их нам «сказывают» бабушки, но и когда их читают вслух мамы и папы, а едва научившись разбирать буквы — сами начинаем ч и -тать их.

А былины? Ведь автор их — народ. Но пойдите в библиотеку да попросите сборник былин — вам сейчас же большой том предложат: вот и письменная форма народной речи.

А пословицы и поговорки? А частушки? А народные песни?

Выходит, что не только устно существует говор, диалект?

Нет. Книги, в которых вы можете прочитать сказки, былины, пословицы, песни, частушки, — это записи того, что имеет (или когда-то имело) хожде­ние в народе. Записи эти сделали не сами сочинители, а исследователи-фольк­лористы во время поездок и экспедиций по глухим деревням. Это отраже­ние — в букве, на бумаге — того, что по самой своей природе предназначено для слушания, а не для чтения, для передачи из уст в уста, а не для переписыва­ния.

Да и сам язык былин, сказок, частушек — не совсем тот, каким крестьяне говорят друг с другом. А часто и совсем не тот. Так, в былинах сохранились древние языковые элементы {оратай — т. е. пахарь, дружина хоробрая, раме­нье 'лес\ кушати, крестьяновати и т. п.), в сказках подчас используются сло­ва и обороты, неупотребительные в обычной крестьянской речи: жил-был в некоем царстве, в тридесятом государстве, путь-дороженька и др.

Даже частушка — уж на что живой и «оперативный» жанр устного народ­ного творчества, — и та отличается чисто языковым своеобразием:

Давай, дроля, помиримся Я бы помирилася,

Все бы старое забыла, На чего сердилася.

Я зале тку провожала, Пролила я много слез, На прощанье целовала То его, то паровоз!

Словами дроля или залетка ни одна современная живущая в деревне де­вушка в обычной речи не назовет своего милого, а если и назовет, то это явится своего рода заимствованием из «частушечного» стиля и получит ироническую окраску.

В народно-поэтическом творчестве — как и в творчестве писателя — язы­ковые средства выступают не только и не столько для сообщения чего-либо, сколько для выражения разного рода чувств рассказчика или певца, для созда­ния у слушателя особого настроения, для того чтобы нечто сказалось красиво и складно, как в обычной жизни не скажешь. «Язык фольклора — это диалект в его эстетической функции», — писал известный исследователь народ­но-поэтического творчества П. Г. Богатырев.

Подобно тому как в основе языка художественной литературы лежит обще­употребительный литературный язык, в основе языка фольклора лежит диа­лект. Однако в отличие от литературного языка, который бытует как в устной, так и в письменной форме, диалект, звучащий на деревенской улице и в час­тушке, в бытовой речи и в диалоге героев сказки, — это формы устной речи.

Третья характерная черта говоров заключается в том, что они обслуживают сравнительно узкую сферу общения — отношения людей в семье, в кру­гу односельчан. Поехал человек в город, и речь его меняется, так как он стара­ется подделываться под городскую речь, а если остается жить в городе, то не только подделывается, но и усваивает ее.

Да и не выезжая из родного села, житель деревни не всегда пользуется говором. Например, в школе и учителя, и ученики стремятся говорить не на диалекте, даже если и те и другие родились и выросли в этой местности. Дело в том, что в школе обучают русскому литературному языку, но в речи и учителей, и особенно учеников встречаются диалектные элементы. То, что усвоено сызмальства в семье, что закреплено постоянным общением с близ­кими и родными, составляет очень стойкий языковой навык. И даже если человек переучился — начисто забыл родной говор, усвоил литературную речь, остатки прежних речевых навыков таятся в его мозгу и вдруг оживают при встрече с матерью, с односельчанином, в обстановке родной деревни и отцовского дома.

Это очень характерно с точки зрения функции диалекта: он оживает именно в тех ситуациях, для которых предназначен, и «молчит» в ситуациях, которым диалектная речь противопоказана.

Иногда в качестве отличия говора от общеупотребительного языка, от речи литературной называют отсутствие нормы: говори как хочешь, никакие прави­ла и регламентации тебя не ограничивают.

В самом деле: никто ведь не создает диалектные грамматики, предписыва­ющие крестьянам говорить в строгом соответствии с их диалектом, никто не составляет словари «правильного» говора и диалектных «неправильностей».

Но вот что интересно.

Если вы, москвич или воронежец, приедете во владимирскую деревню, то вашу речь местные жители тут же отличат: «не по-нашему говорит», «не так», «неправильно». То же случится и с любым другим человеком, если он не из этих мест и, следовательно, речь его непохожа на оканье владимирцев.

Значит, в сознании говорящих на диалекте все-таки есть представление о том, какая речь нормальна с их точки зрения, привычна им, а ка­кая отклоняется от их собственной и, таким образом, является для них необыч­ной, «неправильной».

Каждый носитель диалекта, так же как и носитель общеупотребительного языка (есть у лингвистов такой не очень поэтичный, но — что делать? — необ­ходимый термин: носитель языка), с детства усваивает систему родного диалекта. Усваивает и пользуется им естественно и без усилий. В процессе речи не надо задумываться над каждым словом и выражением. Все другие но­сители этого диалекта, с небольшими индивидуальными вариациями, владеют теми же средствами и правилами. Это и есть норма говора: то, как говорят, как принято говорить в данном диалектном коллективе.

Норма незаметна до тех пор, пока ее не нарушают. Но как только носитель говора слышит «чужую» речь—жителя других мест или литературную, — он, часто неосознанно, замечает отклонение ее от родной для него манеры гово­рить. Это и есть нарушение диалектной нормы, которая, бесспорно, существу­ет. Но в отличие от нормы литературной диалектная норма не испытывает со­знательных усилий людей, которые — как это происходит в литературном язы­ке — стремятся усовершенствовать, отшлифовать речевые средства.

Главная задача литературной нормы — максимально разграничить языко­вые средства в соответствии с теми потребностями общения, которые посте­пенно возникают у человека в процессе его деятельности. А у диалектной нор­мы ничего подобного нет: она не разграничивает средства в зависимости от цели и места сообщения, от стиля высказывания (стилистически диалект неиз­меримо беднее, чем литературный язык), да и круг обслуживаемых диалектом сфер, как мы уже выяснили, узок.

37-пзо

Там, где литературная норма допускает гибкость выбора средств: для этой цели — одно, для другой — иное, в книжном стиле — высокое, в разговор­ном — что-нибудь «попроще» и т. д., — диалектная норма дает просто набор средств: слов, конструкций. Можно использовать это слово, а можно и другое, третье: тропка, тропица, тропинка... кутель, кутерня, кутерьга... (метель). Можно сказать и При людей это было (собственно диалектная конструкция), и При людях это было (заимствование из «грамотной» речи), и об ту пору — и в ту пору, и воду принесено — и вода принесена и т. п.

Различиям этих слов и конструкций в форме не соответствуют никакие дру­гие: в значении, в стилистической окраске или в условиях употребления. Но набор этих средств всегда определенен, и в этом (в частности) жесткость диа­лектной нормы: в одном и том же говоре не встречаются слова навоз и назем, корец и ковш, боронить и волочить, одни и те же носители диалекта не говорят уусь и гусь,молоко и мълако, цай и чай, идёшь и идёт и т. д.: эти слова и формы произношения принадлежат разным диалектным системам (окают на севе­ре, акают — в южнорусских говорах, уусь говорят в Калужской или Тамбов­ской областях, а гусь — в Вологодской или Владимирской и т. д.).

Впрочем, в наши дни могут говорить. Эта оговорка только кажется проти­воречащей тому, что сказано выше. Весь смысл ее — в словах «в наши дни». Специфические диалектные формы речи сдают свои позиции под натиском литературных. Поэтому временно в одном и том же говоре могут сосущество­вать и собственно диалектные, и новые, заимствованные из литературного языка черты. Обычно, однако, те и другие неодинаково распределены среди носите­лей диалекта. Это зависит от возраста, пола и социального положения носите­лей диалекта.

Верные хранительницы диалектной речи — женщины, а из них — самые пожилые. Конечно, и их речь испытывает воздействие языка телевидения и радио, но все же и сейчас еще из уст пожилых жительниц какой-нибудь глухой деревни можно услышать чистый народный говор без каких бы то ни было следов влияния речи городской.

Мужчины, в особенности молодые, не столь прочно привязанные к тому месту, где они родились, верны диалекту меньше. Черты собственного говора перемешаны у них с речью иных мест, и прежде всего с городской (не обяза­тельно с «грамотной», литературной, но и — чаще — с просторечием), и ус­пешно вытесняются ею.

Так происходит расслоение местного говора в зависимости от социальных и биологических различий его носителей.

По существу и раньше противопоставление языка деревни языку городско­му было не только географическим, но и социальным: это было различие меж­ду языком крестьян и языком городских жителей — рабочих, интеллигенции,

чиновников. «Традиционное деление диалектов на территориальные и соци­альные, — говорил в связи с этим академик В. М. Жирмунский, — в сущности является мнимым, так как всякая территориальная диалектология в соответ­ствии с самой языковой действительностью должна быть и диалектологией социальной».

Но в современном обществе к противопоставлению местных говоров как речи жителей деревни — различным формам речи жителей города прибавляет­ся социальное дробление самого местного диалекта.

Современный территориальный говор не представляет собой однородного целого: это соединение нескольких речевых систем — от чистого диалекта (у пожилых людей) до более или менее сильных приближений к литературному языку или к городскому просторечию (у мужчин, особенно у молодежи).

Мы рассмотрели лишь часть языкового многообразия. Существование диа­лектов обусловлено территориальным дроблением общества и лишь отчасти — его социальной неоднородностью. Но есть и такие особенности языка, кото­рые в большей степени определяются социальными различиями лю­дей — их положением в обществе, родом занятий, уровнем образования и т. п.