Типы идентифицирующих и предикатных слов

Коммуникативный подход к значению предполагает, что семантическое содержание слова формируется под влиянием его роли в сообщении. Если, отвлекаясь от отношений, предваряющих высказывание, т.

Различаясь по своей первичной синтаксической фун­кции, эти классы слов различны и по своим общим семантическим характеристикам.

Среди идентифицирующих слов (или терм), позволяю­щих адресату речи выбрать нужную вещь из поля его не­посредственного или опосредованного восприятия, обыч­но выделяются следующие семантические разновидно­сти ^х.

1) Дейктические слова, своего рода «по­движные определители» (shifters), приложимые к любому референту ^[248]. Содержание этих слов всецело обусловлено признаками денотата, выбор которого зависит от конкрет­ного речевого акта.

2) Имена собственные, обладающие свойст­вом уникальной референции. Их наполнение также обу­словлено признаками денотата, выбор которого однако независим от условий коммуникации (если отвлечься от возможности -существования нескольких носителей од­ного имени). Собственные имена, подобно дейктическим словам, семантически ущербны. Сами по себе они не пе­редают какой-либо объективной информации ^[249]. «Упо­требляя собственное имя, — писал Дж. Милль,— мы по­зволяем слушателю идентифицировать индивидуума и связать его с той информацией, которой он располагал ранее» ^[250].

3) И/ена нарицательные. Слова этого разряда обладают полной семантической структурой, складывающейся из некоторого понятия (коннотации, по Дж. Миллю, смысла, по Г. Фреге, сигнификата,-десиг­ната, концепта), образуемого общими признаками класса реалий, и конкретного, индивидуального содержания, создаваемого в речи свойствами денотата, или референта. Имена нарицательные приложимы к любому предмету, относительно которого истинно их значение. Последнее представляет собой стабильный элемент их семантической структуры, ее костяк, в то время как приобретаемое в ре­чи денотативное содержание варьируется, дополняя по­нятийный «скелет» до индивидуальных и индивидуализи­руемых образов конкретных предметов.

Денотативное наполнение. идентифицирующей дес­крипции, т. е. ее переменное (речевое) содержание, соответ­ствует тому представлению о референте, которое является постоянным спутником имени собственного.

Денотативные возможности имен нарицательных обес­печиваются тем, что их значение описывает некоторые свойства предметов. Идентифицирующие дескрипции, по­этому, легко преобразуются в предикаты классифицирую­щего типа. Применение дескрипций для отождествления предмета речи предполагает наличие у говорящих общей сферы идентифицирующих знаний ^[251] и вместе с тем требует включения специальной системы актуализации, образуе­мой артиклями, указательными и притяжательными место­имениями, кванторами и т. п. Этот механизм способству­ет, в частности, обращению имени нарицательного в ре­чевое имя собственное (singular term).

Здесь нелишне напомнить, что все идентифицирующие слова образуют знаки-субституты, замещающие в процес­се коммуникации предмет (или класс предметов), о ко­тором делается сообщение. Сообщаемое (предикат) от­носится именно к предмету (соотв.

Идентифицирующие слова являются своего рода сигна­лом, вызывающим у собеседников субъективные представ­ления. Денотативные значения уместно сравнить с изо­бражениями одной и той же модели, выполненными раз­ными художниками. Варьирование образа допустимо в тех пределах, в которых оно не создает препятствий к отождествлению изображения с натурой. Возможные раз­личия в восприятии конкретных реалий нисколько не мешают языковому общению: для «счастливого» исхода акта коммуникации нужно только, чтобы имя было пра­вильно отнесено к референту. Эта цель в принципе до­стижима при помощи знаков, лишенных понятийного содержания.

Идентифицирующие дескрипции, в отличие от дейкти- ческих слов и имен собственных, приспособлены к об­служиванию более сложных видов референции — отне­сению имени к классу денотатов, любому члену класса, каждому члену класса, некоторой части класса, опреде­ленной части класса, неизвестному члену класса, ника­кому члену класса и т. п.

Среди предикатных знаков, или семантических пре^- дикатов, выделяются; 1) слова, обладающие только по­нятийным содержанием, сигнификатом, и сами по себЬ не приспособленные к денотации (прилагательные и глаголы) и 2) слова, в принципе наделенные полной се­мантической структурой, т. е. способные получать как сигнификативное, так и денотативное содержание (су­ществительные).

Для предикатов, несущих функцию сообщения, важна прежде всего способность обозначать, т. е. иметь социально закрепленное значение, обеспечивающее взаи­мопонимание участников коммуникации. Выступая в роли предиката, слово не получает денотативного наполнения. Оно имеет значение, но лишено референции, т.

Таким образом, в языке могут быть выделены моно­функциональные знаки, осуществляющие либо только идентифицирующую (имена собственные, дейкти- ческие слова), либо только предикатную функцию (не­референтные слова) и бифункциональные зна­ки, способные играть любую из этих ролей. Семантика этих последних приспособлена и к тому, чтобы назы­вать, и к тому, чтобы обозначать.

Семантическая структура идентифицирующих и предикатных слов

Множество словесных знаков отличается функциональ­ной подвижностью, т. е. допускает как референтное, так и нереферентное употребление. Именно этой особенностью слова объясняется его семантическая двойственность — наличие у него смысла и значения, сигнификативного и денотативного содержания, способности к коннотации и референции. Некоторые логики видели в этом своего рода ущербность устройства естественных языков. Так, П. Гич писал: «Если одно и то же выражение встречается в языке то как предикат, то как имя, это может повести лишь к недоразумению (is a misleading feature of our lan­guage). Имена и предикаты абсолютно различны» ⁷ и не­сколько ниже: «Если имя и предикат обладают одинаковой внешней формой, это дефект языка» ⁸.

Между тем семантическая двучастность слова чрезвы­чайно расширяет коммуникативные и выразительные возможности языка. Чтобы убедиться в этом, проделаем следующий эксперимент. Представим себе семиотическую систему с четким соотнесением типа номинации и комму­никативной функции. В таком коде каждый денотат имел бы особое наименование — имя собственное (знаки типа А), а свойства предметов обозначались бы другой катего­рией знаков (знаки типа Б). В нем существовали бы только слова, обладающие неполной семантической структурой — либо денотативным значением, либо сигнификатом. Син­таксис воображаемого кода мог бы быть также элемента­рен: любому знаку типа А разрешено сочетаться с любым знаком типа Б.

^[1] Р. Th. Geach. Reference and generality. Ithaca, N. Y., 1968, стр. 31.

Описанному языку неподвластна классификация пред­метов, так как в нем нет имени, относимого к любому чле­ну того или другого разряда, т. е. обладающего референт­ной многозначностью. На нем, однако, может быть произ­ведена классификация признаков, действий, состояний, событий и ситуаций. Поскольку для языка первичной и основной является функция сообщения (т. е. обозначение), а функция идентификации (т. е. называние) — периферий­ной и вспомогательной (предмет речи в простейших усло­виях общения выводим из актуальной ситуации), то в ос­нове пользования языком лежит выделение и обобщение признаков и свойств событий и предметов. Без классифи­кации типичных и повторяющихся состояний и ситуаций (для первобытного мира это может быть ситуация нападе­ния врага, обстановка, благоприятная для охоты, дележ пищи, надвигающаяся непогода и пр.) невозможно сооб­щение на языке.

Сигнал тревоги может быть выработан только в резуль­тате классификации ситуаций на угрожающие и неугро­жающие. Наличие знаков-понятий, следовательно, важ­нее для функционирования языка, чем присутствие в нем знаков-индексов. Поэтому более семантически простое имя собственное представляет собой факультативное образо­вание, сравнительно с именем нарицательным.

Если бы в код описанного типа были введены знаки, приложимые более чем к одному референту, и в силу этого способные как к референции, так и к предикации, это по­вело бы к резкому расширению выразительных возможно­стей языка, стимулировав в то же время развитие его внут­ренней структуры. Включение в язык бифункциональных знаков имело бы своим следствием: 1) увеличение сферы приложимости языка, 2) развитие механизма актуализа­ции знаков, 3) возможность построения классифицирую­щих предложений типа Павел — человек, 4) возможность выражать общие суждения типа Человек смертен.

Дж. Милль именно потому считал деление имен на собственные и нарицательные (единичные и общие) первым и наиболее фундаментальным, что наличие в языке слов, способных относиться ко многим предметам, позволяет выносить общие суждения, т. е. утверждать или отрицать предикат о бесконечном числе предметов одновременно ^[253].

* * *

Хотя все полнозначные слова — имена нарицательные, прилагательные, глаголы и наречия — обладают поня­тийным содержанием, структура этого последнего в силу своей функциональной обусловленности неодинакова.

Значение имен, для которых первичной является иден­тифицирующая функция, ориентировано на денотат и соз­дается общими чертами класса денотатов. Оно вполне ана­логично классификационным признакам, выделяемым в любой научной таксономии (например, в ботанике, зоо­логии, минералогии и т. п.) с тем лишь отличием, что язы­ковая таксономия как бы поставлена на «бытовую» основу, интуитивна и подвержена стихийным изменениям. Не случайно, говоря о значении слова, JI. Блумфилд искал в нем признаки предмета (в его терминологии ситуации): недистинктивные, классификационно нерелевантные чер­ты ситуации (например, величина, форма и окраска яб­лока) не входят в семантику слова, в то время как черты, общие для всех ситуаций, стимулирующих появление данного слова, т. е. для всех предметов, к которым оно приложимо, образуют его семантическое содержание ^[254].

Эта мысль Блумфилда относится прежде всего к зна­чению идентифицирующих имен, словарное определение которых дается по формуле: «слово X применяется для называния класса реалий, обладающих такими-то черта­ми» и состоит в перечислении классификационно релевант­ных признаков соответствующей категории предметов. Толкование таких слов напоминает словесный портрет с большим или меньшим количеством особых примет.

Однако подобно тому, как самое подробное объясне­ние типа «как идти» не всегда служит гарантией того, что вооруженный им путник не собьется с дороги, даже весьма детального словарного описания часто оказывается недо­статочным для правильного понимания значения слова, т. е. для отнесения его к нужной категории предметов, особенно когда речь идет о чуждом, эмпирически незна­комом мире реалий, например, породах животных, виде растений, экзотических плодах и блюдах, видах жилища, одежде и т. п. Правильно соотнести заочно созданные пред­ставления о предметах с воочию увиденными и эмпириче­ски познанными реалиями, т. е. сделать, основываясь на толковании слова, адекватный выбор соответствующего ему предмета, оказывается весьма затруднительным. Из­вестно, что реальное изображение, созданное даже по очень подробному и обстоятельному словесному портрету, бывает мало похоже на фотографию или портрет, писанный с натуры. Поэтому, точно так же как путевое объяснение нередко подкрепляется планом местности, в справочни­ках и словарях энциклопедического типа словесный порт­рет иногда дополняется изображением типичного пред­ставителя данного класса.

По мнению некоторых авторов, слова этого типа, в особенности названия естественных объектов (natural- kind words) в известном смысле вообще лишены словар­ного определения. Последнее оказывается гораздо менее эффективным, чем соответствующая ему «картинка». Пла­тон, определяя виды животных и растений, ограничивался формулой «Все, что принадлежит к одному виду с изобра­женным» ^[255].

Языковая классификация предметов опирается на целый комплекс признаков. Этим обеспечивается успех идентифицирующей функции, нуждающейся в несколь­ких точках опоры.

Компоненты значения идентифицирующего слова ге- терогенны: они могут характеризовать класс предметов с разных сторон, фиксируя его различные физические и функциональные аспекты. Так, разные семантические чер­ты, отраженные в значении слова «песок», дают возмож­ность образовывать с ним целую серию сравнительных конструкций: зыбкий как песок, желтый как песок, сы­пучий как песок, рассыпчатый как песок, мелкий как пе­сок, мягкий как песок.

Семантическая комплексность и гетерогенность меша­ют идентифицирующим словам вступать между собой в антонимические отношения, способствующие системной организации лексики.

О синонимии среди идентифицирующих слов можно говорить либо в том смысле, в каком говорят о разных име­нах одного референта (ср. Картезиус — Декарт, Эве­рест — Чомолунгма и лингвистика — языкознание — язы­коведение, меню — карта, почтовая карточка — открыт­ка, либо в том смысле, в каком говорят о разных уровнях (по степени детализации) или системах классификации. В последнем случае синонимия формируется логическими отношениями включенности и пересечения. Ср. трава — сорняк — лебеда, дом — строение — особняк — хата — изба. Синонимия идентифицирующих слой создается, таким образом, их способностью называть один и тот же класс денотатов. О системе среди слов этого типа можно говорить преимущественно в таксономическом смысле.

По указанным выше причинам идентифицирующие номинации не вызывают к жизни абстрактных производных. Нельзя выразить одним словом ‘свойство быть деревом (стулом, книгой, вазой, спичкой и пр.)⁵. Абстрактное су­ществительное свинство соотносимо с метафорическим (предикатным) значением слова свинья, опирающимся на один семантический признак, а не с прямым номина­тивным значением этого слова, позволяющим опознать определенную породу домашних животных.

Идентифицирующие имена нарицательные стремятся к сохранению и уточнению своих возможностей референции. Их понятийное содержание, постепенно отдаляясь от внутренней формы слова (того признака предмета, кото­рый дал повод к его наименованию) создается общими свойствами обозначаемого класса предметов, достаточны­ми для его отождествления (ср. значение таких слов, как белок, желток, солянка, солонина, большак, синяк, белый гриб, подосиновик и пр.).

Идентифицирующий знак не может иметь обширной зоны неопределенности (vagueness) своего применения ^[256]. Хотя можно вообразить предмет в равной степени по­хожий на стул и на кресло, хотя весьма распространены саквояжи, представляющие собой своеобразную «помесь» портфеля с чемоданом и способные поставить говорящего в «номинативный тупик», большинство реалий весьма определенно разбито на поименованные категории, хотя сами наименования допускают социально и стилистически обусловленное варьирование.

В языке, впрочем, иногда наблюдается тенденция к рас­ширению сферы приложимости слова, ведущая к его де- семантизации, падению информативности. Идентифици­рующий знак, обладающий полной семантической струк­турой, при этом постепенно превращается в дейктическое, прономинальное слово, лишенное понятийного содержа­ния (ср. штука, вещь, тип, дело, история, факт, англ.

thing, body* франц. chose, исп. cosa) ^[257]. Расширение упот­ребления слова обычно стимулирует возникновение но­вых номинаций с более богатым семантическим содержа­нием и, следовательно, более узкой областью референ­ции.

Идентифицирующие слова могут вызывать у собеседни­ков весьма субъективные, индивидуальные представления. Предложение Моя сестра вернулась вчера из Киева будет, однако, однозначно понято всеми адресатами, сколь ни велики окажутся различия существующего в их созна­нии образа референта слова сестра.

Тезис JI. Блумфилда о зависимости значения слова от глубины нашего познания действительности и необходимо­сти при его определении черпать сведения из других на­ук ^[258], явившийся одним из поводов выведения категорци значения из круга лингвистических интересов дескрип- тивистов, может быть в какой-то мере отнесен только к идентифицирующим словам.

К числу особенностей, характеризующих содержание слов, для которых первичной является идентифицирую­щая функция, могут быть отнесены: 1) тесная связь с де­нотатом, 2) полипризнаковость, комплексность, синтетич­ность, 3) гетерогенность семантических компонентов, 4) достаточная четкость границ референции, 5) «нелю­бовь» к образованию антонимических отношений, 6) «де­нотативный» характер синонимии, 7) отсутствие соотно­сительных абстрактных имен, 8) внемодальность, 9) объек­тивность, социальность семантических норм употребления при субъективности, индивидуальности вызываемого пред­ставления.

Эти свойства значения идентифицирующих слов от­личают их от слов, специализирующихся на выполнении предикатной функции, но в известной степени сближают с именами собственными, т. е. «идеальными» идентифи­каторами предмета.

Если JI. Блумфилд, размышляя над проблемами зна­чения, имел в виду прежде всего существительные иден­тифицирующего типа, то известная мысль С. О. Карцев- ского о том, что обозначающее стремится выйти за рамки, поставленные обозначаемым и приобрести иные функ­ции ¹⁵, касается прежде всего предикатного употребления слова, в котором обнаруживается субъективный взгляд на вещи говорящего, и в меньшей степени идентифици­рующих слов, употребление которых обычно следует жест­ким правилам. Если, говоря о зайце, его поименуют свиньей, адресат едва ли возьмет в толк, о ком идет речь, но если к зайцу будет отнесен предикат свинья, то собе­седник постарается догадаться, что сообщение касается размера и толщины животного.

Употребление несоответствующей объекту идентифи­цирующей дескрипции преступает нормы языка, несоот­ветствие объекту значения предиката создает ложное вы­сказывание. Если, глядя вслед убегающему зайцу, мы скажем Свинья побежала в лес, то естественная реакция на такое сообщение примет форму поправки: Это же заяц, а не свинья или Это животное называется зайцем; несогла­сие с сообщением Этот заяц — настоящая свинья выльет­ся в возражение Да нет же, он совсем не толстый, он просто пушистый. Если адресат речи не уяснил себе зна­чения предикатного слова, он может спросить Что это з н ач и т? В каком смысле «свинья»? Что ты хочешь этим сказать? Если собеседник не уловил денотативной направленности слова, он формулирует свой вопрос ина­че, например, так: О ком ты говоришь? или Кого ты имеешь в виду? В первом случае вопрос нацелен на выяснение или уточнение значения слова, его сигнификата, во вто­ром он относится непосредственно к референту.

Если идентифицирующие имена, как отмечалось, мо­гут соответствовать разным представлениям о предмете в сознании собеседников, то предикатные слова, несмотря на возможности их субъективного применения, напротив, апеллируют к одинаковым, социально закрепленным по­нятиям, соответствующим их сигнификату. В противном случае, т. е. если бы значение предиката получало у говорящих разную интерпретацию, между ними не могло бы быть достигнуто взаимное понимание.

Итак, идентифицирующие слова реализуют в пред­ложении свою способность к денотации, вызывая индивидуализированные представления о конкретном предмете, в то время как предикаты реализуют в предло­жении свое сигнификативное содержание, соз­даваемое стандартизованными представлениями о свой­ствах предметов или событий.

Значение идентифицирующих слов, как уже отмеча­лось, склонно к обогащению признаками денотативного класса. Понятийное содержание предикатов, напротив, центробежно. Оно стремится к отрыву от денотата. Та­кие классические предикаты, как качественные прилага­тельные, обычно выражают признаки и свойства, выдели- мые в самых различных разрядах реалий. Среди русских прилагательных, называющих цвет предмета, лишь не­многие сохранили в своем значении «семантические пре­суппозиции», позволяющие относить их только к некото­рым категориям реалий и тем самым налагающие ограни­чения на их сочетаемость. Ср. коричневое платье, но каштановые волосы и карие глаза, бледное лицо, но светлые глаза, белые зубы, но седые волосы (подробнее см. в главе «Закономерности формирования семантической структуры предложения»).

Тенденция к отрыву от денотата ведет к моносемиза- ции слова, сохранению в его значении лишь одного семан­тического компонента. Потребности коммуникации дик­туют все более тонкое дифференцирование значений пре­дикатов, т. е. слов, несущих функцию сообщения. Форми­рование их значения обычно есть результат аналитической деятельности.

В этом можно легко убедиться, наблюдая за перехо­дом предметных (идентифицирующих) номинаций в ка­тегорию предикатов (например, при образовании качест­венных прилагательных). Этот процесс обычно сопровож­дается выдвижением в семантике слова одного признака. Так, некоторые качественные прилагательные, произве­денные от существительных, имеют значение только цвета (малина — малиновый, сирень — сиреневый, бирюза — би­рюзовый, роза — розовый, вишня — вишневый), другие — только вкуса (соль — соленый).

Процесс моносемизации хорошо виден на примере метафорического употребления, при котором имя меняет не только значение, но и синтаксическую функцию: иден­тифицирующая роль заменяется предикативной, а много­признаковое, комплексное значение — значением одно­признаковым. Ср. Моя шляпа на вешалке; Заяц спрятался в лесной чаще и Этот человек — шляпа (т. е. растяпа, разиня); Твой приятель — заяц (т. е. трус, труслив). Ка­чественный признак, составляющий значение предиката, может не относиться к числу существенных компонентов значения идентифицирующего слова (свойство пугливости мало способствует узнаванию зайцев, их выделению сре­ди прочих пород животных) или вообще в него не вхо­дить (шляпа, будучи предметом одежды, сама по себе не характеризуется свойством растяпистости).

Семантическая история предикатных слов, нередко бе­ря свое начало в комплексном значении идентифицирую­щих номинаций, идет путем исключения части призна­ков, характеризующих класс денотатов. Развитие зна­чения идентифицирующих слов, как уже отмечалось, движется «обратным ходом»: оно начинается с одного се­мантического компонента, к которому затем постепенно присоединяются другие классификационно релевантные черты.

Семантическое развитие предикатных слов, хотя и свя­зано с расширением предметной сферы приложимости, достигаемым исключением семантических пресуппози­ций, не ведет, однако, к прономинализации, а имеет своим пределом однопризнаковое значение. Процесс раздвиже- ния области употребления идентифицирующих и пре­дикатных слов, следовательно, различен по своему ха­рактеру.

Таким образом, если значение идентифицирующих слов тяготеет к энциклопедичности, то для предиката (в пер­вую очередь качественного прилагательного) типична тен­денция к семантической элементарности, неразложимости. И то, и другое свойство создает известные лексикографи­ческие трудности.

В первом случае лексикограф чувствует, что он не всегда в состоянии перечислить все классификационно зна-

Чнмые черты предмета и Часто вынужден ограничиться апелляцией к имеющемуся у членов данной языковой общности опыту, эмпирическим знаниям о предмете, дав только «зацепку» для отнесения имени к уже известному классу реалий. Составитель словаря не пренебрегает при этом и «бытовыми» способами идентификации. В жизни мы нередко отождествляем предмет или лицо, обращая внимание на индивидуализирующие его черты. Например, Петя, это который? — Это тот, что с бородой и в крас­ном галстуке;— Снегирь — это какая птица?— Это та­кая маленькая, серая с красной грудкой. Ср. это последнее описание с соответствующей статьей из «Словаря» под ред. Ушакова. «Снегирь — небольшая серая певчая птич­ка из отряда воробьиных с красной грудью у самцов» ^[259]. Различие между бытовым и словарным определением состоит лишь в том, что в словаре зарегистрирован приз­нак, заимствованный из научной таксономии (из отряда воробьиных) ^[260]. Получается своего рода описательно­классификационная дефиниция.

Во втором случае лексикограф стоит перед необхо­димостью поисков наиболее адекватного эквивалента (пре­диката), рискуя при толковании близких по значению слов попасть в синонимическое кольцо. Ср.: скорбь — крайняя печаль, горесть; горесть — чувство печали (скорбь тем самым определена как сочетание «крайней печали» и «чувства печали»); печаль —скорбно-озабочен­ное, нерадостное, невеселое настроение, чувство; невесе­лый — грустный, печальный, скучный; грусть — чувство легкого, томного уныния, тоскливой печали; печальный — испытывающий печаль, скорбь.

Приведенные определения (они взяты из «Словаря» под ред. Ушакова) образуют почти замкнувшийся сино­нимический круг, выход из которого лексикограф ищет либо в создании сложных, «нюансирующих» прилагатель­ных (ср. скорбно-озабоченный), либо в «нюансирующих» комбинациях синонимов (ср. грустный, печальный, скуч­ный), либо в перифразах (ср. легкое, томное уныние; скорбная печаль). Поиск семантического оттенка обуслов­лен тем, что предикаты не делят «семантический спектр» на непересекающиеся участки: обычно предикат стремит­ся вторгнуться в зону своих соседей. Так, невеселый со­четает в себе признаки «скучности» с элементами «печали»; коварный — это не только «хитрый», но и «злой».

Семантическое пространство постоянно перекраивает­ся словами. Вбирая в себя элементы значения соседних единиц, предикатное слово не может, однако, аннекси­ровать не граничащие с ним семантические участки. На этом основан принцип семантической гомо­генности классических предикатов, отличающий их от идентифицирующих слов. Качественные прилагатель­ные редко сочетают в своем значении признаки, относя­щиеся к разным аспектам предмета — материалу и цве­ту, температуре и форме, размеру и весу, вкусу и степени плотности и т. п. Известная разноплановость семантики некоторых предикатных слов может возникать только как результат совмещения субъективно-оценочных зна­чений с указанием на объективные черты обозначаемого класса предметов (ср. голубенький, малюсенький, притор­ный и пр.).

Если значение идентифицирующих слов легче объяс­нять способом, который иногда называют «демонстрацией семантики», т. е. апелляцией к действительности, опыту или воображению адресата (ср. остенсивные определе­ния), то предикатное слово скорее требует фразовой ин­терпретации, т. е. подтверждения вербальных толкова­ний примерами употребления слова.

В отличие от идентифицирующих номинаций предикат­ные слова легко и естественно входят между собой в сино­нимические и антонимические отношения, а также состав­ляют деривационную базу для создания абстрактных про­изводных (примеры известны). Синонимия среди преди­катных слов несколько иного свойства, нежели среди идентифицирующих номинаций. Именно о синонимах- предикатах утверждают, что они различаются между собой оттенками значения, т. е. небольшим сдвигом в семанти­ке, обозначая как бы «то же, да не то». Ср. грустный, печальный, унылый, безрадостный, нерадостный, тоскли­вый, горестный, невеселый. Синонимия предикатов осно­вывается на сигнификативном, а не денотативном содер­жании, на их значении, а не способности к референции ^[261]. Употребление разных предикатных слов в приложении к одному классу объектов (предметов или ситуаций) ни­какого отношения к синонимии не имеет, в то время как возможность регулярного употребления разных дескрип­ций для идентификации одного класса реалий может быть истолкована как синонимия.

Предикатные слова, таким образом, гораздо более склонны к созданию системных связей, чем слова иден­тифицирующего типа.

Существенно обратить внимание на то, что идентифи­цирующие номинации могут как угодно видоизменяться при передаче чужой речи, не нанося этим ущерба ее со­держанию. Выбор всякий раз иных идентифицирующих признаков вполне естественен, так как отождествление предмета речи рассчитано на непосредственного собесед­ника (или собеседников). Изменение адресата может поста­вить автора речи перед необходимостью прибегнуть к другим опознавательным чертам, а следовательно, и к другой дескрипции, которая могла бы в новых уловиях общения обеспечить отнесение слова к нужному референ­ту. Ср. Маша говорит Андрею: «Я повстречала в Крыму твоего друга» — Андрей говорит Наташе: «Маша ска­зала, что она повстречала в Крыму твоего зятя (приятеля, мужа, начальника, коллегу и т. п.)». Общее ограничение, налагаемое на выбор идентифицирующей дескрипции, сос­тоит в том, что в ее значении не должен фигурировать признак, составляющий ассертивное содержание преди­ката. Ср. *Я встретилась в Крыму с человеком, с которым встретилась в Крыму.

Содержание, вносимое в предложение идентифицирую­щими словами, обычно интерполируется в него говорящим й не всегда должно быть поставлено в вину автору пере­даваемой речи. Замена предиката при пересказе чужих слов (если она сознательно не направлена на искажение смысла) возможна только в пределах близкой синонимии сигнификативного типа. Ср. Маша сказала, что она ви­делась с Андреем в Крыму (повстречалась с Андреем в Крыму) ^[262].

Проведенное сопоставление говорит о принципиально разном характере эквивалентности (взаимозаменимости без изменения истинностного значения предложения) среди идентифицирующих и предикатных слов: иденти­фицирующие слова в общем (нейтральном) случае экви­валентны при тождественности референтов, а предикат­ные слова взаимозаменимы в случае совпадения или бли­зости их сигнификатов.

Таким образом, значение классических предикатов обладает следующими свойствами: 1) тенденцией к отры­ву от денотата, абстрактности, 2) стремлением к элемен­тарности, моносемности, 3) гомогенностью «объективных» компонентов, 4) наличием субъективно-оценочных конно­таций, 5) антонимическими связями, 6) особым характе­ром синонимии, базирующейся на близости сигнификатов, а не возможной идентичности референтов, 7) соотноси­тельностью с абстрактными производными, 8) «объек­тивностью», социальностью вызываемого представления при известной вольности, субъективности, индивидуаль­ном варьировании употребления.

В наибольшей степени этими признаками наделены качественные прилагательные, составляющие своего рода семантический эталон предикатов ^[263], подобно тому как стандартом идентифицирующих слов можно считать име­на собственные.

Идентифицирующие слова отражают и классифици­руют то, что «существует в мире». Они как бы замещают мир в сообщениях о нем. Предикатные слова выражают то, что мы «думаем о мире». Первые ориентированы на объективный мир, вторые — на познающего субъекта. Пер­вые могут быть проиллюстрированы, вторые — нет. Объективность идентифицирующих слов и субъективность предикатов послужила причиной того, что логиков по­стоянно тревожит статус в языке нереферентных имен (типа кентавр, Баба-Яга) и суждений, имеющих эти сло­ва в качестве своего субъекта (типа Кентавр бьет копы­тами), и меньше заботят предикаты, которые в силу своего значения ни при каких условиях не могут быть истинными применительно к предметам реального мира. Иначе говоря, логика больше занимает вопрос о бытии Януса и Шивы, чем о фантастичности предикатов двули­кий и многорукий.

Семантическая специфика имен лица и имен предметов

Семантические характеристики, которые были даны в предшествующем разделе, относятся к уже определив­шимся, сформировавшимся, приспособившимся к разным коммуникативным функциям классам слов (прежде всего, существительным и качественным прилагательным). Од­нако связь значения слова с привычной для него ролью в коммуникации, а следовательно, и семантическое свое­образие слов с разной «специальностью» прослеживается и среди членов одного лексико-грамматического класса, способного к выполнению обоих коммуникативных зада­ний. Таким классом, как известно, являются существи­тельные (см. выше).

Хотя все существительные (имена нарицательные) мо­гут в принципе быть и субъектом и предикатом суждения, для одних из них более естественна идентифицирующая, а для других предикатная роль. Наблюдения показывают, что распределение существительных между идентифици­рующими и предикатными именами неодинаково в разных семантических разрядах. Оно прежде всего различно у имен лица и имен предмета.

Одно и то же лицо может получать в языке множество разнообразных номинаций. Так, например, герой пьесы Гоголя «Ревизор» отвечает многим дескрипциям — моло­дой человек, сын помещика, дворянин, чиновник, наглец, хвастун, картежник, леот, лгун, шарлатан, самозванец, фантазер, хозяин Осипа, жених Марии Антоновны и, возможно, автор «другого Юрия Милославского». В тексте комедии он обозначается как уполномоченная особа, реви­зор, чиновник, молодой человек, именитый гость, важный гость, вельможа, генерал, и даже генералиссимус, столичная штучка, тонкаяштучка, такая особа, важная персона, важ­ная птица, сочинитель, государственный человек, высокий посетитель. Для Анны Андреевны — он образованный, светский, высшего тона человек и милашка; прекрасный, воспитанный человек самых благородных правил, для Оси­па — барин,хотя и «елистратишка простой», для трактир­щика — мошенник, плут, подлец и «широмыжник», для городничего — «дьявол» («Фу ты, канальство, с каким дья­волом породнились»), а после разоблачения — сосулька, тряпка, вертопрах, скверный мальчишка.

Большинство приведенных номинаций по существу своему, по своей основной функции в сообщении предика­ты: они используются не столько для идентификации пред­мета речи (не для того, чтобы назвать), сколько для того, чтобы дать о референте некоторую информацию или вы­разить к нему свое отношение (для того, чтобы обозначить или обозвать)^[264]. Использование качественных и оценоч­ных имен лица единственно с целью отождествления предмета сообщения в общем случае неуместно. А. Верж­бицкая справедливо указывает, что обозначения лица типа подлинный художник, отличный оратор, хороший пловец непригодны для целей идентификации, т. е. не могут фигурировать в роли субъекта предложения. Автор объясняет это тем, что основная часть их семантического содержания указывает не на объективные признаки лица (референта имени), а на отношение к нему говорящего. А. Вержбицкая приходит к следующему общему выводу- все субъективно-оценочные элементы (прагматические one: раторы, по У. Вейнрейху) связаны с предикатом («hang» on the predicate), а не с субъектом, что особенно очевидно на примере гипокористик (уменьшительно-ласкательных форм имен), столь характерных для славянских языков. Функционируя в сфере собственных имен, т. е. слов, спе­циально служащих для идентификации референта, оце­ночная деривация лишает имя идентифицирующей функ­ции, переводя на роль обращения ^[265].

При необходимости уяснить собеседнику, о ком идет речь, говорящие прибегают к имени собственному ^[266] — Иван Александрович Хлестаков, пользуются дескрипция­ми, фиксирующими статус референта по отношению к ав­тору или адресату речи (например, барин в речи Осипа, важный гость в репликах членов семьи городничего) или прибегают к функциональному обозначению — ревизор ^[267]. Обычно именно эти три категории имен лица — имя соб­ственное, имя реляционное {шеф, мать, барин, начальник) и имя функциональное, обозначающее жизненные «ам­плуа» (