§ 2. Функции ФЕ разных типов семантики в мемуарных текстах Г. Иванова.

Автор речевого произведения «выбирает и задаёт стратегию осуществления вербальной коммуникации определённым способом, в определённом жанре, с использованием определённых языковых средств, в том числе и фразеологических средств языка» [124: 8].

В соответствии с таким пониманием мы и будем рассматривать функции ФЕ, характерные для мемуаротворчества Г. Иванова.

I. Текстовые функции:

1. Функция лаконизации речи:

«Мальчишки на углу Греческого торгуют папиросами. – Почём десяток? – Триста. – Хватил!» [458: 13].

Сокращение количественного состава (эллиптирование) узуальной модальной ФЕ (вон) куда хватил! – «выражение удивления, недоумения, вызванного преувеличением чего-либо» – характерно для диалогической речи, когда говорящие стремятся к экономии языковых средств. ФЕ, включённая в микроконтекст, описывающий бытовую сцену, выступает и как средство выражения эмоционального состояния субъекта, и как средство оценки.

2. Обобщающая функция, следующая из способности ФЕ выражать сущность довольно сложных явлений, является общей для номинативных, грамматических и модальных ФЕ. Один из показателей их обобщающего характера – участие в завершении абзаца. [102: 14 – 15]. Проиллюстрируем: «Садовской излагает свои “идеи”, впиваясь в собеседника острыми глазами: принимает ли всерьёз? Мне уже успели рассказать, что крепостничество и дворянство напускные, и я всерьёз не принимаю. “Священная миссия высшего сословия…” Он обрывает фразу, не окончив.

3. Метатекстовая функция, основанная на диалогических отношениях говорящего/пишущего с собственным текстом, является специфической для модальных ФЕ с групповым значением «оценка манеры устной речи, стиля, способа выражения»: «Но в биографии Кузмина сбритая борода, фасон костюма, сорт духов или ресторан, где он завтракал, – факты первостепенные. Вехи, так сказать» [458: 107].

4. Динамическая функция. Формой выражения всякого движения в первую очередь являются процессуальные единицы, отглагольные образования (существительные и предметные ФЕ), которые, употребляясь в речи, делают её динамичной. Обратимся к тексту: «Он весело окидывает зал ясными, открытыми глазами, кого-то хлопает по плечу, кому-то жмёт руки, обнимает кого-то…» [458: 70]. Ряд однородных сказуемых, включающий три выделенныe нами ФЕ-кинемы и глагол с общей групповой семой «жестово-мимическая деятельность», через передачу быстрой смены действий создаёт динамическую характеристику персонажа как психологической и социальной личности, указывая на такие черты, как благожелательность, общительность, добродушие, которые в конечном итоге обеспечивают ему успех в обществе. «Пронин, растрёпанный, без пиджака, несмотря на холод, распоряжался, кричал, звонил в телефон, выпроваживал солдат, давал руку на отсечение каменщикам, что завтра (это завтра тянулось уже месяцев шесть) они получат деньги» [458: 42].

Одним из присущих Г. Иванову способов выражения динамичности является нанизывание однородных членов-существительных: «Она [Л. Рейснер – М.П.] держится “по-московски”: в одно и то же время и “декаденткой”, и синим чулком, и “товарищем”, и потрясательницей сердец» [458: 141]. В семантической структуре ФЕ синий чулок – «женщина, лишённая женственности, обаяния и всецело поглощённая книжными, учёными интересами», помимо указания на пол, род занятий, содержатся яркие коннотативные семы отрицательной оценочности – «непривлекательная», «необаятельная», «неженственная». Однородные члены в данном случае представляют собой ряд «контекстных синонимов», иллюстрирующих противоречивость характера описываемого персонажа и расположенных в порядке возрастающей градации, благодаря чему происходит нарастание производимого им впечатления: синим чулком, “товарищем”. Если ФЕ синий чулок ещё содержит сему «женский пол», то у лексемы «товарищ» такая сема отсутствует. Это свойство лексической единицы в тесной связи с экстралингвистическими факторами (борьба за всеобщее равенство, в том числе и равенство полов) способствовало активизации её употребления в послеоктябрьский период.

5. Стилистическая функция. Мы не считаем необходимым выделять функцию участия в создании стилистического приёма или людическую (игровую) функцию, поскольку ни одна стилистическая фигура или троп не создаётся ради самих себя. Языковая игра как вид «адогматического поведения, основанного на преднамеренном нарушении языковых канонов и обнаруживающего творческий потенциал личности в реализации системно заданных возможностей» [116: 33 – 63], осуществляется, в том числе, с использованием тропов и фигур, которые, в свою очередь, могут быть образованы фразеологическими единицами. Её целью является создание в языковой (речевой) структуре нового смысла, ранее неизвестного слушателю/читателю [444: 657]. Языковая игра может: а) использоваться как средство создания комического; б) участвовать в реализации эмотивной (экспрессивной) функции языка; в) выступать как средство “смягчения” речи; г) использоваться для более тонкой передачи мысли; для образной и выразительной передачи сообщения [143: 173 – 175]. Вслед за И.А. Федосовым, мы выделяем у ФЕ две основные стилистические функции: изобразительно-оценочную (оценка даётся через образ) и изобразительную, живописующую (без выражения оценки) [364: 23].

II. Текстообразующие функции, под которыми понимается непосредственное участие фразеологических единиц в выражении базовых текстовых категорий.

1. Ведущей текстовой категорией для мемуаров признаётся категория информативности, в реализации которой принимают участие номинативные ФЕ: предметные, призначные, процессуальные, качественно-обстоятельственные, количественные ФЕ. Особенность номинативной функции ФЕ проявляется в способности при назывании явлений действительности охватывать широкий круг однородных предметов, признаков предметов, процессов, признаков процессов, количеств.

Одной из целей создания мемуарного текста, как о том говорилось выше, является воссоздание событий, ситуаций, участником или очевидцем которых был мемуарист. Литературоведы единодушны в определении темы мемуарных текстов Г. Иванова: «Его герой – атмосфера. Сама эта атмосфера не меняется. Неизменным остаётся Петербург как фон…» [63: 15]; «Г. Иванов верно (несмотря на упрёки современников) передал атмосферу апокалиптического города начала века» [188: 24]. Тема гибели, обречённости “блистательного Санкт-Петербурга” задана автором уже на первых страницах воспоминаний: «К 1920-му году Петербург тонул уже почти блаженно» [458: 7], то есть точка отсчёта носит объективный характер – относится к реальному времени.

Для воссоздания быта, исторической обстановки, духовной атмосферы автор широко использует номинативные ФЕ всех семантико-грамматических классов. Обратимся к тексту:

«И – кто устраивал заговоры, кто молился, кто шёл через весь город, расползающийся в оттепели или обледенелый, чтобы увидеть, как под нежный гром музыки, в лунном сиянии на фоне шелестящих, пышных бумажных роз – выпорхнет Жизель, вечная любовь, ангел во плоти…» [458: 8]. Предметная ФЕ ангел во плоти – «кроткий, чуткий, непорочный человек» называет лицо по его морально-нравственным качествам. Наряду с доминирующими семами «порядочный», «высоконравственный», в семантической структуре ФЕ содержится коннотативная сема «позитивная оценка». В данном случае ФЕ выступает в синтаксической функции приложения, относящегося к прецедентному имени Жизель, ассоциирующегося у читателей со страданием и жертвенностью. Находящаяся в микроконтексте в сильной позиции ФЕ ангел во плоти подытоживает контрастное описание воссоздаваемой эпохи, одновременно являясь ассоциативной формой когезии, обеспечивающей логическую последовательность (континуум) в реализации авторской задачи, – показать противоречивость эпохи.

«Временно, на тот срок, что он находился под этой крышей [петербургского Дома литераторов 1919 – 1923 годов – М.П.], несчастному петербургскому обывателю возвращалось человеческое достоинство и свобода. И как ни важен был, особенно в те дни, насущный хлеб, – это было важнее хлеба» [458: 358]. Одновременное использование в расширенном контексте параллельно употреблённых предметной ФЕ хлеб насущный – «самые необходимые средства для жизни, существования» с доминирующими семами «материальное», «необходимое», «жизненно важное» и компонента этой же ФЕ, употреблённого в сильной позиции – в конце итогового предложения расширенного контекста как свободная лексема в её словарном значении – 1. «пищевой продукт, выпекаемый из муки» [437: 862], с образованием ситуативных антонимов (в данном случае, вслед за Л.А. Новиковым, мы считаем возможным широкое понимание антонимии «как подчёркнутого в контексте противопоставления смысловых содержаний слов, обозначающих две разные сущности» [249: 45]): человеческое достоинство и свобода – насущный хлеб позволяет автору показать противоречивость эпохи и «врождённую» двуполюсность Петербурга, являющегося «центром зла и преступления, где страдание превысило меру и неотразимо отложилось в народном сознании», и одновременно тем «местом, где русская культура справляла лучшие из своих триумфов, также неотразимо изменившие русского человека» [348: 160]. Кроме того, указанные нами особенности употребления компонента ФЕ хлеб делают возможным считать его реализующим категорию завершённости, сущность которой заключается в постановке предела дальнейшему развёртыванию текста после того, как выявлена его содержательно-концептуальная информация, связанная, в свою очередь, с индивидуально-авторским пониманием того, что содержится в содержательно-фактуальной информации [99: 26, 135].

« в стеклянной горке – посуда для торжественных случаев. Она давно под замком, – старых хороших клиентов давно нет, солидная немецкая речь давно не слышна. Теперь в этих “Эдельвейсах” и “Рейнах” [немецкие пивные – М.П.] – собираются по вечерам отребья петербургской богемы» [458: 34]. В семантической структуре призначной ФЕ под замком – «заперт, закрыт» содержатся дифференциальные семы «ненужный», «неиспользуемый», «ценный», «охраняемый».

«Молодые поэты издавали этот журнал, как и полагается, в складчину» [458: 311]. В семантической структуре качественно-обстоятельственной ФЕ в складчину – «внося продукты, деньги и т.п. на какое-либо общее дело» – содержатся дифференциальные семы «вместе», «сообща», «коллективно».

Фразеологические единицы качественно-обстоятельственной семантики могут быть использованы для придания большей достоверности своему высказыванию: «– Я слышал из первых рук. » [458: 173]. В семантической структуре качественно-обстоятельственной ФЕ из первых рук – «без посредников, прямо, непосредственно» содержатся дифференциальные семы «правдивый», «достоверный», «заслуживающий доверия».

«Кроме обеда, все получали один леденец в бумажке – и сколько угодно чаю, т.е. бурого кипятку» [458: 256]. В семантической структуре количественной ФЕ сколько угодно 2 – «очень много, в большом количестве» содержатся дифференциальные семы «много», «в соответствии с желанием».

Наряду с содержательно-фактуальной и содержательно-концептуальной информацией, в тексте факультативно может присутствовать содержательно-подтекстовая информация, или скрытые смыслы, которые не присутствуют в языковых (регулярных) значениях и отношениях образующих текст единиц, но являются следствием: а) видоизменения единицы в тексте; б) одновременной актуализации нескольких возможных её значений; в) актуализации в тексте дополнительной «внетекстовой» нагрузки языкового знака [149: 3]. В мемуарных текстах Г. Иванова фразеологические единицы – один из способов выражения скрытых смыслов. По мнению Л.А. Исаевой, видоизменённые ФЕ относятся к планируемым автором средствам представления, обязательным для восприятия скрытых смыслов [149: 28]. Проиллюстрируем: «Для молодых людей лучшей рекомендацией рвения к искусству был прилизанный пробор, для девиц – миловидность и хороший французский выговор. Косоворотки и синие чулки отвергались беспощадно» [458: 196]. Автор создаёт двусмысленный контекст, помещая рассматриваемую нами ФЕ в сочинительный ряд «косоворотки – «предмет гардероба лиц мужского пола крестьянского и пролетарского происхождения, предполагающего соответствующее воспитание», и синие чулки», что позволяет квалифицировать её как свободное словосочетание именного типа со значением «чулки синего цвета». С другой стороны, расширенный контекст (требования, предъявляемые к «девицам») делает возможным считать её фразеологической.

«Как-то он мне сказал, что счастлив: его книга, результат десятилетнего труда, кончена. “Я умру – книга останется – я теперь ничего не боюсь”. Он ошибался. Месяца через два после этого разговора он был арестован. Пока К. сидел в тюрьме, вещи его растащили соседи, а рукописи сожгли на растопку. Десять лет труда замечательного русского человека улетели в трубу чьей-то «буржуйки» с такой же лёгкостью, как улетела в трубу вся русская жизнь; из тюрьмы К. выпустили в апреле, в июне он умер» [458: 374]. Узуальная процессуальная ФЕ в трубу вылететь – «разориться на каком-нибудь деле, предприятии» в данном контексте преобразуется как формально, так и семантически: окказиональный вариант получает новое значение – «лишиться смысла, ценности». Параллельное употребление трансформированной ФЕ с омонимичным ей свободным словосочетанием позволяет Г. Иванову обозначить своё отношение к реферируемой действительности.

2. Не менее значимой для мемуарного текста является категория модальности. О.С. Ахманова определяет модальность как понятийную категорию со значением отношения говорящего к содержанию высказывания и отношения содержания высказывания к действительности [420: 237]. Н.Ю. Шведова в “Грамматике современного русского литературного языка” выделяет два вида категории модальности – объективно-модальное значение, выражающее характер отношения сообщаемого к действительности, и субъективно-модальное значение, выражающее отношение говорящего к сообщаемому [114: 545]. По мнению Т.В. Романовой, в мемуарном тексте модально-оценочный тип информации является доминантой, обуславливающей выбор языковых средств [296: 13]. Исходя из того, что в мемуарах выражается субъективный мир говорящего, эмоционально-оценочная интерпретация действительности, производитель речи совпадает с её субъектом, исследователь считает мотивированным использование термина субъективная модальность [296: 7]. С точки зрения И.Р. Гальперина, объективная модальность вообще не свойственна художественному тексту. Воссоздавая действительность, автор мемуарного текста, в зависимости от своего метода художественной изобразительности, либо прямо, либо косвенно выражает своё отношение к изображаемому [99: 121]. Прямым выразителем субъективной (субъективно-оценочной) модальности являются модальные ФЕ: «И никто не догадывался, что под этим сюртуком, в “кирпиче” этом есть сердце. Как же можно было догадаться, “кто бы мог подумать”?» [458: 144]. Амбивалентная ФЕ кто бы мог подумать выражает значения удивления, изумления, недоумения.

Своеобразное проявление категории модальности текста наблюдается в авторских сентенциях. В стремлении обобщить наблюдаемые явления и отношения между ними содержится личностное отношение писателя к этим явлениям. В сентенции как микроотступлении могут быть использованы ФЕ всех семантико-грамматических классов: «Талантливых и тонких людей встречаешь больше всего среди её подонков. В чëм тут дело? Может быть, в том, что природе таланта противна умеренность. “Либо пан, либо пропал”. Пропадают неизмеримо чаще. “Пропал”. Но мог стать “паном” и, может быть, почище других. Не повезло, что-то помешало – голова “слабая” и воли нет. И произошло обратное “пану” – “пропал”» [458: 35 – 36]. Авторское отступление построено в вопросно-ответной форме с использованием нескольких модальных ФЕ – окказионального варианта узуальной ФЕ в чëм дело? со значением недоумения; узуальных модальных ФЕ: (или) (либо) пан или (,) (либо) пропал, выражающей решимость, может (быть) (быть может) (в двух употреблениях), создающей модальность неуверенности, сомнения; отдельных компонентов ФЕ пан – пропал. Следствием использования приёма смыслового выделения компонентов ФЕ является актуализация лексического значения каждого из них в свободном употреблении.

Ещё один вид текстовой модальности выделяется с учётом коммуникативной направленности отрезков текста. Так, возникающее у читателя в процессе восприятия текста представление оценочного характера в большей степени вызывается отношением автора, выраженным прямо или опосредованно через его представителей в тексте. Авторское отношение в мемуарных текстах Г. Иванова выражается следующими способами:

1) через создание разнообразного субъективно-оценочного плана:

«Молодой человек, признанная восходящая звезда, звонит Сологубу по телефону: – Фёдор Кузьмич, это вы? – Я. – Говорит Х. Я хотел бы прийти к вам… – Зачем? – Прочесть вам мои стихи. – Я уже прочёл их в “Аполлоне”. – Узнать ваше мнение. – Я о них не имею мнения» [458: 143]. Предметная ФЕ восходящая звезда (светило) – «человек, начинающий получать признание» – обозначает лицо по его социальной роли. В структуре значения фразеологизма доминируют семы «талантливый», «известный», «получающий признание» и соответствующие им коннотативные семы «восторженность», «одобрительность». Позже, в мемуарном очерке, посвящённом О. Мандельштаму, мы узнаём, что именно он “скрывался” за литерой «Х».

В данном случае оценивается и сам Ф. Сологуб, лейтмотивом для характеристики которого Г. Иванов выбирает “словцо Розанова”: “кирпич в сюртуке” с “соответствующим обращением” [458: 143]. Г. Иванов обращается к мнению Ф. Сологуба ещё раз, приведя его высказывание о С. Есенине, услышанное им в редакции журнала “Новая жизнь”, куда Ф. Сологуб передавал “тетрадку стихов Есенина”, полученную при личной встрече: «– Вот. Очень недурные стишки. Искра есть. Рекомендую напечатать – украсят журнал. И аванс советую дать. Мальчишка всё-таки прямо из деревни – в кармане, должно быть, пятиалтынный. А мальчишка, стоящий, с волей, страстью, горячей кровью. Не чета нашим тютькам из “Апполона”» [458: 182]. В семантической структуре ФЕ не чета – «такой, который не соответствует другим по каким-либо качествам», наряду с семами «несравнимый», «лучший», «превосходящий», содержится коннотативная сема одобрительной оценки. Этому выводу с оценочным фразеологизмом не чета предшествует рассказ Ф. Сологуба о личной встрече с С. Есениным, приходившим к нему “представляться” после того как «успел к Блоку и Мережковскими подлизаться», из которой Ф. Сологуб вынес негативное мнение о С. Есенине-человеке: « обнаружил под шкуркой настоящую суть: адское самомнение и желание прославиться во что бы то ни стало. Обнаружил, распушил, отшлёпал по заслугам » [458: 182]. Парадоксальное разрешение конфликтной ситуации (вербальное и невербальное) с новой для читателя стороны открывает образ Ф. Сологуба. Читатель-адресат, для которого мнение Ф. Сологуба авторитетно (как для самого Г. Иванова-адресата, что подтверждается использованием его в качестве лейтмотива очерка: «Многие черты, которые Сологуб первый прощупал под “бархатной шкуркой”, проступили наружу. Он стал дерзок, самоуверен, хвастлив. Но странно, шкурка осталась» [458: 183]), прислушается к нему в оценке творчества С. Есенина, остальные сформируют более полное представление о самом Ф. Сологубе.

Часто Г. Иванов (сам или через авторитетное мнение) использует ФЕ, обозначающие человека по внутренним качествам, для оценки лиц, не реализовавших свой творческий потенциал: «… Вот был в консерватории мальчик Ц. Какой был Божий дар, – вспоминал старичок-генерал Кюи. – Если бы остался жив – понятие о музыке перевернул бы. Какой дар, какой размах! ». “Ответная” реплика Г. Иванова-повествователя констатирует трагический итог: «Так как Ц. [Николай Карлович Цыбульский – М. П.] не умер и не “перевернул понятия о музыке”, ему оставалось единственное – спиться» [458: 36]. В значении предметной ФЕ божий дар – «талант, дарование» преобладает ярко выраженный оценочный компонент «восторг», «преклонение перед гениальностью объекта со стороны субъекта речи». «Каннегиссер был впрямь поэтом. Он погиб слишком молодым, чтобы дописаться до “своего”. Оставшееся от него – только опыты, пробы пера, предчувствие. Но то, что это “настоящее”, видно по каждой строке» [458: 159]. В семантической структуре предметной ФЕ проба пера – «первый литературный опыт» выделяются семы «незрелость», «неопытность». Вместе с тем употребление ФЕ во множественном числе вместо нормативного единственного, включение её в ряд «контекстных синонимов» пробы пера, предчувствие, актуализирующее дополнительную сему «поиск», придают высказыванию в целом положительную оценочность.

«Женщина всегда женщина – Лариса Рейснер, говоря, что она “комарси” [в других источниках – комморси – М.П.], немного прихвастнула: “комарси” был, собственно, её муж, мичман Раскольников. Сама же Рейснер носила всего лишь звание “заместительницы комиссара по морским делам” – “замком по морде” (тоже ничего себе чин: по буржуазному – товарищ министра)» [458: 138]. В семантической структуре ФЕ ничего себе, наряду с семами «неплохой», «довольно хороший», содержится коннотативная сема «положительная оценочность». Привлечение макроконтекста позволяет заметить, что явление само по себе, без отнесения к конкретному лицу, одобрительно оценивается только одной стороной – Г. Ивановым-персонажем, воспринимающим свою собеседницу как «барышню, писавшую стихи о маркизах», над которыми [стихами – М.П.] «смеялись» [458: 137]. В высказывании же, приписываемому самой Л. Рейснер, представившейся как «комарси» – командующий морскими силами – содержится подтекст: она находит свой нынешний пост недостаточно высоким.

2) через портретирование. Эта функция характерна для ФЕ предметной и призначной семантики; качественно-обстоятельственных ФЕ, образованных по модели сравнительного оборота; процессуальных ФЕ в форме причастия. Указанные фразеологизмы участвуют в создании образа, определяя портретируемого со стороны его физических, материальных возможностей, умственных способностей и т.д. Портретное описание представляет собой совокупность большого количества семантических элементов, к которым относят эскизную характеристику, характеристику одежды, внешности, жестов и манеры держаться, характеристику мимики, фоническую характеристику, т.е. характеристику тембра и манеры речи [306: 6]. Мы считаем необходимым включить в число портретных элементов как постоянное качество характеристику умственных способностей. Придавая особое значение речевой характеристике говорящего, мы различаем «манеру речи» как постоянную, врождённую характеристику, присущую портретируемому как биологическому существу, и «манеру речи», присущую ему как языковой личности. Функцию речевой характеристики персонажа как социального лица мы рассматриваем отдельно. Для мемуаров Г. Иванова характерно портретирование персонажа с выделением какого-то одного («центричный портрет»), максимум двух элементов (портрет «совмещённой семантики») [306: 7], при этом нами не отмечено случаев одноновременного выражения двух портретных элементов средствами фразеологии. Проиллюстрируем: «Купидона изображает Потёмкин, длинный и худой, как жердь» [458: 336]. Качественно-обстоятельственная ФЕ как жердь, объединяющая в своей семантической структуре семы «длинный» и «худой», наряду с коннотативной семой неодобрения, с одной стороны, создаёт завершённое представление о внешности портретируемого. С другой – прецедентный интекст «Купидон» вызывает ассоциацию с “пухлым розовощёким младенцем”. Созданная автором антитеза вызывает у читателя вопрос о характере постановки, что, в свою очередь, в зависимости от эмпатии адресата, позволяет дать положительную/отрицательную оценку косвенно номинируемой культурной реалии. Для самого Г. Иванова – это одно из подтверждений общего упадка.

Наиболее частотна в мемуарах Г. Иванова характеристика со стороны умственных способностей:

«– Кажется, он скандалист какой-то? Из распутинского окружения? Фон А. замахал руками. – Какой вздор. Кто вам сказал? Учёнейший человек, э… э… э… светлая голова » [458: 392]. В семантической структуре ФЕ светлая голова – «человек, способный логично, чётко мыслить» – содержится интегральная сема «способ мышления», коннотативные семы «положительная оценочность», «восхищение». Включённая после троекратного междометия «э» с многоточиями, свидетельствующими о поиске нужного наименования, ФЕ позволяет избежать пространных описаний и создать законченный образ.

«Х. было лет под сорок. Наружностью и характером – русская барыня – помещица средней руки, болтушка и хохотушка » [458: 327]. В семантической структуре призначной ФЕ средней руки 1 – «ничем не примечательный по своим качествам, способностям, положению» актуализируются семы «заурядный», «посредственный».

3) через речевую характеристику персонажей. ФЕ в составе речевого портрета могут характеризовать говорящего с социально-исторической позиции как представителя социально-культурного типа со стороны рода занятий, образа жизни. Важность любого высказывания конкретного носителя языка, по мнению Н.Ф. Алефиренко и Л.Г. Золотых, состоит в том, что «кроме заключённой в нём кодифицированной знаковой информации, оно выражает прагматическую значимость: несёт информацию о говорящем и его отношении к партнёру по коммуникации. Причём чаще всего такая информация выражается независимо от воли субъекта речи и, следовательно, относится к сфере его речевого поведения» [19: 220]. Эта функция является общей для всех ФЕ. Ранее мы уже указывали на примерно равное употребление книжных и просторечных ФЕ в речи представителей Г. Иванова-адресанта, что объясняется механизмом кодовых переключений, вырабатываемых у представителей элитарного типа речевой культуры. Проиллюстрируем употребление стилистически окрашенных ФЕ в речи персонажей, также относящихся к элитарному типу речевой культуры. Так, Ф.К. Сологуб использует просторечную предметную ФЕ старый хрен, моделируя внутреннюю речь юного С. Есенина – представителя народного типа речевой культуры: «– Льстит, а про себя думает: ублажу старого хрена – пристроит меня в печать» [458: 182]. В значении предметной ФЕ старый хрен содержится пренебрежительная характеристика старого человека.

«– и меня всё подмывает взять его под ручку: “Профессор, на два слова”, – и, с глазу на глаз, ледяным тоном: «Милостивый государь, мне всё известно» [458: 138]. В семантической структуре предметного фразеологизма-титулования Милостивый государь актуализируются семы «высокое положение», «социальная значимость». Говорящий [Н. Гумилёв – М.П.], внешне соблюдая форму этикета, выражает своё ироническое отношение к М. Рейснеру.

В ряде случаев грамматические ФЕ, выполняющие, в первую очередь, строевую функцию, могут также характеризовать говорящего: «После лекции Гумилёва – было, как всегда, чтение новых стихов и разбор их по всем правилам акмеизма – обязательно “с придаточным предложением” т.е. с мотивировкой мнения: “Нравится или не нравится, потому что”, “Плохо, оттого что…”» [458: 172]. Данный пример, с одной стороны, информирует о приёмах “преподавательской” работы Н. Гумилёва: на их неизменность указывает модальная ФЕ как всегда в речи Г. Иванова-повествователя, с другой – через грамматические ФЕ – фразеологические союзы со значением причинности потому что и оттого что – определяются характерные черты портретируемого лица – стремление к рациональности, вдумчивому осмыслению явлений окружающей действительности.

В зависимости от прагматических установок автора коммуникативная направленность текста в конкретной речевой ситуации принимает или фатическую, или волюнтативную (апеллятивную) направленность. Прямым сигналом фатической (контактоустанавливающей) направленности служат обращения к читателю. Так, с сожалением оценивая стихи О. Мандельштама, публикуемые в советской прессе, Г. Иванов-комментатор вопрошает: «Читатель, грустно, не правда ли?» [458: 207]. Наряду с обращением читатель, в тексте используется модальная ФЕ не правда ли (ль)?, вносящая в высказывание убеждённость говорящего в правильности своего мнения. Полагаем, что фатической направленностью продиктована цитация Г. Ивановым парадоксальных суждений об общезначимых литературных ценностях. Отметим, что чаще всего это не оригинальные суждения, а “реанимированные по памяти” высказывания современников, нашедшие отклик у Г. Иванова-адресата. Проиллюстрируем: «За “оскорблённым” Гумилёвым никто не прочёл и не оценил хотя бы удивительной статьи о Лермонтове, может быть, лучшей в нашей литературе: “Собрание поэм Лермонтова – в сущности груда гениальных черновиков, перебелить которые помешала смерть…”» [458: 89]. Фразеологическая частица хотя бы – «выражение ограничительного выделения», относящаяся к лексеме статьи, в узусе содержит коннотативную сему пренебрежительности, но её сочетание с эпитетом удивительной приводит к изменению тональности высказывания: появляется косвенное указание на существование целого ряда статей, к которым может быть применён эпитет удивительные. Восстановленная В. Крейдом цитата из “несвоевременной” статьи Б.А. Садовского из сборника “Ледоход” (Пг., 1916) выражает ещё более категоричное мнение: «Полное собрание его сочинений являет собой огромную груду сменявшихся беспрестанно черновиков, перебелить их окончательно не дала смерть» [457: 657]. Полагаем, что положительная оценочность Г. Иванова-повествователя относится в большей степени к форме парадоксального сужения, чем к содержанию: существуют мемуары близких современников Г. Иванова, свидетельствующих о его восхищении творчеством М. Ю. Лермонтова.

3. Как для художественных, так и нехудожественных текстов наиболее существенными являются взаимообусловленные категории континуума (продвижение повествования во времени и пространстве) и когезии (особые виды связи, обеспечивающие логическую последовательность, т.е. континуум). В формировании данной текстовой категории участвуют ФЕ всех семантико-грамматических классов. Приведём пример когезии, осуществлённой дистантным фразеологическим повтором: «Боже, свободу храни, Красного государя коммуны! – тогда же восклицал Клюев. И в те дни для него, для Есенина и для близких им по духу людей, а таких было много, это звучало не нелепостью, как теперь, а торжественным, ныне “отпущаеши”…» [458: 187]. Проходит несколько лет, и: «Есенин – типичный представитель своего народа и своего времени. За Есениным стоят миллионы таких же, как он, только безымянных, “Есениных” – его братья по духу, “соучастники – жертвы революции”» [458: 193]. При помощи призначной ФЕ по духу – «соответствен духовным, внутренним качествам кого-либо», содержащей семы «близкий», «родственный», «похожий» показывается если не развитие характера персонажа [С. Есенина – М.П.] во времени, то изменение отношения к нему: из ученика, ведомого, он сам превращается в кумира миллионов.

4. Участие в формировании категорий проспекции и ретроспекции. Ретроспекция как текстовая категория присуща всем видам текста, а не только мемуарным или автобиографическим. Её проявление, будучи в большинстве текстов имплицитным, основано на способности памяти «удерживать ранее сообщённое и сцеплять его с сообщаемым в данном отрезке повествования» [458: 105]. Одним из частотных способов ретроспекции у Г. Иванова является повтор, заключающийся в дополнительном выделении особо значимых, с точки зрения автора, высказываний в самостоятельные абзацы, отграниченные с обеих сторон многоточиями. Так, в приведённом ниже диалоге Г. Иванова-персонажа с М. Кузминым: «– Как вы думаете, включать мне эти стихи в книгу? – спрашиваю я у Кузмина. Кузмин смотрит удивлённо. – Почему же не включать? Зачем же тогда писали? Если сочинили, так и включайте» [458: 110] выделительно-ограничительная фразеологическая частица так и 2 используется говорящим для подтверждения правильности действия, выраженного глаголом включайте. Г. Иванов-повествователь повторно, после внутреннего переосмысления когда-то услышанного Г. Ивановым-персонажем в несколько трансформированном виде использует высказывание: «… Если написали, так и включайте…» [458: 114]. Обращение к биографическим исследованиям, отмечающим скрупулёзную работу Г. Иванова по составлению поэтических или мемуарных сборников, объясняет причину акцентирования на данном высказывании – неприятие подобного подхода.

Участие в реализации категории проспекции, дающей читателю возможность яснее представить себе связь и обусловленность событий и эпизодов [99: 112], характерно, по данным нашей картотеки, для одной клишированной процессуальной ФЕ – забегать вперёд – «нарушать последовательность действий». Проиллюстрируем: «Я отмечаю его наружность, так как, вероятно, в ней, в этом печальном сходстве, и была разгадка… Но я забегаю вперёд» [458: 350].

5. Интеграция как объединение всех частей текста для достижения его целостности относится к обязательным текстовым категориям. Она осуществляется как формально-грамматическими, так и семантико-тематическими средствами, т.е. в реализации этой категории могут участвовать ФЕ всех семантико-грамматических классов. Проиллюстрируем реализацию этой функции предметной ФЕ наши дни: «Поэтому-то стихи Есенина ударяют с такой “неведомой силой” по русским сердцам, и имя его начинает сиять для России наших дней пушкински-просветлённо, пушкински-незаменимо.

– Подчёркиваю: для России наших дней. То есть для того, что уцелело после тридцати двух лет нового татарского ига от Великой России. Значение Есенина именно в том, что он оказался как раз на уровне сознания русского народа “страшных лет России”, совпал с ним до конца, стал синонимом и её падения, и её стремления возродиться. И поэтому о Есенине, не преувеличивая, можно сказать, что он наследник Пушкина наших дней» [458: 194]. В данном случае предметная ФЕ наши дни – «современность» с узуальными семами «современный», «актуальный» в речевом употреблении Г. Иванова-комментатора приобретает дополнительные семы «краткосрочный», «сиюминутный», что приводит и к появлению коннотативной семы «сниженная оценочность». Занимая абсолютно сильную позицию в тексте – конец высказывания, ФЕ наши дни участвует одновременно и в реализации категории завершённости, связанной с авторским замыслом. Текст может считаться завершённым, когда, по мнению автора, «желаемый результат достигнут самим поступательным движением темы» [99: 131].

Таким образом, одна и та же языковая единица может приобрести разные функциональные значения, с другой стороны, одно и тоже функциональное значение могут выразить разные языковые единицы. Общими для ФЕ всех семантико-грамматических классов являются следующие текстовые и текстообразующие функции: функция лаконизации речи, обобщающая функция, функция речевой характеристики, стилистическая функция; участие в реализации таких текстовых категорий, как континуум и когезия, проспекция, интеграция и завершённость. Все номинативные ФЕ участвуют в формировании текстовой категории информативности. Ряд номинативных ФЕ выполняет специфические функции. Так, субъективно-оценочный план создаётся ФЕ предметной, призначной семантики; качественно-обстоятельственными фразеологизмами, представляющими собой модель сравнительного оборота; эти же ФЕ, наряду с процессуальными ФЕ в форме причастия, участвуют в создании образа; динамическая функция присуща всем формам процессуальных ФЕ, ФЕ предметной семантики, включённым в ряд однородных членов предложения. Модальные ФЕ являются прямыми выразителями текстовой категории модальности, отдельные модальные ФЕ участвуют в метатекстовой коммуникации.

Своеобразие функционирования ФЕ в мемуарных текстах Г. Иванова проявляется в синкретизме – одновременном совмещении нескольких функций на уровне минимальных отрезков текста.