Личностные коллизии, структуры и объективированныебытийные формы (из опыта 50-х — 60-х гг. XIX века)

Вряд ли можно было не признать, что некоторые стороны лично-стной, индивидуальной ситуации, в которой в тот период находился Мамардашвили (как и многие представители тогдашних поколений), экзистенциалисты зарисовали реалистично и ярко.

На другой стороне — сформировавшаяся, в известной степени за-цементировавшаяся социальная система, которая усиленно прославляла себя как вершину человеческой истории. Впоследствии она получила негативное обозначение — ее назвали тоталитаризмом. Парадоксаль-ный факт, о котором уже упоминалось: экзистенциалистские зарисовки сознания и бытия отчужденных, настроенных на свободу индивидов и плотной «стены» социальных установлений и институтов (у Сартра был рассказ «Стена») — вплоть до правдивого психологического изображения метафизического чувства «тошноты» (опять-таки вспомним роман Сартра «Тошнота») — все это вполне соответствовало расстановке сил и акцентов также и применительно к условиям советской действительности. (Да и свойственные литературе французского экзистенциализма частные акценты — сопротивляющиеся индивиды в противостоянии нацистскому тоталитаризму, с готовностью жертвовавшему миллионами жизней — имели свои аналоги в противостоянии индивидов сталинизму в период жизни Сталина и после его смерти.) Скорее всего, именно здесь коренился и до сих пор коренится сохраняющийся до нашего времени, но особенно характерный для 50-70-х гг. живой интерес отечественной публики, философии и всей культуры к экзистенциализму, к счастью, по-родивший традиции его серьезного критического освоения.

Но пусть экзистенциализм и смог стать выражением, «оформлением» подобных умонастроений и коллизий; он, однако, не давал, в чем был в принципе прав Мамардашвили, верных, действенных жизненных ориентиров устремившимся к свободе индивидам.

Однако ведь Мамардашвили прав, когда он утверждает, применительно к экзистенциализму: «Разорвана ведущая связь индивидуального развития: усвоение индивидом общественно развитых способностей и форм деятельности и обмен с ними своей индивидуальной деятельно-стью, предполагающей тем самым те или иные формы коллективности и кооперации» (с. 195). Обращаю внимание на обе части формулы, гово-рящие и о «ведущей связи индивидуального развития», и о том, на каком пути индивид усваивает и совершенствует «общественно развитые способности и формы деятельности». Полагаю, Мамардашвили вполне понимал конкретно-личностный смысл этой формулы, как будто бы звучавшей сугубо теоретически. Она, как и целый ряд других формулировок, богато рассеянных в тексте анализируемой статьи и в иных произведениях Мамардашвили, были своего рода руководством к действию. И ответом на кардинальный, именно личностный и очень конкретный вопрос: что надо делать индивидам, чтобы в условиях отчуждения, социального и идеологического принуждения, контроля и сыска они смогли отстоять себя в качестве свободных личностей? Многие люди в нашей стране, подобно Мамардашвили, задавали его себе и мучительно искали ответа на него. Очень часто они находили ответ именно в том, что учено формулировалось у Мамардашвили как «обмен индивидуальной деятельностью», как использование различных форм «коллективности и кооперации».

Во всяком случае, в поле культуры (а значит, и философии) этим индивидам пришлось постепенно и упорно, шаг за шагом и в нелегкой борьбе воспитывать в себе навыки, привычки, установки свободной индивидуальной деятельности, защищать себя от воздействия, давления разнообразных форм несвободы. Делалось это, в чем снова же прав Мамардашвили, и на основе «индивидуального развития» (иногда в так ярко зафиксированном экзистенциализмом состоянии одиночества, хорошо знакомом Мерабу Константиновичу), и при создании, использовании более свободных форм коллективности и кооперации, существенно отличавшихся от форм суррогатной квази- и псевдоколлективности.

Вот почему и через несколько лет после опубликования статьи, о которой до сих пор шла речь (и которой, как вспоминает Э. Соловьев, Мераб Константинович впоследствии был недоволен), главный интерес Мамардашвили при объяснении и изображении западной философии (все еще именуемой «современной буржуазной философией») прикован к объективным социально-историческим условиям «производства» знания вообще, гуманитарного знания в частности и особенности.

Это отчетливо проявилось в публикации, которую по праву считают одним из ярких философских документов советского времени. Мамардашвили не был ее единственным автором; его соавторами стали Э. Соловьев и В. Швырёв, принадлежащие к когорте наиболее значительных философских авторов, чье творческое развитие тоже началось в 5060-х гг. прошлого века. Речь идет о статье, вернее, о двух статьях этих трех авторов, впервые опубликованных в «Вопросах философии» (1970. № 12. С. 23-38; 1971. № 4. С. 58-73; в доработанном и дополненном виде они напечатаны в книге: Философия в современном мире. Философия и наука. М., 1972. С. 28-94). Во время опубликования «тройственная статья», как ее тогда назвали, вызвала в отечественной культуре ши-рокий резонанс.