ОЧЕРК ИСТОРИИ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ДО XIX ВЕКА

Обычно становление науки о языке относят к началу XIX в., определяя весь предшествующий период как «донаучное» языкознание. Такая хронология правильна, если говорить только о сравнительно-историческом языкознании, но она непра­вильна, если говорить о науке о языке в целом.

* *

*

Наиболее древней научной традицией является древнеиндий­ская, возникновение которой было обусловлено причинами по пре­имуществу практического порядка. С течением времени язык древних религиозных гимнов (вед) стал отличаться от форм раз­говорного языка древней Индии — пракритов. Стремясь, с одной стороны, сохранить точность произношения священных гимнов и обеспечить их понимание, а с другой стороны, стараясь уберечь их язык от .влияния пракритов и осуществляя нормализацию сан-

скрита как литературного языка, древние индийцы посвятили себя тщательному изучению явлений языка и создали своеобраз­ную и высокоразвитую науку. Указанные предпосылки придали этой науке в основном эмпирическую и описательную направлен­ность.

Вопросы языка трактуются в специальном плане уже в самих памятниках ведической литературы — в ведангах (третья группа памятников ведической литературы).

Грамматика индийцев в том виде, как она дана у Панини, обна­руживает поразительно точный и тщательный анализ морфологи­ческого строя санскрита и замечательное по своей ясности и деталь­ности описание его звукового состава. Построение грамматики Панини очень своеобразно. Его сочинение состоит из 3996 стихот­ворных правил (сутр), хотя и разделенных на главы и книги, но лишенных систематичности европейских грамматических руко­водств. Отдельные главы излагают различные явления языка в том виде, в каком они выступают в разных формах речи, почему явления фонетики, морфологии и синтаксиса свободно чере­дуются друг с другом.

В своем изложении Панини обращает внимание на диалекталь­ные особенности на востоке страны, отмечает своеобразие разговор­ных форм языка, говорит об особенностях ведического языка, хотя основное внимание обращает на ту литературную форму древне­индийского языка, которая носит название санскрита.

Анализ языка в древнеиндийской научной традиции строится на методе обобщения и разложения, на выявлении сходств и раз­личий в языковых явлениях. С помощью этого метода устанавли­ваются общие категории, под которые подводятся отдельные явле­ния. Особенно последовательно проводится этот метод при изуче­нии и классификации глагольных форм, а также при расчленении слов на корневые и формальные части.

Основной единицей языка для древнеиндийских грамматиков является предложение, так как только оно способно выражать мысль. Слово лишено этой способности и поэтому вне предложения не существует. Слово не обладает самостоятельностью ни в отно­шении содержания, ни в отношении формы. Вместе с тем не только не отрицается возможность анализа предложения по составным частям, но и практически проводится его расчленение, правда, стой оговоркой, что расчленение облегчает изучение грамматики.

В отношении классификации частей речи среди древнеиндий­ских грамматистов не было единогласия, но обычно выделялись четыре части речи (например, у Яска): имя (naman), глагол (akhyata), предлог (upasarga) и частица (nipata). Глагол опреде­ляется как слово, обозначающее действие, а имя — как слово, обозначающее идею субстанции. Глагол при этом может обозначать как происходящее действие (bhava), так и совершившееся (dragva). Функции предлогов состоят в том, что они определяют_Лзначение имен и глаголов, и поэтому они рассматриваются скорее как ука­зывающие, чем значащие элементы языка. Частицы в зависимости от своих значений делятся на три группы: 1) частицы сравнения,

2) частицы соединения и 3) незначимые частицы, употребляемые как формальные элементы в стихах.

Продолжая свой анализ, древнеиндийские грамматики разла­гают слово на его первичные элементы. Такой анализ, известный под термином samskara, считается основным принципом древне­индийской грамматики. Согласно этому принципу, при анализе текстов обращается внимание на сходные по форме и по значению слова и таким образом выделяются разные формы одного и того же слова. Затем при сравнении двух таких форм слова выявляются две составные его части: с одной стороны, часть, которая в сходной (}орме встречается в обоих словах,— основа (prakrti), с другой сто­роны, часть, которая не обнаруживает сходства и подвержена из­менениям как по форме, так и по значению,— окончание (pratyaya).

К корням или основам (dhatu) главным образом с глагольным значением (выражающим действие или результат действия) ин­дийские грамматики стремятся свести все слова. Панини приводит в своем труде длинные списки корней с указанием их значения.

Что касается классификации корней, то они обычно делятся на три категории: 1) простые, или первичные, корни, 2) корни, выступаю­щие в качестве образующих элементов, и 3) производные корни, включающие в себя определенные суффиксы. Эта последняя кате­гория охватывает каузативные (nijanta), многократные (yananta), деноминативные (namadhatu) и дезидеративные (sannanta) корни или основы.

Тщательному морфологическому анализу подвергаются также имена, у которых выделяются семь падежей: именительный, вини­тельный, орудийный, дательный, отложительный, родительный и местный. Падежи, впрочем, не имеют особых названий и обозначаются как первый, второй и т. д.

Хотя фонетика не отграничивается от морфологии и фонетиче­ские явления обычно трактуются совместно с морфологическими, она достигла у древних индийцев необыкновенно высокого разви­тия и отличается большой точностью описания.

Описание звуков в древнеиндийских грамматиках строится на физиологическом принципе, причем даются подробные описания способов образования каждого звука. Но основное внимание обра­щается на сочетание звуков в речи и их взаимовлияние. Это об­стоятельство, по-видимому, обусловливалось, той целеустановкой, которая руководила направлением фонетических описаний,— со­хранением устной традиции чтения религиозных текстов, что было важно из богословских соображений.

Описывая образование звуков, древнеиндийские грамматики различают место артикуляции (sthana) и орган, принимающий участие в артикуляции,— артикулятор (karana). Когда речь идет о гласных, они говорят о сближении органов речи, а применительно к согласным — о смыкании их. В качестве артикуляторов на­зываются корень языка (jihva-mula), середина языка (jihva- madhya) и кончик языка (jihvagra). При произношении гортанных артикулятором выступает нижняя часть голосовой щели. В ка­честве мест артикуляции определяются «корень челюсти», т. е. мягкое нёбо (hanu-mQla), само нёбо (talu), зубы (danta) или «корень зубов», т. е. альвеолы. Нижняя губа служит артикуля- тором, а верхняя — местом образования звука.

Очень подробно изучены и тонко описаны различные звукооб­разующие и звукоизменяющие работы речевого аппарата, придаю­щие отличительный характер каждому звуку в различных фонети­ческих условиях и позициях. Все разнообразие случаев при этом подводится под четкие классификационные категории.

Интересна трактовка слоговой структуры. В качестве основы слога называется гласный, согласный же элемент лишь присоеди­няется этойдгласной к основе. В соответствии с этим гласные счи­таются самостоятельными фонетическими элементами, так как они наделены слогообразующими функциями (образуя слоги даже и без участия согласных), а согласные — подчиненными, не способ­ными выступать без гласных.

Даже это беглое перечисление лингвистических категорий, разработанных древнеиндийскими грамматистами, показывает, ка­кого значительного развития достигла наука о языке в древней Индии. Нельзя поэтому не признать справедливости суждения В. Томсена, когда он пишет: «Высота, которую достигло языкозна­ние у индусов, совершенно исключительна, и до этой высоты наука о языке в Европе не могла подняться вплоть до XIX в., да и то на­учившись многому у индийцев»^[1].

* *

*

Совершенно в ином направлении протекало изучение проблем языка в древней Греции. Если самой характерной чертой древне­индийского языкознания был эмпирический подход к изучению явлений языка, то в древней Греции проблемы языка рассматри­вались в первую очередь в философском аспекте, в соответствии с чем вопросы языкознания первоначально входили составной ча­стью в общий комплекс философских вопросов,^ разрабатывались по преимуществу философами.

Указанные особенности древнегреческого языкознания обусло­вили и характер проблем, разбиравшихся в первый — «философ­ский» — период науки о языке, который длился вплоть до возник­новения александрийской школы, когда языкознание (или, вернее, грамматика) выделилось в самостоятельную дисциплину. Одной из самых основных проблем, которая занимала античность на про­тяжении нескольких столетий и разделила древних философов на два лагеря, была проблема отношений между словами, вещами и их именами. Сущность этой проблемы, которая несколько видо­изменялась в разных философских школах, сводится к ответу на вопрос, присваиваются лц слова вещам в соответствии с природой последних (по природе — фоаеі) или же связь между словом и вещью устанавливается по закону, по обычаю (vopco, avvd^xii], eftei), т. е. произвольно и, следовательно, «неправильно» (только по поло­жению —#!aei). В этом споре, занимая различные позиции, при­няли участие Гераклит, Демокрит, Протагор, Эпикур и другие, ему посвящен замечательный диалог Платона «Кратил». В диалоге между Кратилом и Гермогеном подробно разбираются аргументы в пользу обеих точек зрения и в конечном счете дается уклончи­вое разрешение задачи: ни одну, ни другую точку зрения нельзя признать правой, так как «правильный по природе» язык может существовать только в идее. Диалог Платона интересен и как первая в древней Греции попытка провести классификацию слов (в ссответствии с общей тенденцией науки о языке того времени) на логической основе. Язык, или речь (Хоуоа), Платон делит на две части — имя (ovojxa) и глагол (QTjjia). Именами называются слова, о которых что-либо утверждается, т. е. слова, выступающие в ка­честве подлежащих; глаголы же показывают, что утверждается об именах, и, следовательно, являются сказуемыми. В соответствии с этой классификацией прилагательные, способные употребляться в качестве сказуемых, относятся к глаголам.

Подробнее и основательнее проблему категорий речи, сохраняя логическую основу их классификации, разбирает другой великий философ древности — Аристотель, оказавший огромное влияние на последующую разработку этой проблемы. Рассматривая человече­скую речь, он пишет в «Поэтике»: «Во всяком словесном изложении есть следующие части: элемент, слог, союз, имя, глагол, член, па­деж, предложение».

Элемент — это «неделимый звук, но не всякий, а такой, из ко­торого может возникнуть разумное слово». Элементы могут соста­вить образование, которое не имеет самостоятельного значения,— слог. Член — это также «не имеющий самостоятельного значения звук, показывающий начало, конец или разделение предложе­ния»^[2]. Союз (куда по смыслу изложения следует отнести также местоимение и собственно артикль) — «это не имеющий самостоя­тельного значения звук, который не препятствует, но и не содей­ствует составлению из нескольких звуков одного, имеющего значение. Он ставится и вначале, и в середине, если его нельзя по­ставить в начале предложения самостоятельно. Или это не имею­щий самостоятельного значения звук, который может составить один, имеющий самостоятельное значение, из нескольких звуков, имеющих самостоятельное значение».

Основными частями речи (и одновременно членами предложе­ния) у Аристотеля являются имя и глагол (точнее, высказывание, оно же и логический предикат). Имя —это «составной, имеющий самостоятельное значение звук без оттенка времени», и, в противо­положность ему, глагол — это «составной, имеющий самостоятель­ное значение звук с оттенком времени... Например, человек или белое не обозначают времени, а идет или пришел имеют добавоч­ное значение; одно — нынешнего времени, другое — прошед­шего». Глаголы и имена могут иметь падежи, под которыми Ари­стотель понимал все их косвенные формы и формы множественного числа. Таким образом, по Аристотелю, падежами обладают, например, слова человеку, люди, иду, идет, идешь и т. д. Имена,

кроме того, делятся по родам на имена мужские (ovopata oigeva), женские (дт^єос) и лежащие между ними (peta^j).

Наконец, предложение — это «составной звук, имеющий само­стоятельное значение, отдельные части которого также имеют само­стоятельное значение». Этим последним своим качеством предложе­ния отличаются от других сложных образований (или, по термино­логии Аристотеля, «составных звуков»), отдельные части которых не имеют самостоятельного значения. «Не всякое предложение^.— уточняет при этом Аристотель^— состоит из глаголов и имен. Может быть предложение без глаголов, например определение че­ловека. Однако какая-нибудь часть предложения всегда будет иметь самостоятельное значение».

В другой своей работе — «Риторике» — Аристотель говорит о трех частях речи: именах, глаголах и союзах (auvSeapot), определяя первые две категории как слова, обладающие самостоятельным значением, а союзы — как слова, выполняющие определенные грамматические функции.

Дальнейшая работа по уточнению категорий языка связана с философской школой стоиков. Они устанавливали уже пять час­тей речи: глагол, союз, член и как самостоятельные части речи имя собственное и имя нарицательное («нарицание»). При этом, в от­личие от Аристотеля, они все части речи признавали значащими. К стоикам восходит уточнение понятия падежа (его применение ограничивается именами), разделение на прямой и косвенный па­дежи и то наименование отдельных падежей, которое в дальнейшем закрепилось в греческой и латинской (с добавлением в этой послед­ней отложительного падежа — ablativus) грамматиках, а затем в последующие века стало применяться и к другим языкам.

Включившись в спор о «природном» или условном характере слов и придерживаясь той точки зрения, что слова «изначально истинны», т. е. отражают действительную природу обозначаемых ими вещей, стоики выдвинули перед античной наукой о языке но­вую задачу — обнаружение истинной сущности или природы слов.

Тем самым был сообщен стимул для зарождения новой лингви­стической дисциплины — этимологии (єгироАюуіос), или науки об истинном значении слова. Поисками этих «истинных» значений особенно охотно и особенно много занимались древнеримские и средневековые грамматики и философы (Варрон, Элий Стило^ Сенека, Августин, Трифон, Нигидий Фигул и др.). Так как при этом никакими твердыми принципами древние и средневековые ученые не располагали, то их этимологии ничего общего с совре­менными этимологическими исследованиями не имеют. Абсолютно произвольные истолкования «истинного» значения слов создали этимологии прочную дурную репутацию, которую не смог раз­веять даже Расмус Раск, выступивший в ее защиту, и которая была устранена только с выходом капитальных этимологических работ Августа Потта.

Расцвет классической традиции в истории языкознания и на­ступление второго — «грамматического» — периода ее существо­вания начинаются в эллинистическую эпоху и связаны со столи­цей египетского государства Птолемеев — Александрией (и от­части Пергамом). Здесь в III и II вв. до н.э. сформировалась так называемая александрийская школа грамматики. Эта школа имела перед собой более утилитарные задачи, в соответствии с чем и общий характер изучения языка в работах ее представителей имеет более эмпирический характер. Как и в древней Индии, внимание александрийских ученых, находившихся вдали от Греции и переживших славную эпоху ее культурного расцвета, было направлено на сохранение литературной традиции грече­ского языка и стремление уберечь его от посторонних влияний. Это не могло не способствовать развитию филологической науки, из которой постепенно стала вычленяться грамматика уже в спе­циальном смысле.

Но вместе с тем александрийцы не чуждались и философского истолкования вопросов языка. Унаследовав от стоиков проблему «аномалии», они подвергли ее тщательному рассмотрению, сделав одним из центральных вопросов своих споров. Под аномалией разумелось несоответствие между вещью и обозначающим ее сло­вом. Например, аномалией является обозначение словом женского рода черепаха как женских, так и мужских особей этой разновид­ности животных. Когда этот спор перешел от философов к грам­матикам, эти последние в противовес учению об аномалии выдвину­ли тезис об «аналогии», или единообразии, как господствующем принципе языка. Характерно, что даже этот отвлеченный спор между «аномалистами» и «аналогистами» в конце концов привел к практическим следствиям: выявленные в процессе этого спора языковые факты послужили материалами для построения систе­матической грамматики, где рядом с регулярными грамматиче­скими правилами («аналогиями») нашли свое место и разного рода исключения из них («аномалии»).

Система александрийского грамматического учения создава­лась главным образом трудами Аристарха, Кратеса из Маллоса, ученика Аристарха — Дионисия Фракийского, Аполлония Ди- скола и его сына Геродиана. К сожалению, работы этих древних ученых, за редким исключением, сохранились в незначитель­ных отрывках или пересказах более поздних авторов. На основе этих совершенно недостаточных данных система александрийской грамматики вырисовывается следующим образом.

Сравнительное другими античными грамматическими теориями александрийская отличается более глубоким вниманием к звуко­вой стороне языка, но все же в этом отношении она значительно уступает древнеиндийской. Описание звуков ориентируется у алек­сандрийцев на акустический принцип, хотя они обладают и неко­торыми представлениями о физиологических основах произноше­ния звуков. Отождествляя звуки и буквы, александрийцы разде­ляют их на две основные группы: гласные и согласные. Гласные, характеризуемые тем качеством, что они «сами по себе образуют полный звук», подразделяются в свою очередь на долгие, краткие и «двухвременные» (т. е. способные выступать и как краткие и как долгие «буквы»). Среди согласных, которые образуют «полный звук только в сочетании с гласными», выделяются полугласные и немые (с подразделением последних на легкие, средние и придыхательные).

Слово определяется как «наименьшая часть связной речи», а предложение или речь (Кбуоо) — как «соединение слов, выражаю­щее законченную мысль».

Очень подробно разработаны у александрийцев учение о частях речи и морфология. В соответствии с классификацией Аристарха выделяется восемь частей речи: имя, глагол, причастие, член, местоимение, предлог, наречие и союз (у древних римлян вместо члена, который отсутствует в латинском языке, прибавлялось междометие).

Определяя имя, Дионисий Фракийский пишет: «Имя есть скло­няемая часть речи, обозначающая тело или вещь (тело,например,— камень; вещь, например,— воспитание) и высказываемая как общее и как частное (общее, например,— человек; частное, напри­мер,—Сократ)». Под категорию имени подводятся и прилагатель­ные. Имена изменяются по падежам и числам.

«Глагол,— пишет тот же автор, — есть беспадежная часть речи, принимающая времена, лица и числа и представляющая действие или страдание». Он выделяет пять наклонений — изъявительное, повелительное, желательное, подчинительное и неопределенное; три залога —действия, страдания и средний; три числа —един­ственное, двойственное и множественное; три лица — от кого речь, к кому речь и о ком речь. О временах Дионисий Фракийский пишет: «Времен три—настоящее, прошедшее, будущее. Из них про- едшее имеет четыре разновидности — длительное, предлежащее, реждезавершенное, неограниченное. В них три сродства — на- тоящего с длительным, предлежащего с преждезавершенным, ео граничен но го с будущим».

К категории причастий относятся слова, объединяющие в себе екоторые признаки глагола и имени (причастие — это «слово, ричастное к особенностям и глаголов и имен. Акциденции при- астия — те же самые, что у имени и глагола, кроме лиц и накло- ений»).

Другие части речи Дионисий Фракийский определяет следую- им образом:

«Член есть склоняемая часть речи, стоящая впереди и позади члоняемых имен. Акциденций у него три: роды, числа, падежи». Местоимение есть «слово, употребляемое вместо имени, показы- ющее определенные лица».

Предлог — «часть речи, стоящая перед всеми частями речи и составе слова и в составе предложения», т. е. выступающая разных словообразованиях и синтаксических сочетаниях.

«Наречие есть несклоняемая часть речи, высказываемая о гла­голе или прибавляемая к глаголу».

«Союз есть слово, связывающее мысль в известном порядке и обнаруживающее пробелы в выражении мысли».

Синтаксису посвящена специальная работа Аполлония Дис- кола, но все же он разработан не так подробно, как морфология, которая содержит подробные классификации отдельных граммати­ческих типов слов в зависимости от функций, выполняемых словами в речи.

Вклад, внесенный древними римлянами в изучение языка, довольно незначителен. Римские ученые, среди которых первое место, несомненно, принадлежит Марку Теренцию Варрону, зани­мались по преимуществу приложением принципов александрий­ской грамматической системы к латинскому языку. Античная грамматическая терминология именно в латинской своей форме прошла через все века и в значительной части сохраняет хождение и в настоящее время. В какой-то степени это было обусловлено популярностью грамматик Доната и Присциана, которые представ­ляли простые компиляции, но благодаря своей простоте и удобо- понимаемости имели широкое хождение в средневековой Европе, использовавшей латынь в качестве международного языка науки и католической религии.

При всех своих замечательных успехах античная наука о языке обладала и существенными недостатками: как и древнеин­дийская наука, она лишена была понимания исторического разви­тия и замыкалась границами одного языка — греческого или латинского, хотя сами исторические обстоятельства, казалось, наталкивали на сравнительное изучение по меньшей мере этих двух язьїкові Зависимость от философии, которую античная грам­матика пыталась преодолеть в эллинистическую эпоху, также наложила на нее определенный отпечаток, подчинив грамматиче­ские категории логическим. Эту свою особенность античная наука о языке оставила в наследство и последующим векам.

Но вместе с тем не следует забывать, что «грамматическая си­стема Европы вплоть до XIX в. основывалась на лингвистическом учении греков в его измененном на римской почве виде»^[3].

* *

*

Бурное развитие арабского языкознания в эпоху халифата (VII—XII вв.) всегда вызывало удивление исследователей. Прав­да, были попытки поставить под сомнение не только арабское языкознание, но и всю арабскую науку в целом, основанные на том, что арабы сохранили и'пронесли через мрачную эпоху сред­них веков многие культурные ценности античного мира и затем передали их Европе нового времени. Выражением такой точки зре­ния является, например, утверждение французского семитолога и философа Э. Ренана, что «страница из В. Бэкона заключает в себе более истинного научного духа, чем вся эта взятая из вторых рук наука, заслуживающая уважение как звено исторической пре­емственности, но ничтожная с точки зрения исторической ориги­нальности». Внимательное изучение арабской науки и культуры доказало всю несостоятельность этой точки зрения. Арабы были не только хранителями культурных ценностей древнего мира, но и, как показывают их труды в области географии, истории, математи­ки, астрономии, медицины и т. д., глубокими и трудолюбивыми учеными, внесшими огромный вклад в развитие мировой культуры. Эта общая характеристика их научных достижений в полной мере применима и к языкознанию.

Зарождению науки о языке у арабов способствовали, видимо, те же причины, что и в древней Индии, — различия между языком религии и разговорным языком, которые с течением времени стали проступать все отчетливее. Кроме того, известную роль при этом играла, с одной стороны, необходимость сделать доступной для мусульман инородного происхождения священную книгу ислама — коран, а с другой стороны, стремление защитить клас­сический язык от неблагоприятных влияний многочисленных арабских диалектов и языков мусульман-инородцев. Последняя причина наиболее часто фигурирует в объяснениях туземных историков арабской филологии.

В ответ на эти практические потребности и стала развиваться арабская наука о языке, причем ее развитие происходило несколь­ко иными путями, нежели в Индии и Греции. Как показывает при­мер других наук, арабы никогда не отказывались от утилизации культурных достижений других народов. Естественно было и в этом случае обратиться к уже сложившимся грамматическим системам - - греческой и индийской, достигшим наибольших успе­хов в этой области науки. Не следует забывать и того обстоя­тельства, что арабская наука создавалась не только самими ара­бами, но и другими народами, находившимися в подчинении у Арабского халифата,— персами, греками, сирийцами, евреями, коптами, берберами, вестготами, которые пользовались арабским языком как орудием культурного творчества. Эти народы в новом месте применения своих талантов и знаний неминуемо должны были внести ранее усвоенные ими научные традиции и, следова­тельно, иноземные элементы во вновь созидаемую науку.

Однако, несмотря на отчетливые следы влияния греческой и индийской грамматических систем на арабскую науку о языке, последнюю никак нельзя рассматривать (как это охотно делали многие европейские ученые) лишь как простую копию греческой науки или же как комбинацию греческой и индийской грамматик. Да это было просто и невозможно слишком далеки друг от

друга структура арабского языка, с одной стороны, и греческого и древнеиндийского — с другой. При этих условиях механическое перенесение грамматических категорий из одного языка в другой ничего бы не дало, а арабское языкознание отличается именно тща­тельностью и тонкостью описания фонетических, морфологических и лексических сторон родного языка. Таким образом, заимствовав только общие языковые категории (часто обусловленные по приме­ру греческой науки логическими категориями) или же общие принципы описания языковых явлений (преимущественно у ин­дийцев, в частности это относится к фонетике), арабские филологи наполнили их новым реальным содержанием. Часто при этом все ограничивалось только использованием готового термина, который в применении к новому материалу получал иное истолкование. Для проведения этой работы требовался огромный труд, и поэтому нельзя не выразить своего восхищения той быстротой, с которой арабы сумели создать систему своей грамматики.

Первые грамматические работы вышли из Басры и Куфы — двух городов, находившихся на территории мощных древних ци­вилизаций в бассейне Евфрата и Тигра. Эти два города создали две грамматические школы, которые вели друг с другом по не всегда ясным вопросам бесконечные и горячие споры, утихшие только спустя несколько веков, когда центр грамматической науки стал перемещаться в столицу Арабского халифата — Багдад. Представителем басрской школы, персом по рождению, Сибавейхи и был создан обширный труд «Аль-Китаб» («Книга»), в котором система арабской грамматики предстает уже в завершенном виде как итог предыдущих разработок.

В своем труде Сибавейхи дает подробные и многословные фор­мулировки по всевозможным грамматическим частностям, снаб­жая их примерами из корана и древней поэзии (свыше 1000 сти­хов).

Позднейших арабских филологов настолько поражала закон­ченность и систематичность грамматики в труде Сибавейхи, что его фигура заслонила всех его предшественников, хотя сам Сиба­вейхи в своих объяснениях неоднократно ссылается на некоего «человека, на которого можно положиться» и под которым, видимо, следует понимать его учителя Халиля аль Фарахиди, автора знаменитого словаря «Книга Айна». Чтобы показать, каким колос­сальным авторитетом пользовалась «Книга» Сибавейхи, доста­точно сослаться на то, что даже при остром соперничестве меж­ду школами Басры и Куфы она находила почетный прием и у куфцев.

При всех своих достоинствах первого систематического и авто­ритетнейшего труда по грамматике громоздкая «Книга» в основном всегда оставалась не руководством для широких практических потребностей изучения классического арабского языка, а ученым трудом для специалистов-филологов, которые после Сибавейхи довольствовались по преимуществу тем, что уточняли отдельные положения его работы или для практических целей по-иному располагали материал, не меняя основного содержания и добавляя малосущественное. Первая практическая переработка труда рано умершего Сибавейхи принадлежит одному из его учителей — аль Ахфашу. Затем последовали компиляции, дополнения и учебники аль Мустанира, аль Мубаррада, ибн Джини, аль Анбари, аз Замахшари, Сакикки и др.

Говоря о достижениях арабских ученых, необходимо отметить следующее, В отличие от античных ученых, арабы делали четкое различие между буквой и звуком, между графическим символом речевого звука и самим речевым звуком, указывая на несоответст­вия между написанием и произношением. Описание звуков опи­рается на физиологический принцип, хотя вместе с тем до известной степени учитывается и акустический. Арабские филологи прово­дили следующие различия: 1) звуки с голосом и без голоса, 2) на­пряженные и ненапряженные звуки, 3) закрытые и открытые звуки, 4) «приподнятые» и «неприподнятые» звуки (по подъему языка). Сибавейхи различает 16 мест образования звуков и в соответствии с этим классифицируют звуки арабского языка. В его последующих грамматиках даются точные описания арти­куляции отдельных звуков и различных их комбинаторных из­менений.

В отношении классификации слов по частям речи арабы следо­вали за Аристотелем, устанавливая три категории: глагол, имена и частицы.

С замечательной четкостью арабы выделяли понятие трехсо­гласного корня, специфического для семитских языков, должным образом учитывая значение аффиксации и флексии гласных в корне. Именно эти морфологические категории оказали наиболь­шее влияние на грамматические теории европейских ученых XVIII и XIX вв., в частности на Ф. Боппа. Арабские филологи высказали очень трезвые мысли о роли аналогии в языке и о раз­рушительном действии на звуковой состав слов частоты их упот­ребления .

Синтаксис, так же как и у греков и индийцев, является наибо­лее слабым местом в арабской грамматике, хотя в этой области в более позднее время были сделаны значительные успехи. Для арабской грамматики характерно смешение разных сторон языка, однако фонетика занимает более четко обособленное положение, чему в немалой степени способствовало значительное развитие у них просЬдии и метрики (в связи с выработкой правил чтения корана).

Арабские языковеды занимались и другими языками, в част­ности турецким, монгольским, персидским, но ни о каком сравни­тельном изучении языков при этом не может быть и речи. Идея сравнительности или исторического развития языков также была совершенно чужда арабской лингвистической мысли, вследствие чего многие явления других языков не были поняты должным образом. Так, воспитанные на арабской грамматике филологи, описывая грамматику турецкого языка, не придали никакого значения такому его характерному явлению, как сингармонизм гласных.

Наибольшие достижения арабского языкознания лежат, од­нако, не в области фонетики или грамматики, а в области лексико­логии и, точнее, лексикографии. Арабы собрали огромный лекси­ческий материал и расклассифицировали его по словарям самого различного типа (наиболее популярными были предметные сло­вари). Они всячески подчеркивали изумительное лексическое богатство арабского языка, подбирая, например, для слова меч 500 синонимов, для слова лев 500 синонимов, для слова верблюд 1000 синонимов и т.д. Передают остроту Хамзыаль Исфахани, филолога X в., который, насчитав 400 синонимов к слову беда, воскликнул с комическим отчаянием: «Имена бед сами по себе беда».

В составление словарей родного языка арабские филологи вло­жили колоссальный труд. Так, аль Фирузабади составил 60-, а по другим источникам 100-томный словарь, скомпонованный из трудов ибн Сида и индийского мусульманина Сагани со значитель­ным добавлением южноарабской лексики. Этот гигант среди слова­рей не сохранился, но на основании его Фирузабади составил другой, под названием «Камус» («Океан»); о его популярности сви­детельствует тот факт, что этим именем стали в дальнейшем назы­вать вообще все словари.

При всем своем богатстве арабские словари имеют ряд значи­тельных недостатков. Основной из них —это-отсутствие диа­лектологической и исторической перспективы, а также неумение проводить различие между общепринятыми словами и авторскими поэтическими неологизмами.

Собирая лексику у различных бедуинских племен, в языке которых одно и то же слово подчас обладает различными значе­ниями, арабские лексикографы в своих словарях закрепляют их за одним словом без указания на диалектное происхождение отдель­ных значений. Все это происходит вследствие отсутствия отчетли­вого представления о явлениях омонимии. С другой стороны, норма «классического» языка представляла хронологически уже далекий этап, отдельные корни с тех пор изменили свой смысловой объем или значительно уклонились от первоначального семанти­ческого ядра. Процесс семантического развития слов был особенно интенсивен в городах, где происходило формирование арабского койне. Арабские лексикографы при всей своей пуристической верности классическим канонам не могли не отдать должного жи­вому, разговорному языку и при всем отвращении к вульгарным, «не точно установленным» формам были вынуждены вводить в свои словари множество новых слов и значений, вошедших в практиче­ский обиходный и литературный язык, но опять-таки без всяких временных коррективов. Вследствие этого создавалось такое нагромождение значений, что обращавшийся к словарям за справ­ками нередко оказывался совершенно сбитым с толку.

Не обладал четкостью и твердой системой и порядок располо­жения материала. Наибольшими преимуществами в этом отноше­нии отличаются словари аль Джаухари — «Сыхах» (на 40 ООО слов) и аль Герави — «Улучшение в лексикологии» (в 10 томах). В этих словарях слова располагаются по алфавиту (а не как обычно, ис­ходя из физиологического принципа произношения звуков-букв) и именно по последней букве корня — метод, который затем был усвоен последующими лексикографами и который, учитывая осо­бенности арабской письменности, представлял определенные пре­имущества. Так же, как это принято в современных словарях (с той только разницей, что счет идет с обратного конца), корни, оканчивающиеся на одну и ту же букву, располагаются по второй и третьей букве.

Совершенно обособленно в истории арабского языкознания стоит загадочный ученый, известный под именем Махмуда аль Кашгари. Многотомный труд этого «богатыря тюркологии» — «Диван турецких языков», написанный около 1073—1074 гг., затерялся в массе арабской научной литературы и был открыт спустя много веков уже в наше время в библиотеке некоего Али Эмира Диарбекирского и вскоре после этого опубликован в Стам­буле в 1912—1915 гг.

Труд Махмуда аль Кашгари представляет собой настоящую тюркскую энциклопедию, в основу которой положена сравнитель­ное™ как сознательный научный принцип. Это исключительная по точности описаний и богатству собранных материалов сравнитель­ная грамматика и лексикология тюркских языков в полном смысле этого слова, сопровождающаяся обильными данными по истории, фольклору, мифологии и этнографии тюркских племен. В его тру­де приводится масса стихов, пословиц, народных изречений, используемых автором для пояснения отдельных слов, замечания этимологического порядка и т. д. Надо иметь при этом в виду, что он не имел в своем гигантском труде предшественников и всю работу по собиранию и систематизации материала проделал само­стоятельно, побуждаемый патриотическим чувством доказать «равноценность турецкого и арабского языков». Исходя из положе­ния, что «первоначально языки мало различались» и что различия языков возникли позднее в процессе их развития, Махмуд аль Кашгари дает звуковые соответствия различных тюркских наре­чий, отмечая особенности в них сингармонизма гласных, рассеивая по всей работе меткие замечания о формативных суффиксах и ин­фиксах и т. д. Можно сказать без преувеличения, что основные законы тюркской фонетики и морфологии были подмечены и осно­вательно изучены этим удивительным ученым еще в XI в. Поэтому вполне оправданы гордые слова Махмуда аль Кашгари, сказанные им о своем труде: «Я написал книгу, которая не имеет себе равной. Я изложил корни с их причинами и выяснил правила, чтобы мой

труд служил образцом. При каждой группе я даю основание* на котором строится слово, ибо мудрость вырастает из простых истин».

Однако труд Махмуда аль Кашгари, намного опередивший свое время, не оказал того влияния, какое мог бы оказать на развитие науки о языке. Но он не остался бесполезным, так как его позднее открытие все же много способствовало познанию отношения тюрк­ских языков и их истории.

* *

*

Средние века в Европе знаменуются теоретическим застоем в области языкознания (как и во многих других науках). Более того, можно говорить даже о движении назад. Единственным язы­ком, который изучался в этот период, был латинский язык, так что латинская грамматика и грамматика вообще превратились в синонимы. В качестве пособий при изучении латинского языка широко использовались руководства Доната и Присциана или же компиляции, приспособленные для конкретных целей преподава­ния. Но и изучение латинского языка проводилось не ради науч­ного познания, а в практических целях, поскольку в средневеко­вой Европе он был универсальным языком науки и только практи­ческое владение им открывало доступ к духовному или светскому образованию. Отсюда и общая направленность грамматики: она была не столько «описывающая» (описательная), сколько «предпи­сывающая». Этот характер грамматики подчеркивает и ее опреде­ление, обычное для латинских руководств: грамматика — «искус­ство правильно говорить и писать». Подобные же нормативные принципы лежали и в основе словарей.

Доминирующее положение латыни в средневековой науке о • языке оказало сильное и длительное влияние на общий под­ход к изучению языков. Это влияние осуществлялось по трем линиям.

1. Латинский язык был мертвым и использовался главным образом для письменного общения (в XVI в. ученые Франции и Англии уже не понимали друг друга при устном общении на латин­ском языке). Это обстоятельство привело к тому, что звуковая сторона языка оказалась в полном пренебрежении: изучались буквы, а не звуки.

2. Совмещение понятий латинской грамматики и грамматики вообще обусловило то обстоятельство, что при изучении других языков (и, в частности, живых языков крупных национальных образований Европы) на них стали механически переноситься нормы латинской грамматики. В результате этого установилась своеобразная слепота к специфическим особенностям конкретных и часто очень несхожих друг с другом языков.

3. Изучение латинского языка рассматривалось как логическая школа мышления. В более широком плане этот тезис привел к тому,

что правильность грамматических явлений стала устанавливаться логическими критериями. Наряду с развитием философии рацио­нализма это создает предпосылки для возникновения так называе­мых универсальных или логических («философских») грамматик, которые смысловую сторону различных языков стремились свести к единому логическому знаменателю, полагая, что у всех языков должна быть общая логическая основа. Немалую роль при этом продолжал играть авторитет Аристотеля. Это привело к уста­новлению общих для всех языков положений, подчинению грамма­тики логике и принципу целесообразности, истолкованию слова как внешнего (и только в своей звуковой форме варьирующегося от языка к языку) знака понятия, единого в своей сущности для всех языков, отождествлению членов предложения с логическими категориями субъекта и предиката, а суждения с предложением и т. д. Образцом грамматики, построенной на таких принципах, является знаменитая «Грамматика универсальная и рациональ­ная», составленная в 1660 г. Клодом Лансло и Арно в аббатстве •Пор-Рояль (она поэтому известна под названием грамматики Пор-Рояля). Грамматика Пор-Рояля, ставившая своей целью уста­новить «естественные основы искусства речи» и «принципы, общие всем языкам», вызвала многочисленные подражания.

Эпоха Возрождения, продолжая ориентироваться по преиму­ществу на латинский язык, возродила интерес и к греческому языку, который оставался в пренебрежении на протяжении сред­них веков. Вместе с тем Возрождение много способствовало раз­вертыванию филологического изучения памятников классической литературы. Большие заслуги по изданию и филологическому комментированию литературных произведений классической древности принадлежат Юлию Цезарю Скалигеру, а также Ро­берту и Генриху Стефанусам (XVI в.).

Теологические интересы обращают ученых Европы к занятиям семитскими языками (древнееврейский — язык «Ветхого завета»). Удивительно разносторонняя деятельность Иосифа Юстуса Скали- гера (сына Ю. Ц. Скалигера) и несколько позднее Рейхлина спо­собствовала ознакомлению европейских ученых с теоретическими положениями туземных семитских языковедов. Не подлежит сом­нению, что влиянию семитских языков и туземных работ о них сле­дует приписать формирование понятия корня как первичного слова (де Бросс и Фульда) и суффикса как его модификатора. Учение семитских грамматиков о том, что личные окончания глаголов по происхождению являются личными мёстбимениями, получило в дальнейшем широкое хождение среди европейских языковедов и нашло свое отражение в теории, агглютинации Ф. Боппа.

Географические открытия, начало колониальной экспансии, пропаганда христианства новым народам, изобретение книгопеча­тания создают предпосылки для значительного расширения линг­вистического кругозора ученых Европы. XVI, XVII и XVIII века с полным основанием можно назвать эпохой накопления языко­вого материала. Эта чрезвычайно важная и нужная работа, зало­жившая основания для теоретического изучения языков, поды­тоживалась в многоязычных «сравнительных» словарях. Первым словарем подобного рода был четырехтомный словарь русского пу­тешественника и естествоиспытателя П. С. Палласа (вышел в Пе­тербурге в 1786—1791 гг.), включающий избранный словник по 276 языкам (в том числе некоторым языкам Африки и Америки). Испанский монах Лоренцо Эрвас-и-Пандура сначала по-италь­янски, а затем по-испански (в 1800—1804 гг.) опубликовал основа­тельный труд «Каталог языков известных народов, их исчисление* разделение и классификация по различиям их наречий и диалек­тов», в котором он дал сведения приблизительно о 300 языках, не ограничиваясь их-словарным составом, но приводя также краткую их грамматическую характеристику (по 40 языкам). Наиболее известным словарем подобного типа является «Митридат, или все­общее языкознание» немецкого языковеда И. X. Аделунга (1806—1817 гг., четыре тома), в котором приводится «Огче наш» почти на 500 языках и диалектах.

Рост национального самосознания со своей стороны способ­ствовал обращению к изучению живых языков (в первую очередь, конечно, родных) и их прошлого. Влияние этого фактора обусло­вило создание эмпирических грамматик национальных языков Европы, ставивших себе практические цели, но вместе с тем способ­ствовавших познанию специфических особенностей родных языков. Образцами такого рода эмпирических грамматик могут служить «Грамматика языка английского» Уоллиса (1653), «Грамматика Словенска» Лаврентия Зизания (1656), «Грамматики Славенские» Мелетия Смотрицкого (особенно московское переиздание 1648 г.) и др. Обращение к прошлому языков обусловило опубликование такого ценнейшего памятника, как «Серебряный кодекс» (часть перевода библии на готский язык; опубликован Франциском Юнием в 1655 г.), многочисленных работ по англосаксонским древностям Дж. Хикса, и составление первой работы по сравни­тельному изучению германских языков Ламберта-тен-Кате (в XVIII в.).

Собранный в этот период огромный языковой материал требо­вал теоретического осмысления и классифицирования. Харак­терно, однако, что при решении важнейших теоретических проблем языка, которые стали интенсивно разрабатываться в XVII в. и особенно в XVIII в., преобладал все же спекулятивный, философ­ский подход, а накопленный материал использовался совершенно недостаточно. Основные проблемы языка рассматривались в тру­дах виднейших философов этой эпохи — Руссо, де Бросса, Де­карта, Лейбница, Вико и других, а ученые, стоящие ближе к язы­ковому материалу, ограничивались пока эмпирическими описа­ниями.

В трудах по философии языка доминирующее положение зани­мает механическая концепция языка как совокупности знаков, за­мещающих понятия. С подобным пониманием связана разработка всеобщего языка (у Декарта, Лейбница, Кондорсэ и др.), имеющая прямое отношение к тому направлению в описании языков, кото­рое нашло свое воплощение в грамматике Пор-Рояля. С другой стороны, значительное место в работах, посвященных философии языка, начинает занимать проблема происхождения языка и тесно связанная с ней проблема многообразия языков.

Рационалистическую философию нового времени уже никак не могла удовлетворить теория божественного происхождения языка. Выдвигаемые в этот период различные теории происхождения языка отражают общефилософские концепции разных ученых. Рус­со ставит возникновение языка в зависимость от общественной потребности и выдвигает положение о совместном развитии языка и мышления от первобытного «природного крика» к грамматически упорядоченному языку. В известной мере к Руссо примыкает де Бросс, также настаивавший на общественной обусловленности раз­вития языка от элементарных криков к лексическому богатству с общей направленностью изменения значений слов от конкретного к абстрактному. Гердер всячески подчеркивает связь возникнове­ния и развития языка с возникновением и развитием мышления, но изолирует язык от общества и сводит его создание к индивидуаль­ному творческому акту. К Гердеру близок Монбодо, сосредоточи­вающий свое внимание на идее развития языка от животного крика к языку как творческой силе. К Гердеру же еосходит идеа­листическая теория обусловленности языка наличием у человека разума, пользуясь которым человек «собирал» язык из звуков при­роды, используя их в качестве признаков предметов.Он же вся­чески подчеркивал тезис о том, что в языке находит свое выражение дух народа. Оба эти положения получили дальнейшее развитие в работах В. Гумбольдта.

Характерно, что разработка русской грамматики в трудах раз­ностороннего великого русского ученого М. В. Ломоносова (1711 — 1765) следует строго эмпирическому методу, противопоставляясь априорным схемам философии языка XVIII в. Свою «Российскую грамматику», послужившую основой для последующих работ по русскому языку, М. В. Ломоносов делит на шесть «наставлений» (разделов), в которых рассматривает фонетику, орфографию, сло­вообразование, словоизменение и особенности отдельных частей речи, синтаксис, а также общие проблемы грамматики (в первом «наставлении»).

Своеобразным итогом исследовательской работы в области фи­лософии языка и его грамматического изучения являются работы А. Ф. Бернгарди (1769*--1820). Оба его сочинения — «Учение о языке» (1801—1803) и «Начальные основы языкознания» (1805)— как бы подводят черту под исследовательскими работами целого периода, за которой начинается уже новая эпоха в развитии языкознания.

Бернгарди устанавливает состав науки о языке, который во мно­гом становится традиционным для XIX в. Он выделяет фонетику, этимологию, словопроизводство, морфологию, словосочетание (уче­ние о сочетании и управлении слов) и синтаксис. Он устанавливает два аспекта в изучении языка: исторический и философский. В со­ответствии с историческим принципом язык, возникновение кото­рого обусловлено потребностями разума, развивается по «обяза­тельным» законам, но совершенно бессознательно. Достигнув своего расцвета, язык вступает на путь регресса. Философский аспект имеет дело с языком как законченным продуктом. Это главный аспект в изучении языка. «Языкознание, или философская грамма­тика,— пишет Бернгарди,— есть наука об абсолютных формах языка». Все изложение языкознания идет у него от простейших элементов ко все более сложным единствам. Оно начинается с букв, отождествляемых со звуками («Каждый отчетливо звуча­щий элемент в языке называется буквой»). В языке различаются слова-основы и слова-корни. Слова-основы обладают чистым (без обозначения отношений) значением. Слова-корни — те же слова- основы, но состоящие из абсолютно простого слога (т. е. простого согласного и простого гласного). Обе эти категории слов первона­чально разделялись на обозначающие материю и обозначающие отношения. Слияние их и дало нынешние типы слов. При опреде­лении частей речи Бернгарди базируется на логической основе, соотнося их с категориями субъекта, предиката, связки. Комбини­руя эту логическую классификацию с грамматической, он выделяет еще частицы, которые подчиняет основным частям речи (так, кате­гории субъекта подчинены частицы — артикль и предлоги). Как пишут сами Ф. Бопп и В. Гумбольдт, работы Бернгарди оказали на них большое влияние.

Начало XIX в. в истории языкознания проходит под воздей­ствием трех факторов: проникновения исторического взгляда в науку, развития романтического направления и знакомства с санскритом.

Идея исторического развития проникла в языкознание из фило­софии, социологии, правоведения, представители которых стали широко применять исторический принцип истолкования разнога рода явлений. Романтизм обусловил интерес к национальному прошлому и способствовал изучению древних периодов развития живых языков. Изучение санскрита не только дало в руки ученых язык, в котором с наибольшей четкостью представлена индоев­ропейская структура, но и познакомило их с высокоразвитой наукой о языке древних индийцев.

Первые сведения о «священном языке брахманов» начали поступать уже с XVI в. (письма из Индии Ф. Сассети), но действи­тельное знакомство с санскритом началось только с конца XVIII в. благодаря трудам У. Джонса. Широкое внимание к культуре и языку Индии привлекло вышедшее в 1808 г. сочинение Ф. Шле- геля «О языке и мудрости индийцев». В нем Ф. Шлегель указывает на близость санскрита латинскому и греческому (и даже персид­скому и германскому) языкам не только по корнеслову, но и по грамматической структуре. Он выдвигает предположение о наи­большей древности санскрита и указывает на необходимость срав­нительного изучения языков. Однако дальше общих и довольно туманно выраженных предположений Ф. Шлегель не пошел.

Идею исторического и сравнительного изучения языков воплотили в конкретных исследовательских трудах другие языко­веды, трудами которых и начинается настоящая книга.