Критическое осмысление западной постпозитивистской философии науки в отечественной мысли

Основные концепции и идеи западной постпозитивистской философии науки, их преимущества и недостатки, их эволюцию наши исследователи начали осмысливать уже во второй половине 60-х годов.

Во-первых, информация о постпозитивистских работах в нашей стране была вполне добротной; специалисты знали — и обсуждали в своих произведениях, лекциях, докладах— труды Куна, Лакатоса, Фейерабенда, Тулмина, Полани и др. гораздо раньше, нежели эти работы были переведены на русский язык. Переводы тоже были важны, ибо они способствовали более широким, уже не чисто специальным дискуссиям. Впрочем, именно специалисты по философии, истории науки или науковедению способствовали осуществлению и опубликованию таких переводов, сопровождали их содержательными предисловиями и комментариями. Конечно, на Западе реакция на то или иное значительное произведение из этой вошедшей в интеллектуальную моду области философии науки была более оперативной, чем отклики наших исследователей. И все-таки естественное и понятное (если учесть все условия) отставание не было слишком значительным.

Я не проводила углубленное и подробное исследование, касающееся рецепции западной философии науки в тех странах, где она была скорее импортированным духовным продуктом. Но из того, что мне известно, можно сделать вывод: на российской почве всходы были достаточно ранними, вполне жизнеспособными, потому что сама почва была неплохо подготовлена, как я пыталась показать, многочисленными родственными ей влияниями. Итак, — и это главное, — уже начиная со второй пощри- ны 60-х, а особенно в 70-х годах, западные новинки по философии науки попадали на подготовленную почву и вызывали плодотворное критическое обсуждение.

Здесь существовали специфические особенности продвижения вперед, характерные соответственно для западных и отечественных авторов. В западной философии науки XX века долгое время лидировали спе-циалисты по истории науки; они должны были, в конце концов, выхо-дить в новую для них междисциплинарную теоретико-методологическую область, по ее внутреннему содержанию тяготевшую к объединению философии, ее теории познания, социальной философии, социологии. Однако можно было видеть, как они этому противились, как «противилась» этому их далекая от философии подготовка, какую роль к тому же сыграла антиметафизическая атака на философию, инициированная неопозитивистами. Один пример. Как видно из Предисловия Т. Куна к его важнейшей работе «Структура научных революций» (1962), более чем пятнадцатилетний период становления представленной в ней концепции был отмечен влиянием трудов историков науки (в особенности А. Кой- ре и его школы), работ Ж. Пиаже, Б.Л. Уорфа, У Куайна, Л. Флека, Ф.Х. Саттона и др.; во время написания книги Кун обсуждал ее тезисы с П. Фейерабендом, Э. Нагелем и др. Иными словами, в круге влияния была, в основном, история науки (особенно физики) и методология науки (особенно позитивистская). «Структура научных революций» и предшествующие ей работы (также упоминаемые в Предисловии в одной из сносок), в сущности, не обнаруживают сколько-нибудь явных следов влияния философской или социологической литературы.

Я хочу особо подчеркнуть специфику отечественной ситуации, дававшую объективные теоретико-методологические преимущества нашим исследователям — правда, скорее, в смысле глубины и основательности их концепций, чем в плане международного признания.

К важнейшим факторам внешнего характера принадлежала особая атмосфера, сложившаяся в неортодоксальном отечественном философском сообществе. В нем с большим уважением относились ко вчерашним математикам, физикам, астрономам, биологам и т. д., пришедшим работать в философию. А таких было немало, что само по себе тоже было индикатором возросшего авторитета философской исследовательской работы. В это же время немало философов по первому образованию прошло основательную выучку в естественных науках. Суть в том, что требуемый междисциплинарный синтез наши авторы осуществляли на более ши-роком основании, чем их западные коллеги. С данным обстоятельством я,

8 Н. В. Мотрошилова в частности, связываю тот бесспорный факт, что немало отечественных философов науки выросли в исследователей мирового класса. Во всяком случае, эти профессиональные философы, которые освоили соответствующие области естествознания, быстро приобрели в формирующейся дисциплине прочные и признанные позиции. Что касается вчерашних естествоиспытателей, в 50-70-х годах XX века приходивших в философию и чаще всего специализировавшихся в философской проблематике своих дисциплин, то в их деятельности неизменно присутствовала характерная черта, о которой сегодня можно вспоминать разве что с ностальгией.

Дело в следующем: они правильно исходили из суровой необходимости получить философскую квалификацию, раз уж предстояло трудиться на ниве философии.

«Структура научных революций» Т. Куна

как историко-научный и социальный феномен (case study)

В задачу настоящего исследования не входит подробное изложение концепции Куна. Это излишне, ибо и его знаменитая книга, написанная в 1962 году, с 1975 года имеется в русском переводе, и ее интерпретации (а их так или иначе осуществили многие наши авторитетные философы науки) — в распоряжении читателя.

Мы поставим здесь другие вопросы — одновременно содержательного и исторического характера: в чем состояли особенности концепции Куна, объясняющие громкий успех — сначала на Западе, а потом в нашей стране — его публикации 1962 года? Что почерпнули из нее наши авторы, разрабатывавшие проблематику философии науки? И когда она вообще попала в поле зрения отечественных авторов?

На эти вопросы сами наши исследователи давали ответы и разъяснения, различающиеся в деталях, но совпадавшие в главном.

Еще одно (относительное, конечно) преимущество запаздывающей рецепции появилось потому, что наши авторы уже имели возможность принять в расчет упомянутые оживленные дискуссии вокруг популярного произведения ставшего знаменитым автора. Дело не только в том, что в дискуссиях указывалось, подчас вполне справедливо, на недостатки и просчеты его концепции. М. Розов определил и другую причину: «Эта полемика, с одной стороны, несомненно, сделала эту книгу знаменитой, а с другой, в силу большой конкретности и многообразия полемических придирок, заслонила от нас то главное, что сделал Кун» .

В 1975 году, когда вышел русский перевод знаменитой книги, ее научные редакторы и авторы послесловия С. Микулинский и JI. Маркова справедливо усмотрели успех «Структур научной революции» в воздей-ствии ряда внешних и внутренних для философии науки обстоятельств. О чем именно шла речь?

Во-первых, об «удивительной своевременности» появления книги, о «влиянии эпохи» научно-технической революции , обусловившей пристальный интерес к философии науки.

Во-вторых, об особой ситуации, сложившейся в истории и в философии науки к моменту появления книги Куна в связи с кризисом прежде господствовавшей позитивистской концепции. В этом смысле книга Куна, «открыто порывавшая с „позитивистской традицией”» (с. 267), для кого-то знаменовала прорыв тенденций, которые представлялись новыми для философии науки. С. Микулинский и JI. Маркова обращали внимание, в частности, на отход Куна от чисто структурного, т. е. статичного и кумулятивистского подхода к научному знанию. «Позитивисты, — писали наши авторы, — рассекали науку и изучали ее отдельные элементы, как анатомы прошлого рассекали и изучали трупы, пока они не научились видеть за каждым органом, тканью и т. д. их связь с целым и их функцию в живом организме. Кун же видит науку как развивающееся, изменяющееся живое целое. Он возвращается к принципу историзма не просто в смысле обращения к истории, а как средству постижения исследуемых явлений»(с. 268)

В третьих, речь идет об эффекте теоретического вторжения в исто-рико-научную концепцию Куна понятия «научная парадигма» и такого совсем уж «инородного» (для теорий, сосредоточенных на анализе зна-ний) элемента, как «научное сообщество». В результате, замечают наши авторы, Кун вышел за узкие рамки истории научных идей, придерживавшейся интерналистской ориентации и «ввел в свою концепцию человека» (с. 272). При этом они особо акцентировали включение в историю и философию науки второго измерения, т. е. связанного с механизмами влияния научного сообщества на динамику научного познания, время от времени приводящей к кардинальным изменениям, т. е. к научным рещ: ЛЮЦИЯМ.

Однако при всем том в тексте статьи С. Микулинского и JI. Марковой была зафиксирована проблемная трудность, причем для отечественной философии науки она была особенно важной, можно сказать, животрепещущей. Обрисовав движение мысли Куна к более живой, историчной концепции науки, наши исследователи справедливо отметили, что для некоторых традиций — скажем, в свете историзма Маркса, — эти мысли отнюдь не новы. (Более того, С. Микулинский имел право огово- рить, что в одной из своих статей 1964 года, еще не зная книги Куна, он развивал сходные мысли, пусть и не употребляя тех же понятий.)

Можно сформулировать эту проблему и в более общем виде. Понятие «научной революции» отнюдь не было новым (его, вспомним, употреблял уже Кант в «Критике чистого разума»); и термин «парадигма» фигурировал в культуре испокон веков. Понятие «научное сообщество» — тоже не изобретение Куна. (Впоследствии мы вернемся к вопросу о том, что в социологии науки еще до Куна исследовали тему научного сообщества.) Да и само по себе включение социальных, тем более ис- торицистских факторов в сферу исследования истории (!) науки после прекрасных работ историков науки уже хорошо известного к тому вре-мени экстерналистского направления вряд ли можно было счесть теоре-тическим новшеством. К тому же упреки, которые были сделаны в адрес концепции Куна западными авторами (Дж. Уоткинсом, К. Поппером, И. Лакатосом, П. Фейерабендом, М. Мастерманом и др.) по свежим следам, а нашими исследователями высказывались позже (и высказываются вплоть до сегодняшнего дня) , отнюдь не были праздными. Совсем не случайно в «Дополнении 1969 года» Кун представил свои разъяснения, ответы критикам, где именно проблемы парадигм, сообщества, научной революции снова выдвинулись на передний план. Дискуссия с Куном, между прочим, с тех пор стала чуть ли не постоянным элементом в сов-ременной философии науки. Вы вряд ли найдете какой-либо учебник или обобщающую книгу в этой дисциплине, где бы обошли вниманием исторический вклад Куна и где бы не полемизировали с ним.

Для нашей темы считаю показательным факт, о котором рассказывает В. Степин. Сообщив о своих изысканиях, сделанных еще до чтения книги Куна и касавшихся методологии превращения теоретических научных схем в научные образцы, Степин пишет: «У меня был случай обсудить это с Т. Куном. Я встречался и дискутировал с ним дважды — в самом начале 90-х годов в Москве и затем в Бостоне. Вначале он скептически воспринял мое утверждение о том, что поставленная им проблема образцов мною решена логико-методологическими средствами. Но затем, по мере углубления дискуссии, он убедился в справедливости сказанного. Я довольно твердо объяснил, почему проблема не могла быть решена в рамках западной традиции и выработанных ею методологических средств» . Т. Кун обещал продумать сказанное Степиным и попросил прислать соответствующие работы (разумеется, на английском языке). Болезнь, а потом и смерть Куна помешали продолжению этого очень важного обсуждения. (Кстати, здесь перед нами — еще один пример той ассиметрии и, в конечном счете, исторической несправедливости, которая выпала на долю наших исследователей; о ней говорилось ранее.)

В свете сказанного, повторю, ответ на вопрос о сути вклада Куна и причине успеха его книги становится особенно трудным и совсем не тривиальным. Я предложу далее на поставленный вопрос свой ответ, который отчасти примыкает к разнообразным трактовкам отечественных авторов, а отчасти отличается от них своими акцентами.

Согласна с теми авторами, которые видят главную заслугу Куна не в «изобретении» новых понятий и теоретических решений, а в продвижении их в «новую» для них научную область и, значит, в смелом преодолении барьеров между сложившимися к началу 60-х годов отдельными дис-циплинарными исследованиями науки. Это был решительный шаг в превращении философии науки в междисциплинарное исследование. Понятия, которые ранее были более или менее чужды истории науки (но, замечу, только интерналистского направления), оказались не просто включенными в историко-научную концепцию Куна, — они стали в ней центральными (научная революция, парадигма, научное сообщество). Может возникнуть вопрос: а что мешало интерналистам использовать их ранее? И разве историки-экстерналисты (школа Дж. Бернала) уже в 2030-х годах не говорили, пусть и с использованием других понятий, о воздействии различных социально-исторических факторов на развитие науки? Разве в социологии науки Р. Мертон и его ученики — притом тоже гораздо раньше — не исследовали фактор деятельности научного сообщества в его влиянии на творческую работу ученого? Или — еще одно распространенное именно в нашей стране рассуждение: разве Маркс и марксисты не анализировали развитие науки диалектически, со ссылкой на «качественные скачки», с упоминанием о революционном характере научного познания? . Все так— предшественники у куновской теории научных революций имелись (хотя остается вопрос о том, насколько сам Кун знал соответствующую литературу — к нему мы впоследствии еще вернемся). Однако решающее обстоятельство состояло в том, что Кун, в отличие от упомянутых (и не упомянутых) предшественников, связывал социально-коммуникативные (сообщество) и внутринаучные историко-динамические (научные революции) факторы не с наукой как таковой, а с конкретно расшифрованной деятельностью «реальных» ученых, воплощающейся в создании вполне определенных научных знанийч А поэтому достаточно стройной и убедительной антикумулятивистская концепция могла стать лишь тогда, когда она встраивалась в предельно конкретно и точно выписанную картину научного знания и динамику познавательного процесса в тех или иных научных дисциплинах. (В случае Т. Куна это, как известно, была история физики, взятая с точки зрения динамики этапов ее исторического развития. Его последователи, ученики и даже критики представили подтверждения из других научных областей.) И раньше, чем была проделана скрупулезная работа над са-мим научным знанием и движением познания, включение «инородных» (из других дисциплин заимствованных) понятий и структур было бы делом посторонним, несвоевременным. Иными словами, история науки только тогда пришла к (относительно) успешному междисциплинарному интегрированию социально-исторических, социально-коммуникативных измерений, когда необходимость такого интегрирования выявилась во внутреннем для истории науки материале и совпала с внутренним же ритмом развития данной дисциплинарной области науки о науке.

Отсюда — два обстоятельства, противоречиво объединившихся в таком феномене, как концепция Куна. С одной стороны, совершился переход от «отвлеченных начал» прежних объяснений (ибо абстрагирование якобы самостоятельной динамики знания в истории науки — очень сильное отвлечение от многосторонности науки) к тому, что М. Розов справедливо считает более жизненной, более «естественной» моделью развития науки . С другой стороны, в силу чрезвычайной внутренней сложности предложенного Т. Куном проекта (что почти сразу же выявилось в соответствующих дискуссиях) обнаружились не только перспективные, но и многие нерешенные проблемы и пробелы намеченной интеграции. Это четко зафиксировано, например, в следующей оценке М. Розова: «Если наука — это некоторая сложная программа, в рамках которой функционирует научное сообщество, то задача, очевидно, должна состоять в том, чтобы выявить способ бытия и строения этой сложной программы, выявить ее составляющие и связи между ними. Кун и сам начал двигаться в этом направлении, введя понятие о дисциплинарной матрице. Дальше он не пошел. Удивительно, что не пошли дальше и все многочисленные критики Куна, которые неоднократно указывали на многозначность и неопределенность термина „парадигма”» (Розов М. Указ. соч. С. 327).

Мой «еретический» (по отношению к таким распространенным оценкам) подход состоит в следующем. Полагаю, значительная доля успеха концепции Куна состояла... как раз в предельной общности, непроясненности понятий «парадигма», «научное сообщество», как они фигурировали именно в данной концепции. Если бы в орбиту конкретного историко-научного и в то же время концептуального анализа Куна эти инородные, как сказано, понятия вошли тоже в предельно возможной на то время конкретике (а такая принципиальная возможность существовала), и значит, в их изменчивости, дискуссионности, то все это вряд ли могло с успехом наложиться на неплохо проработанный историко-научный материал. То обстоятельство, что в будущем потребовались более основательные концепции-прояснения, не меняет отмеченного факта, который, кстати, можно трактовать и как своего рода правило в делах междисциплинарного синтеза. Подтверждение можно видеть и в том, как философия науки развивалась после обнародования концепции Т. Куна. Ибо его последователи — и одновременно критики — пошли по пути постепенного и всякий раз специально обосновываемого включения в философию науки некоторых специфических структур и механизмов, которые были как бы намечены у Куна, но не получили у него прояснения и которые все же восходили к темам научного сообщества, научных революций. И это структуры, механизмы обрисовывались в предельно общей, а также односторонней («отвлеченной», в смысле В. Соловьева) форме.

Входить здесь в подробный анализ концепций «постпозитивистов» П. Фейерабенда, И. Лакатоса, С. Тулмина нет надобности. В настоящее время любой человек, интересующийся проблематикой истории философии науки, может найти как переводы на русский язык основных сочинений этих классиков постпозитивизма, так и много добротных исследований их концепций. Нас будет здесь интересовать вопрос о том, когда, в каком виде их сочинения и идеи проникли в отечественный дискурс и в каком состоянии пребывала к тому времени наша философия науки. Для ответа на данный вопрос считаю возможным проанализировать — тоже в качестве конкретных case studies — две репрезентативные коллективные работы, в разное время написанные нашими гносеологами, логиками, философами науки.

Одна из ранних работ, в которых молодая отечественная философия науки рефлективно обращалась на самую себя — книга «Философия. Методология. Наука» (М., 1972). Она была подготовлена тогдашним сектором диалектического материализма Института философии АН СССР. Ее по праву можно считать подытожением исследований 50-60-х годов, посвященных, как сказано в Предисловии к ней, «анализу комплекса проблем, связанных с взаимоотношением философии, методологии и специальных наук» . Эта книга не могла не носить на себе печать времени. Так, марксистско-ленинская философия названа «единственной научной основой всякого методологического исследования». Однако такого рода формулировок, как и упоминаний о последнем тогда (XXIV) съезде КПСС, в книге до удивления мало (особенно если снова учесть сказанное ранее, т. е. то, что в первой половине 70-х годов стали проявляться признаки идеологического реваншизма в социальной жизни страны). Дух времени запечатлелся, с одной стороны, и в том, что в книге цитируется Ленин, что объектом конкретных историко-научных исследований — наряду с теориями Галилея, Ньютона — является «Капитал»

Маркса. С другой стороны, и цитаты выбраны так, что они относятся к сути дела, не подменяют исследования, и «Капитал» анализируется содержательно-методологически, а не ритуально-идеологически.

Еще важнее то, о чем уже говорилось: в книге, вышедшей в начале 70-х годов, проблемы методологии науки, поставленные в центр исследования, предстают в их разветвленности и в удивительной для того времени разработанности, что запечатлено в обобщающей статье В. Лекторского и В. Швырева «Методологический анализ науки. (Типы и уровни)», в которой рассматривается важнейший — и именно в отече-ственной философии науки рано, глубоко осмысленный — вопрос: какое вполне конкретное, содержательное значение именно философия имеет для становления и развития философии науки. И почему в сложном междисциплинарном синтезе знаний о научном познании и самом знании именно философия объективно уже сыграла роль первой скрипки. Кстати, данный факт еще надо специально осмысливать и акцентировать. Ведь философия науки — общепризнанная, высоко оцененная область междисциплинарной мысли XX и XXI веков. Это одно из явных и ярких свидетельств совсем не утрачивающегося, а напротив, возрастающего значения философии в мировой культуре и науке. Но вернемся к анализируемой книге. Как показали ее авторы, суть дела, во-первых, в том, что в исследованиях логики и методологии научного познания неизбежно задействованы такие философские понятия, как «знание», «объект» и «субъект познания», «образ», «действительность» и многие другие. Во- вторых, в то время в нашей стране начинает интенсивно развиваться и специальная, частная «синтетическая научная дисциплина» — наука о науке, или науковедение, в которой применяются и самые конкретные, в том числе количественные методы анализа науки как деятельности ученых. Неизбежно всплывают кардинальные вопросы о науке как форме общественного сознания и как социальном институте, со своей стороны выводящие в сферы (социальной) философии и социологии .

Авторы уместно и оправданно анализируют ситуацию как взаимную: учение о науке нуждается в философии, но и для философии, причем для различных ее разделов, обращение к науке как объекту исследования, использование научных методов, а также исследование науки в контексте общества и истории чрезвычайно важны. Достоинством анализа наших исследователей является также и то, что в отличие от позитивистски настроенных философов науки они смело и широко опирались на идеи классических мыслителей, которых на Западе некоторое время опрометчиво клеймили как представителей «бесплодной», антинаучной метафизики. Но и новейшие исследования по логике и методологии науки уже были приняты в сферу отечественной философии науки. В этом можно убедиться, проследив за тем, работы каких западных и отечественных авторов цитируются в разбираемой книге. Я не поленилась составить и привести здесь обширный (и в то же время неполный!) список цитированной литературы, ибо считаю его показательным1; он предметно доказывает мои выводы и обобщающие тезисы, относящиеся к данному case study и формулируемые далее.

1 Это следующие статьи и книги: Р. Карнап. Значение и необходимость. М., 1959; F. Waismann. The principles of linguistic philosophy. London, 1965; А. Зиновьев. Основа логической теории научных знаний. М., 1967; А. Зиновьев и И.И. Ревзин. Логическая модель как средство научного исследования / / Вопросы философии. 1960. № 1; Philosophical Problems of Natural Science, ed. by D. Shapere. N.Y., 1965; И. Лакатос. Доказательство и опровержения. М., 1967; I. Lakatos. Falsification and Methodology of Research Programs / / Criticism and the Groth of Knowledge. Cambridge, 1970; М. Мамардашвили. Формы и содер-жание мышления. М., 1968; Б.А. Глинский, Б.С. Грязное, Б.С. Дынин, Е.П. Никитин. Моделирование как метод научного исследования. М., 1965; Б.С. Дынин Метод и теория. М., 1968; Г. Рейхенбах. Направление времени. М., 1962; Н. Бор. Атомная физика и человеческое познание. М., 1961; W Quine. On what there is/ From a logical point of view. Cambridge (Mass.), 1953; H. Curry. Outlines of Formalist Philosophy of Mathematics. Amsterdam, 1951; (цитируются и другие работы Карри, в том числе Х.В. Карри. Основания математической логики. М., 1969); Е. Husserl. Die Krisis der europSischen Wissenschaften und die transzendentale Phanomenologie. Haag, 1954; N. Rescher. Recent Developments in Philosophical Logic / Contemporary Philosophy, vol. 1. Firenze, 1968; С. Клини. Введение в математику; С.А. Яновская. О математической строгости / Вопросы философии. 1966. № 8; R. Carnap. Logical Syntax of Language. L., 1959; L. Wittgenstein. Philosophical Investigation. Oxford, 1953; A. Tarsky. Logic, Semantics, Metamathematics. Oxford, 1958; R. Rogers. A Survey of formal Semantics / Synthese. 1964, vol. XV, № 1; R. Strawson. Truth / / Analysis. 1949, vol. 9, № 6; M. Black. Problem of Truth / Philosophy and Analysis. L., 1954; А. Черч. Введение в математическую логику. М., 1960. Дж. фон Нейман и О. Моргенш- терн. Теория игр и экономическое поведение. М., 1970; K.R. Popper. Logik der Forschung. Wien, 1935; H. Reichenbach. The Rise of Scientific Philosophy. Berkeley and Los Angeles, 1957; А. Дж. Айер. Философия и наука / Вопросы философии. 1962. № 1; W. Kneale. Probability and Induction. Oxford, 1949; D.L. Miller. Explanation versus Description / The Philosophical Review. 1947, vol. 56, № 3; B.A. Смирнов. Генетический метод построения научной теории / / Философские вопросы современной формальной логики. М., 1962; Е. Nagel. Structure of Science. N.Y., 1961; B.C. Степин Проблема субъекта и объекта в опытной науке / Вопросы философии. 1970. № 1; B.C. Степин иЛ.Н. Томильчик. Практическая природа познания и методологические проблемы современной физики, Минск, 1970; N. Goodman. Axiomatic measurement of simplicity / / The Journal of Philosophy. 1955, vol. HI, № 23; А. Сухотин. Гносеологический анализ ёмкости знания. Томск, 1968; G. Schlesinger. Method in the Physical Sciences. L., 1963; А. Грюнбаум. Философские проблемы пространства и времени. М., 1969; A. Griinbaum. The Falsifiability of the Lorenz — Fitzgerald Contration Hypothesis / / The British Journal for Philosophy of Sciencce. 1959, vol. 10, № 37; A. Griinbaum. Temporally — Assymetric Principles Party Between Explanation and Prediction and Mechanism versus Teleology / / Philosophy of Science. 1962, vol. 29, № 2; Н.Ф. Овчинников. Принципы сохранения. М., 1963; Дж. Робертс. Расчеты по методу молекулярных орбит. М., 1963; Е.П. Никитин. Структура научного объяснения / Методологические проблемы современной науки. М., 1964; А.И. Ракитов. Логическая структура научной теории / / Вопросы философии. 1966. № 1; В.А. Смирнов. Уровни знания и этапы процесса познания / / Проблемы логики и методологии научного познания. М., 1964; Б. Рассел. Человеческое познание. М., 1957; Б.Л. Уорф. Наука и наукознание / / Новое в лингвистике. Вып. 1. М., 1960; А.С. Арсеньев, B.C. Библер, Б.М. Кедров. Анализ развивающегося понятия. М., 1967; С. Hempel. Aspects of Scientific Explanation and other Essays in the Philosophy of Science. N.Y., 1965; И.С. Кон. Неопозитивизм и вопросы логики исторической науки / / Вопросы истории. 1963. № 9.

Выводы

• Включенность западной литературы, содержательно использованной отечественными авторами в их разработках, впечатляет. (При этом надо учесть, что рассматриваемый сборник в основном посвящен лишь одному аспекту философии науки — логико-методологической проблематике.)

Сборник — одно из свидетельств, доказательств в пользу тезиса об относительной синхронности в развитии отечественной и западной философии науки, что объясняется, как уже говорилось, и внутренней логикой исследований, и неплохим знакомством наших специалистов с западной литературой. Снова подчеркнем, что в поле внимания наших философов не только и даже не столько переводы (тогда еще немногочисленные) сочинений западных авторов, сколько работы, прочитанные на языке оригинала, причем достаточно своевременно (многие из цитированных в начале 70-х годов источников относятся к середине или к концу 60-х годов!)

Важно, что учтены не только разработки соответствующих западных авторов, но и дискуссии между ними. По поводу этих дискуссий нашими авторами достаточно рано было сказано их собственное, оригинальное слово. (Другое дело, что слово это — о том уже не раз говорилось как о несправедливой судьбе — не было услышано зарубежными авторами.)

Цитируемая отечественная литература относится к раннему периоду развития философии науки в нашей стране (в основном, к 60-м и самому началу 70-х годов). В то же время это работы, относящиеся к золотому фонду нашей философии науки — как с точки зрения рано обретенной проблемно-теоретической структуры этой философской области, так и глубины, основательности анализа. Кстати, сами статьи, опубликованные в этом сборнике уже известными тогда представителя-ми отечественной философии науки (В, Лекторский, В. Швырев, Б. Ды- нин, В. Метлов, В. Кураев, Е. Никитин, В. Степин, И. Меркулов, А. Пе- ченкин, А. Елсуков), тоже входят в этот золотой фонд.

Примерно то же, но уже с некоторой поправкой на более позднее время, можно сказать о другом обобщающем сборнике — он назывался «В поисках теории развития науки» и был опубликован через 10 лет, в 1982 году. Он специально посвящен западноевропейским и американским концепциям науки XX века. Работы его авторов (С. Микулинский, В. Черняк, Л. Маркова, А. Зотов, В. Порус, А. Никифоров, Ю. Зиневич,

В. Федотова, Е. Черткова, Б. Старостин) также внесли существенный вклад в развитие отечественной философии науки.

Список иностранных работ — не всуе упоминаемых, а тщательно, притом критически осмысленных, не менее внушителен, чем в первом сборнике (не буду, из соображений объема, перечислять все имена и произведения).

Сравнение с первым из разобранных сборников позволяет определить особенность второй работы. Если в публикации 1972 года работы постпозитивистов, правда, появившиеся уже в 60-х годах, еще не были в фокусе внимания отечественных исследователей, то в начале 80-х годов наши авторы смогли представить уже достаточно глубокий и многосторонний анализ концепций Т. Куна, П. Фейерабенда, И. Лакатоса,

С. Тулмина — при том, что теперь более основательно осваивались и работы К. Поппера. (Поскольку сборник выходил под редакцией известных историков науки и науковедов С. Микулинского и В. Черняка, определенное внимание было уделено вкладу А. Койре, Р. Мертона, Г. Башля- ра, Дж. Сартона и др.) Что касается постпозитивистов, то в 80-е годы отечественная философия науки учитывала актуальные дискуссии их с К. Поппером, друг с другом, с зарубежными авторами иных направлений.

Заслуживает быть отмеченным и следующее обстоятельство: специ-алисты по философии науки интенсивно обсуждали массив работ К. Поппера и позитивистов (и дискуссии вокруг них) гораздо раньше, нежели вышли в свет их переводы на русский язык. Так, вышедшие в начале и середине 70-х годов, но переведенные у нас только в 1986 году основные работы П. Фейерабенда , подробно обсуждались нашими авторами раньше (имеются в виду исследования Ю. Зиневича и В. Федотовой, А. Никифорова, И. Меркулова, В. Черняка и др.)

Некоторые работы И. Лакатоса были, между прочим, переведены у нас раньше, чем книга Т. Куна «Структура научной революции»; вместе с тем, главные сочинения Лакатоса (или Лакатоша — в другом, видимо, более адекватном для венгерской фамилии написании) на русском языке появились позже, чем исследования о нем отечественных авторов (име-ются в виду В. Садовский, В. Швырев, И. Меркулов, Б. Грязное, В. Чер-няк, В. Порус, А. Никифоров и др.). Это же относится и к С. Тулмину. Одна из его статей была опубликована в журнале «Философские науки» еще в 1953 году. Но если главное сочинение Тулмина «Человеческое познание» появилось в русском переводе только в 1984 году, то основательный критический анализ его взглядов в работах В. Поруса и Л. Чертковой относится к 1982 году и охватывает массив сочинений этого автора 1953, 1961, 1970, 1972, 1974 годов .

Только за неимением места здесь не разбирается аналогичная ситуация, связанная с освоением у нас в стране работ других западных философов, логиков и методологов науки (частично упомянутых в списке авторов, цитированных в сборнике 1972 года).

Я думаю, что конкретного историко-философского анализа, проведенного во всем разделе о развитии в 50-х — первой половине 80-х годов отечественной философии науки, достаточно, чтобы обоснованно сформулировать итоговый общий вывод о непростом, противоречивом, но в целом плодотворном, потенциально богатом процессе ее движения по той же совсем нелегкой дороге, по которой исследования в данной области двигались на Западе и в остальном мире.

Никак нельзя забывать, что во взаимодействии с философско-науч- ными исследованиями в более узком, специальном смысле этих слов в нашей стране в тот же (а иногда и в более ранний) период оформились в относительно самостоятельные пограничные разделы, даже дисциплины философии и социологии и были предприняты творческие усилия, благодаря которым познание вообще, научное познание в частности, анализировалось как человеческая деятельность, социально-историческая по своей природе, вписанная в развитие общества, как соотнесенная с функционированием соответствующих социальных институтов. Здесь, как мы увидим, взаимодействие, пересечение отечественных исследований с соответствующими мировыми, в частности, западными традициями и новейшими тогда, «современными» теоретико-методологическими тра-екториями было органическим и предопределенным самой сутью дела. Это происходило, в частности, и потому, что соответствующие идеи и концепции не post factum, а в самом процессе творческой работы были освоены, проработаны — притом критически — нашими авторами.