Между постпозитивистской философией науки и социально-историческим подходом к знанию и познанию (идеи Дж. Роуза)
Новейшие интерпретации знания и познания, включая социально ориентированные концепции типа социальной эпистемологии, так или иначе опираются на опыт философии и логики XX в. — в том смысле, что они используют малейшие подвижки в сторону понимания когнитивных измерений человеческой деятельности как коллективных, социальных, исторически обусловленных.
С этой точки зрения интересно поды- тожение подобных подвижек у одного из наиболее значительных авторов 80-90-х гг. прошлого века и нашего столетия Дж. Роуза (Rouse), которое можно найти в его книге с красноречивым названием «Ангажируя науку: как понимать ее практики философски» (Engaging Science. How to Understand its Practices Philosophically. Ithaca and London, 1996).Философские дискуссии о науке, отмечает Роуз, оформились к концу XX в. в четыре главных подхода. Один восходит к философии Венского кружка, охватывая логический эмпиризм довоенного периода, программы К. Поппера и его последователей в США и Великобритании, включая постпозитивистскую традицию, воплотившуюся во влиятельных работах М. Хэнсона, Т. Куна, Ст. Тумлина, П. Фейерабенда, М. Полани, И. Лакатоса, М. Хессе, Л. Лаудана. Второй подход назван у Роуза «историческим рационализмом» и увязан с концепциями X. Патнема, а также И. Смарта, Г. Максвелла. Третий определен как «научный реализм» и соотнесен с работами Д. Шапере (Shapere), Р. Миллера, П. Галисона, А. Файна (Fine), позднего Л. Лаудана. Четвертый подход назван «социальным конструктивизмом», и к нему отнесена как раз обсуждавшаяся ранее «сильная программа» Эдинбургской школы, а также уже упоминавшиеся антрополого-этнографические исследования (К. Кнорр-Цети-
16 Н. В. Мотрошилова на), «дискурсивный анализ» (Б. Латур и С. Вулгар) и другие специальные направления.
Движение вместе с Роузом в его анализе всего этого трудно обозримого и высоко специализированного материала не соответствует теме данной работы.
Вместе с тем далее я предполагаю (опираясь на книгу Роуза и другие работы) обсудить вопросы, которые напрашиваются из предшествующего рассмотрения социальной эпистемологии. В этой от-расли современных исследований знания и познания есть свои увязки с новыми и новейшими (конца XX и начала XXI вв.) философскими учени-ями, включая философию науки, философию научного знании и позна-ния. И вот здесь приходится иметь в виду то, что социальная эпистемо-логия приняла в расчет позитивистскую или постпозитивистскую тради-ции. Ссылки на соответствующих авторов есть у всех, по сути, главных представителей социальной эпистемологии, как бы они ни спорили друг с другом.Вместе с тем социальная эпистемология и другие социально-исторические подходы к науке во многом родились на волне разочарования в позитивизме, вернее, в постпозитивизме, господствовавшем в философии во второй половине XX в. Об этом пишет Роуз: «Философы науки в последние годы все больше разочаровывались в том наследии, которое было последовательно накоплено центральными традициями логического эмпиризма, постэмпирического историзма и конвергентного реализма. Несмотря на фундаментальные конфликты среди приспешников этих философских традиций, многие критики обратили внимание на то, что у них общего. Все три традиции предложили единую нарративную структуру, чтобы внутри ее писать интерналистскую или философскую историю науки. Все эти традиции исходили из того, что фундаментальные методологические понятия для [анализа] науки (например, объяснение и редукция/трансляция) в их важных отношениях инвариантны приме-нительно к различным дисциплинам и их историческому развитию. Все они настаивали на унитарных и иерархических отношениях... между теорией и наблюдением и экспериментом. Наконец — и это, возможно, наиболее важно — все три традиции находили, что общая теория значе-ния (meaning) и/или референтное™ (reference) доказала: без нее нельзя обойтись в философском понимании науки» .
Среди тех, кто возражал против этих традиций, Роуз упоминает известных авторов, пишущих о проблемах философии науки, которые были активны уже 20 лет назад: это, например, Р.
Миллер, JI. Лаудан, Д. Ша- пере, П. Галисон, А. Файн, которые ратовали за то, чтобы мнимо «унитарные» и «всеобщие» методы, отработанные позитивизмом и постпозитивизмом, специфицировать применительно к различным научным доменам. Далее, эти авторы открыто выступили против аисторических ориен- таций других представителей постпозитивизма: в отличие от последних, они сочли необходимым соотнести методологические размышления, как будто «чисто» философские и методологические, с историческим размежеванием «модерна» и «постмодерна» — а это перекликалось, отмечает Роуз, с изысканиями Ю. Хабермаса, Ф. Лиотара, Ф. Джемисона.Роуз считает, что для социально-исторического объяснения не только традиционных нововременных, но и «современных» (XX в.) духовноинтеллектуальных продуктов, включая исследуемые здесь концепции знания и науки, важно выяснить, какие основополагающие эвристические ценности характеризуют «modernity» т. е. это самое «новое время» (о трудностях перевода «modernity» на русский язык я уже говорила в своих работах). Роуз дает удачный (хотя не исключающий критики и дополнений) свод этих ценностей:
(1) секуляризация, т. е. отделение важнейших сфер человеческой жизни от религии и теологии; (2) конституирование «человечества» (humanity) как единства индивидов и превращение его в «субъекта» познания, источник всех ценностей и «владельца» всех прав и человеческого достоинства; (3) развитие различных доменов знания и практики (право, экономика, наука), автономия которых институционально признается и защищается; (4) рационализация — формальные процедуры познания, исчисления распространяются все более интенсивно и широко; (5) быстрый рост науки и технологии как квинтэссенции человеческих практик и соответствующего понимания природы как инертного объекта познания; (6) экспансия и концентрация продуктивных ресурсов; (7) распространение нововременной («modern») европейской культуры по всему земному шару; (8) самореферентная нарративная ле-гитимация «модерна» как прогрессивной реализации свободы и истины (Ibidem. Р.
49).Вопреки тому, что позитивистские и постпозитивистские программы бывают отнесены не к модерну, а к сменившему его постмодерну, Роуз считает: «они вполне дома в нарративном поле модерна» (р. 51). Мы отвлечемся здесь от этого по-своему интересного спора, не относящегося к непосредственно обсуждаемым здесь темам.
Для нас здесь важен вопрос о том, объединилась ли критика позитивизма с движением в сторону комплексного социально-исторического понимания знания, познания, науки. Определенная поддержка такого движения есть, хотя она в случае названных выше авторов не привела к существенному пересмотру тезиса о решающем значении «методологии» в деле продуцирования научных истин. Роуз описывает ситуацию следующим образом: «Шапере раскрывает сложность в отношениях между теорией и наблюдением, которую не признавали ни позитивисты, ни постпозитивисты. Но все они (названные ранее авторы, а также Лаудан, Галисон. — Я. М.) настаивают на том, что такие факторы могут быть решающими в понимании эпистемического или когнитивного развития научного познания. Такие факторы как сети и формы коммуникации, институты, ресурсы или материальная культура..., несомненно влияют на то, что в какой-то данный момент (actually) говорят и делают ученые, но они концептуально отличаются от методологических факторов, кото-рые управляют (или идеально управляют) научной практикой; и они не вносят вклада ...в прогресс, рациональность и/или истинность научных достижений» (Ibidem. Р. 61).
Критикуя по разным линиям концепции названных авторов, Роуз видит их главный теоретический изъян в том, что попытка «переориентировать», «поправить» позитивизм в его теориях науки, знаний, методов окончилась, по существу, ничем, потому что собственные теории этих авторов остались вне главного требования времени — выйти за пределы отграниченной сферы науки в социально-историческое поле, причем как для целей объяснения самой науки, ее принципов, методов и знаний, так и для научного понимания социальных реалий. Конечно, Роуз не забыл об «интервенциях» ряда позитивистов, прежде всего Поппера, в сферы общественно-политической жизни.
Однако, как пишет Роуз, «постпозитивистская философия науки сильнейшим образом выступила против такой политической ангажированности. Многие социологи все еще критикуют нормативные установления философии науки, но как убежденно доказывал Стив Фуллер (Fuller), ее ценностные заботы по большей части остаются ретроспективными и эстетическими. Современная философия науки может предлагать легитимацию современной научной практики, но это предоставляет минимальные ресурсы для критицизма и трансформации» (Р. 120). Роуз весьма красноречиво и остроумно выписывает ходячие возражения философов, методологов науки против «выхода» исследований в социально-историческое пространство. Ну зачем, дескать, перемещать научное знание и познание в социальный и исторический контекст, «открывать границы» теорий философии науки (to open their borders), если можно, наоборот, привычно держать эти границы на замке?Роуз признает: эта задача — «открыть границы» — сложная и деликатная, но решать её нужно. Ученый полагает решать её с помощью своей теории, в центре которой — понятие «научных практик» (scientific practies), которое он начал вводить и прояснять в книге «Знание и власть. К политической философии науки. (Knowledge and Power; Toward a Political Philosophy of Science. Ithaca, 1987.)
Содержание понятия «практика» Роуз определяет с помощью следующих тезисов:
практики состоят из длящихся во времени событий или процессов;
практики — это образцы (patterns) вовлеченностей в отношения с миром, но они существуют благодаря их повторению или продолжению;
эти образцы поддерживаются только благодаря установлению и усилению «норм»;
практики, следовательно, поддерживаются только в борьбе с (оказываемым им) сопротивлением; он всегда включают отношения к власти;
конститутивная роль сопротивления — дополнительная причина, почему практики открыты постоянному преобразованию;
«агентства» и «агенты» (действующие лица), которые участвуют в практиках, частично конституированы тем, как развивается участие в них; и в этом смысле «практики» — более базисная категория, чем «субъект» или «агент»;
практики — это скорее не образцы (patterns) действий, но смысловая конфигурация мира, внутри которой имеют место действия, и эти практики включают объекты, на которые воздействуют, и рамки в которых действия осуществляются;
практики одновременно являются материальными и дискурсивными;
практики открыты в пространственно-временном смысле, что означает: он не могут быть демаркированы или заключены ограниченными в пространстве и времени регионами мира (P.
134-135) .Концепция Роуза — одна из попыток включить новые, и именно социально-исторические, даже политические моменты в понимание познания; знак того, что и в абстрактные логико-эпистемологические рассуждения философии науки врывается ветер перемен.
Отрадно, что современные отечественные авторы достаточно широко и своевременно освоили новые, на рубеже XX и XXI веков пробившиеся тенденции, ввели их в оборот российской философской мысли. Примером могут служить работы авторов, относящихся к школе В. Лекторского, над новейшими тенденциями эпистемологии, например, над современными концепциями конструктивизма, или разработки и дискуссии молодых исследователей под руководством И. Касавина, в частности, богатый материал, сконцентрированный в книгах и журналах этой успешной группы. Но эти работы выходят за временные границы моей книги.
Снова вернемся к ранним этапам развития исследовательской философии нашей страны в соотнесении с западной мыслью.