Теоретические источники отечественной философии науки

У философии науки, как она сложилась в нашей стране во второй половине XX века, было несколько первостепенно значимых теоретических источников. Предварительно подчеркну, что рассматриваемые далее (лишь основные) теоретические источники осваивались не отдельно друг от друга — они именно объединялись, перекрещивались, синтезировались; они дополняли и усиливали друг друга.

Теория деятельности

Исторически первой основой — по причинам, которые были обсуждены ранее — для отечественной философии стала почерпнутая у Маркса и опиравшаяся на ряд высказываний Ленина, но существенно обновленная уже в 50-х годах теория деятельности. По происхождению она была марксистской, но по фактическому содержанию развивалась через противостояние по отношению к самому главному в ортодоксальной марксистской гносеологии — теории отражения .

С точки зрения социологии философского познания важна и верна следующая краткая констатация В. Швырева: «Рациональное содержание деятельностного подхода... прежде всего заключалось в том, что он выступил в советской «либеральной» философии 60-70-х годов своеобразной формой интерпретации и решения проблемы открытости человеческого бытия, ее способности к перманентному трансцендированию» . А потому главным в отечественных работах неортодоксальных авторов по проблеме деятельности было не комментирование цитат из классиков марксизма- ленинизма, а радикальное перетолковывание принципа деятельности.

Прежде чем раскрыть значение принципа деятельности для философии науки, надо отметить: в 50-60-х годах данный принцип передвинулся в самый центр философии, и не только ее, но и смежных гуманитарных дисциплин, причем это происходило как в официальных, так и в неортодоксальных по характеру работах.

Не могу здесь вдаваться в конкретный вопрос о том, как в 50-60-х годах разрабатывался принцип деятельности , как отдельные ручейки исследований (а не идеологических заклинаний!) соединялись в заметный поток, который лишь по форме и только для невнимательного глаза имел, так сказать, официальную «диаматовскую» природу.

Итак, в интересующее нас время о деятельности чрезвычайно много писали и говорили, причем далеко не всегда эти писания и говорения носили творческий, исследовательский характер. Кстати, «торжествен-ным» марксистским славословием подчас грешили и молодые авторы. Вполне понятны сомнения и тревоги относительно теории деятельности, которые (впоследствии, но, возможно, уже в то время) высказывал В. Зинченко, имея в виду прежде всего психологические концепции . (Хорошо помню: я лично уже в 60-е годы испытывала сходные тревоги по поводу выхолащивания этой вообще-то важной понятийной области, что не в последнюю очередь подтолкнуло меня к новому освоению глубокой и содержательной концепции сознания Э. Гуссерля, в которой принцип деятельности не акцентировался, и «торжественные» ссылки на данную категорию даже пресекались, но сознание фактически и конкретно рассматривалось как многослойная деятельность.)

Полагаю, можно утверждать, что именно философия науки спасла от выхолащивания и обогатила марксистскую концепцию деятельности . В данном контексте для нас еще важнее понять, что именно в принципе деятельности привлекло философов науки и как они использовали сумму соответствующих идей для своих формирующихся концепций.

Об одной из причин выразительно сказал В. Степин: «Идея деятель-ного подхода формировалась, несомненно, как освоение первого тезиса Маркса о Фейербахе. Мы, тогдашняя молодежь послевоенной генерации советских философов, искренне прокламировали и пропагандировали этот тезис, потому что он был очень удобен.

Принцип деятельности так или иначе помогал выбраться из проблемных тупиков тогдашних учений о научном знании, зарубежных и отечественных. Ведь под влиянием господствовавшего в 30-50-х годах XX века неопозитивизма западная философия науки зациклилась на изучении формальных структур готового знания, лишь в редких случаях выходя к познанию, его структурам и процедурам. И даже история науки в ее чисто «западном» исполнении грешила тем, что — как это ни парадоксально — не-исторически, статично трактовала научное знание, накопленное на определенном этапе развития данной научной дисциплины. Принцип деятельности же побуждал переходить к акцентированию и структуированию познавательного процесса в науке. Это, впрочем, давно делала философская мысль в теории познания, в эпистемологии; последняя развивалась и в ту эпоху, причем нередко в противостоянии неопозитивизму. Отечественные философы науки уже в 60-70-х годах учитывали и пытались синтезировать все те традиции, которые в запад-ной мысли, в силу ее очень дробной специализации, по большей части развивались обособленно друг от друга.

Лишь кратко, так сказать, пунктиром прочерчу еще одну традиционную линию, которая именно в отечественной философии науки анализируемого периода была очень сильной, значимой и которую наши специалисты в то время воспринимали в тесной связи с понятиями деятельности, развития, с историей Марксовой мысли: речь идет о немецкой классической философии.

В более ранний период многие наши философы науки — вместе с молодыми исследователями других философских специализаций — зачитывались Гегелем, причем в центре внимания были его «Наука логики» и «Феноменология духа»; затем внимание все больше перемещалось к Канту. Воздействие этих западных историко-философских традиций, которые в России издавна были довольно влиятельными, облегчалось благодаря идеологизированной ленинской формуле о немецкой классике как одном из теоретических источников марксизма.

Влияние всех рассмотренных факторов объясняет, даже предопределяет известную плавность движения отечественных мыслителей к динамическим концепциям науки и научного познания, с самого начала, т. е. с 50-х годов, задавшим тон в послевоенной отечественной философии науки. А вот, скажем, зарубежным философам науки для аналогичного движения приходилось прилагать специальные усилия, ибо их мысль в то время была скована логикой, эвристикой, гносеологией скорее статического, чем динамического характера. Это четко проявлялось в неопозитивизме, не только принявшем антиметафизические установки, но заразившемся синдромом особой ненависти в адрес Гегеля, с нелегкой руки Поппера объявленного «отцом тоталитаризма».

Вывод: по крайней мере в виде общего задания и стимула особым образом истолкованный принцип деятельности по-своему помог оформлению нетрадиционной, неортодоксальной и внутренне динамичной философии науки. Однако на основе одного этого принципа невозможно было сколько-нибудь успешно сделать дальнейшие шаги, о которых говорил В. Степин. Для этого пригодились другие традиции, а также совсем новые тенденции, на которые философия науки могла опираться.

Философия естествознания

Об этом теоретическом источнике, который ранее уже был включен в наш разговор, теперь скажу очень кратко (о нем в исторических работах по философии науки рассказано объективно и обстоятельно). Речь идет о философии естествознания. Она и в самые трудные советские времена тоже была, хотя и в относительном смысле, небольшой нишей, в которой существовала возможность осуществлять ценные исследования и которая даже в начале интересующего нас периода была связана с честными именами Б. Кедрова, М. Омельяновского, И.

Однако нельзя забывать и о том, под каким идеологическим обстрелом и давлением все время находились сами естественные науки, что вступало в кричащее противоречие с потребностями страны, с работой отечественной науки на оборону и с бесспорным фактом наличия в нашей стране колоссального потенциала выдающихся умов и талантов в точных, естественных науках. Все эти проблемы и коллизии многократно описывались и осмысливались в литературе.

Для нашей темы принципиально важны следующие факторы и обстоятельства социально-исторического плана.

• В советское время наука, а конкретнее, именно ученые, в том числе и в самых продвинутых, практически важных областях, долгое время

не имели реального социального авторитета и престижа, их достойного. Имеется в виду вот что. «На обложке» жизни нашей страны, разумеется, всегда красовался парадный портрет профессора или академика — как правило, наделяемого традиционной, еще «дореволюционной», благородной внешностью, человека несколько чудаковатого, непрактичного, но непременно лояльного по отношению к советским порядкам. Кстати, обязательным антуражем при создании, скажем, кинематографических образов «советских ученых» были материальное благополучие, напри-мер, более чем просторные профессорские апартаменты. Что-то из этих образов и антуражей соответствовало действительности. Но в кадр, ра-зумеется, не попадало то, насколько талантливость, даже гениальность ученых, их продуктивность, известность в международном сообществе не обеспечивали им ни реального веса в обществе, ни личной безопас-ности. А немалое число ученых пропадало в ГУЛАГах или пребывало в «шарашках»... С этой точки зрения бедственное положение науки и уче-ных в современной России — продолжение описываемых обстоятельств, традиций, увы, столь же горестных, сколь и прочных...

• Соответственно, и в обсуждаемой нами конкретной сфере философия естествознания в советское время не имела подлинного веса, если говорить об официозной системе философского знания; она отступала на задний план, скажем, перед чисто идеологической проблематикой.

Для той части неофициального сообщества, которая обратилась к философии науки, исследования по философии и истории науки, проведенные и специалистами в конкретных науках, и философами, совершенно естественным образом стали опорой при формировании их дисциплины. О том, какое значение имели для них поистине классические книги и статьи названных ранее ученых и философов естествознания старших поколений, написано во многих работах (и в частности, в упомянутой книге А. Огурцова, Е. Мамчур, Н. Овчиникова — в разделе последнего). В результате объединения усилий старшего и молодого поколений в философии естествознания уже в 60-х годах наблюдлось заметное оживление, выразившееся и в увеличении количества работ по философским вопросам математики, физики, астрономии, химии, биологии, и — что для нашей темы особенно важно — в особом и усилившемся интересе исследователей к методологии, а также к философии науки в широком смысле. Этот довольно ранний и принципиально важный процесс хоро-шо описан в целом ряде работ (И. Фролов, Н. Овчинников, В. Степин, Р. Карпинская, Е. Мамчур и др.).

• Совершенно ясным было огромное влияние произведений выдающихся западных ученых, наших тогдашних современников, совершивших «неклассический» (по терминологии В. Степина) переворот в естествознании и обратившихся к осмыслению масштабных, именно философских и социальных проблем науки. Можно без труда убедиться, что переводы не только чисто специальных, но и по сути относящихся к философии трудов таких ученых, как А. Эйнштейн, Н. Бор, М. Борн, В. Гайзенберг, П. Дирак, В. Паули, Н. Винер, А. Чёрч, В. Гильберт, Р. Фейнман и др. были неплохо представлены в отечественном книгоиздании в 50-60-х годах, а подчас и в более раннее время. Первые исследования отечественных философов науки прямо опирались на труды великих ученых, отечественных и зарубежных — что очень важно; не только на их фи-лософские, но и на чисто специальные выкладки, исследования, поиски.

Неопозитивистская традиция

Несмотря на уже отмеченные различия между исходными ориентациями многих отечественных и неопозитивистских философов науки, работы последних тоже послужили важнейшим источником для развития философии науки в нашей стране. Основательное критическое изучение неопозитивизма, причем в масштабах, несравнимых с более ранними фрагментарными и, как правило, идеологическими по характеру описа-ниями, развернулось уже в 50-60-х годах. Об этом кратко говорилось ранее — в связи с «Философской энциклопедией» и со статьями В. Швы-рева, В. Садовского, В. Лекторского, И. Добронравова, Н. Юлиной,

А. Огурцова и других авторов. Молодые философы науки уже в 50-х и особенно в 60-х годах считали для себя совершенно необходимым знакомиться с сочинениями неопозитивистов .

Из неопозитивистских источников было почерпнуто многое. Сразу надо учесть, что их темы, проблемы, дискуссии ложились на благодатную почву, подготовленную логическим образованием ряда отечественных специалистов в области философии науки. Ибо в логике или в фило-софии математики исследователи раньше других вникли в западные дискуссии, которые довольно часто велись с участием неопозитивистских авторов. Сделаю оговорку: вполне разделяя оправданность выделения и отделения «аналитической философии» (Б. Рассел, Ф. Рамсей, Р. Карнап, Ф. Вайсман) от общего течения неопозитивизма, на чем настаивали в нашей философии такие авторитетные исследователи, как М. Козлова и А. Грязнов, я далее буду более традиционно говорить о неопозитивизме в самом широком смысле этого понятия, обнимающем также и «аналитиков» XX века.

Суммирую те линии исследования, которые были инициированы неопозитивистами (в широком смысле слова) и которые в наибольшей степени повлияли на отечественную философию науки. Я следую в этом суммировании за формулировками и характеристиками отечественных философов науки, чтобы одновременно показать, как именно они оцени-вали (и оценивают) теоретико-методологический вклад наиболее важ-ных неопозитивистских авторов и в чем они достаточно рано усмотрели ограниченности неопозитивизма как одного из первоначальных вариан-тов западной философии науки XX века.

Борьба неопозитивистов за изгнание «метафизики» из философии, за универсально верифицируемое философское знание, за поворот преимущественно (если не исключительно) к логике и методологии науки — с отбрасыванием как ненаучных и антинаучных, широких миро-воззренческих, смысложизненных, экзистенциальных и т. д. философ-ских проблем, с сосредоточением на анализе языково-символических форм научного знания — с самого начала оценивалась нашими авторами критически. Неуспех позитивизма в достижении этих редукционистских целей они уже в 50 — начале 60-х годов, по существу, предвидели и предсказывали, солидаризируясь в этом с антипозитивистски настроенными западными философами других течений и направлений. Характерно, что критические ранние оценки такого рода совпадают с теми, которые делаются сегодня — и часто теми же авторами .

Тем не менее уже в 60-е и тем более в 70-е годы именно наши Молодые тогда специалисты в области логики, гносеологии, в философии науки не позволили идеологическим клише закрепиться в работах, главным образом или частично касавшихся анализа неопозитивизма. Это направление у нас было воспринято, описано, оценено глубоко и серьезно. Правда, масштабность, глубина, основательность такого анализа пришли в нашу литературу значительно позже того периода (30-40-е годы), когда неопозитивизм достиг на Западе пика своего расцвета и влияния, значит, не по свежим следам. Но ведь в эти более ранние годы — сначала из-за идеологического давления, а потом из-за войны — содержательный анализ неопозитивизма и не был возможен. (Хотя, замечу в скобках, не-которые авторы этого направления придерживались левых, даже просо-ветских убеждений в политике — показателен пример JI. Витгенштейна, характерны его контакты с учеными СССР .) В 50-х и 60-х годах, когда отечественные авторы начали глубоко вникать в произведения класси-ческих неопозитивистов, само представленное последними направление по существу уже уступило центр арены мирового философского дискур-са антипозитивистским, экзистенциально-персоналистским течениям. И в философии науки наибольшее влияние стали приобретать «постпо-зитивистские» тенденции, так или иначе восходившие к неопозитивизму, но сильно отличавшиеся от него по объектам, проблематике, методам и стилю исследований.

И все-таки тот факт, что многие отечественные философы науки прошли через школу неопозитивизма, сделав это, как сказано, критически и самостоятельно, имел исключительное значение. Ибо если время развенчало широковещательные претензии неопозитивизма на роль единственной или главной концепции и в философии вообще, и в философии науки в частности, то все же в составе будущей философии науки как развитой специальной дисциплины навсегда остались — в качестве составной части — некоторые разработки неопозитивистов, в основном тяготевшие к проблематике логики и методологии науки, к логико-фи-лософской теории языка. Поистине классическими для нашей филосо-фии науки (и соответственно для той части истории философии, которая кондово именовалась «критикой современной буржуазной философии») стали опубликованные в 60-70-х годах вдумчивые, основанные на тща-тельной проработке исходного материала исследования о неопозитивизме, об аналитической философии И. Нарского, В. Швырева, Н. Юлиной, М. Козловой, В. Садовского, В. Лекторского, В. Кураева. Надо, в частности, обратить внимание на примечательный факт: в работах названных авторов осмысливались не только и даже не столько произведения неопозитивистов, уже переведенные на русский язык , сколько обширная западная литература по данной теме на языках оригиналов.

В произведениях этих авторов неопозитивистская мысль была введена в орбиту отечественных философских исследований в полноте ее главных достижений и несомненных просчетов, в ее исторической эволюции и непреходящей значимости. Изначально критическое осмысление неопозитивизма лишь внешне и косвенно определялось идеологической установкой — обязательно давать критику «современной буржуазной философии» (хотя воздействия таких установок даже на самые лучшие отечественные тексты о неопозитивизме не удалось избежать). Но в большой степени критицизм был вполне содержательным и проистекал главным образом из стремления защитить философию от сведения к осо-бым образом понятой логике и методологии науки. И хотя исследование неопозитивизма вели у нас, как правило, авторы с солидным, добротным логическим образованием, они — благодаря, в частности, не менее основательной общефилософской подготовке, отмеченному ранее интересу и приверженности к проблемной полноте непреходящего философского наследия как такового — не могли дать в обиду философию, вполне обоснованно, аргументированно и дальновидно защищали ее права на осмысление самой широкой мировоззренческой проблематики, что оказалось и обобщением практики самого неопозитивизма, и прозорливым предвосхищением того ослабления первоначально универсалистских редуцирующих установок, которое наблюдалось в последующих дискуссиях вокруг позитивизма. Уместно напомнить, что уже после ухода неопозитивизма с центра философской арены и западные философы других направлений тоже поставили перед собой аналогичную задачу — содержательно пройти логико-методологическую, лингвистическую школу неопозитивизма, отбросив его философские заблуждения, что сделали, например, такие значительные мыслители Запада, как Ю. Хабермас, К.-О. Апель и другие. В этом смысле, подчеркиваю, отечественная философия науки — и наша история философии XX века — развивались и в том же направлении, что вся мировая мысль, и даже без существенного запаздывания по времени.

Философия языка

Для целого ряда наших специалистов по философии науки важнейшим теоретико-методологическим источником уже на ранних стадиях явилась западная и отечественная философия языка, которая осваивалась и через позитивизм, и через другие направления западной й'отечественной мысли, притом не только философской, но и лингвистической. Во всяком случае, уже на самых ранних этапах становления отечественной философии науки в поле размышлений и исследований так или иначе присутствовали и входили в сферу междисциплинарного синтеза: рабо-ты по языкознанию; специальные исследования по философии языка, особенно примыкающие к неопозитивистскому направлению.

Еще важнее здесь не прямые ссылки на западную литературу и за-имствования из нее, а то, что Р. Отто назвал «спонтанной параллельно-стью», продиктованной сходной внутренней логикой исследований, пусть и осуществляемых независимо друг от друга. В. Литвинов справедливо отмечает: «Отечественная лингвистика с конца 50-х годов повернулась к структурализму и соссюровской традиции языка как системы знаков. В мировой лингвистике это было время заката структурализма, и в СССР своевременно были поставлены актуальные вопросы о «лингвистике текста», далее, синхронно с Западом, о «прагмалингвистике», и затем о «когнитивной лингвистике» . В данной связи В. Литвинов уместно напоминает, что, скажем, кандидатская диссертация Г. Щедровицкого (1964) была посвящена «языковому мышлению» и что связь мысли, языка, действия вообще явилась стержневой проблемой для руководимого Щедровицким исследовательского сообщества . Но и вся, в сущности, формирующая-ся в нашей стране философия науки была так или иначе повернута к проблематике языка науки и «языка мысли» как такового, чему есть множество объективных подтверждений.

Системно-структурные исследования

Достаточно рано в отечественную философию вообще, в философию науки в частности и особенности, вошла — тоже междисциплинарная по своей сути — проблематика системных исследований, причем именно в виде новейших тогда разработок. Прорыву соответствующей информации о западных концепциях и самостоятельных теоретико-методологических разработок в эту область в 60-70-х мы обязаны поистине новаторским для нашей литературы работам В. Садовского, Э. Юдина, И. Блауберга,

А. Ракитова, А. Уемова и других авторов. Так, В. Кремянский уже в 1958 г. опубликовал в «Вопросах философии», № 8 статью со ссылками на теорию систем, а В. Садовский и В. Лекторский в 1960 году, тоже в журнале «Вопросы философии» № 8, выступили с программной статьей «О принципах исследования систем». В конце 60-х и 70-х годов названные выше авторы опубликовали ряд индивидуальных монографий и приняли участие в коллективных сборниках, в которых развернуто, основательно, систематически была введена теория систем, были глубоко и критично представлены, осмыслены, оценены соответствующие западные исследования .

С 1969 года стал регулярно публиковаться ежегодник «Системные исследования» (он выходит и сегодня), в котором появились самые существенные для данной области работы западных и отечественных авторов. Философы и логики, приобщившие отечественную философию к мировой линии системных исследований (в частности, к работам JI. Бер- таланфи, Е. Ласло, Д. Сутерлэнда и других «системников»), с первых своих шагов в философии были включены в процесс разработки логики и философии науки. Они, подобно некоторым западным авторам, подчас параллельно им и глубже их, сполна использовали разработки теории систем для обогащения той части философии науки, где речь шла о системах науки. (Это, например, исследование языка науки как особой системы или природы формальных систем, анализ специфики теорети-ческих систем конкретных наук, значение системного подхода в обще-ственных науках и т. д.)

Системные исследования, как известно, были тесно связаны со структурным подходом. (Это имело место и в логике, философии, и в социологии, что также подчеркивало значение междисциплинарного синтеза.) В отечественной философии науки рано стали оперировать понятием «структуры», причем, оперировать методологически и логически содержательно . Применительно к анализу научного материала, и в его эмпирической конкретике, и в его логике, понятие «структур» (структур научной теории, логических структур и т. д.) наполнялось глубоким и разветвленным смыслом, определялось и осмысливалось специально.

Среди теоретических источников надо обязательно назвать и обязательно разобрать историю науки и социологию науки, особенно в западных вариантах. Как сказано раньше, этой проблематике и сложному перекрещиванию взаимных влияний будет далее посвящен III раздел данной работы. Другие направления и тенденции западной философии как источники философии науки будут очерчены очень кратко.

К. Поппер, отчасти примыкавший к неопозитивистскому направлению, — фигура во многих отношениях особая. Его влияние на развитие философии науки, как зарубежной, так и отечественной, несомненно. Критическое освоение его работ в отечественной философии — несйбль- ко более поздний феномен. Но и его надо учесть, коль скоро речь идет о постепенном оформлении отечественной философии науки как особой и относительно самостоятельной дисциплины. Презентация в нашей стра-не книг К. Поппера и попперианцев — еще одна заслуга В. Садовского и его школы.

Далее я лишь перечислю отдельных западных авторов XX века, которые также оказали влияние на философию науки и назову тех отечественных исследователей (ими были не только логики, философы, но и психологи, историки науки и т. д.), которые ввели данных авторов в орбиту исследований в нашей стране. Речь идет о таких важных для философии науки ученых и мыслителях, как Ж. Пиаже (ему посвящали свои исследования философы В. Лекторский, В. Садовский и др.); Г. Башляр (о нем у нас достаточно рано писали А. Зотов, В. Визгин и др.).

При анализе других, отличающихся от неопозитивизма направлений западной философии XX века тоже акцентировались идеи, касающиеся науки и научного познания. Это можно сказать о концепциях науки

Э. Маха, А. Пуанкаре, о прагматизме У Джеймса, Ч. Пирса, Дж. Дьюи (соответственно об исследованиях Ю. Мельвиля, Н. Юлиной А. Зотова и др.), о реалистических и инструменталистских теориях (У. Куайн, Э. Нагель, П. Бриджмен и др.), о неореалистических концепциях А.Н. Уайтхеда (в работах А. Богомолова, Н. Юлиной и др.).

Немалое воздействие на весь дискурс в философии науки оказала критика сциентизма и жесткого рационализма со стороны философии жизни, экзистенциализма, персонализма и других западных направлений, которые интересно и сильно исследовались у нас в работах Э. Соловьева, П. Гайденко, И. Вдовиной, В. Бибихина и других авторов.

Сложнее обстояло дело с феноменологией Э. Гуссерля — с ее лозунгом философии как строгой науки и одновременно с концепцией «кризиса европейских наук». С сожалением (глубоко личным) должна заметить: хотя добротный материал по феноменологии, релевантный философии науки, был введен в отечественную философию достаточно рано, а потом постоянно поставлялся благодаря работам московских, ростовских, прибалтийских феноменологов, отечественные философы науки, в отличие от западных коллег, реально начали учитывать феноменологические тенденции достаточно поздно — после того, как стали выходить в русском переводе работы Гуссерля и представителей его школы.

По мере того, как на Западе приобретали вес те или иные новые направления, наши философы науки извлекали из их концепций — соответственно, из их презентации в отечественной философской литературе — новые идеи, так или иначе значимые для их области. Это относится, например, к структурализму, постмодернизму и другим новейшим течениям, от чего мы здесь отвлечемся, так как их освоение относится к более позднему периоду. На первое место среди всех дискуссий, с 60-х годов оказывавших и до сих пор оказывающих свое влияние на отечественную философию науки, надо поставить так называемый постпозитивизм, представленный Т. Куном, И. Лакатосом, П. Фейерабендом и другими западными авторами. Этот вопрос далее будет рассмотрен особо.