1901

19 янв. 1901. Москва. За это время записано:

Люди живут своими мыслями, чужими мыслями, своими чувствами, чужими чувствами (т. е. понимать чужие чувства, руководствоваться ими).

Есть люди, не имеющие почти никаких ни своих, ни чужих мыслей, ни своих чувств и живущие только чужими чувствами; это самоотверженные дурачки, святые. Есть люди, живущие только своими чувствами, — это звери. Есть люди, живущие только своими мыслями, — это мудрецы, пророки; есть — живущие только чужими мыслями — это ученые глупцы. Из различных перестановок по силе этих свойств — вся сложная музыка характеров.

Есть только Бог — дух такой, какого я сознаю в себе, (я), субъект; и Бог, которого я не сознаю, но с которым соприкасаюсь: мир существ, объект.

Для того, чтобы человек (всякое существо) сознавал себя существующим, нужно, чтобы он был ограничен. Если бы существа не были бы ограничены — их не было бы. Мы говорим: человек сознает себя потому, что он ограничен; можно так же справедливо сказать: человек ограничен потому, что сознает себя.

Иллюзия я, ограниченного телом, происходит от пределов, в которые заключено божеское начало. (Неясно).

Мущина должен подняться до целомудрия женщины, а не женщина, как это происходит теперь, спуститься до распущенности мущины.

Верность жен достигалась и достигается в большинстве народов насилием мущин над женщинами. Насилие дурно, но люди считают, что неверность хуже насилия, и потому уничтожить насилие можно только тем, чтобы женщины стали цело-мудренны. Женщины же думают, что все дело в насилии.

Исправлять зло в обществе правительственными мерами значит противиться злу насилием.

Помочь нужде других можно только жертвой. Жертва всегда тиха, легка и радостна. Люди же желают помогать, не жертвуя — через других. И для этого всегда нужен шум и усилия и даже страдания. И люди, пытающиеся помогать так, всегда и хвастаются и жалуются.

Мы все — и это не сравнение, а почти описание действительности — вырастаем и воспитываемся в разбойничьем гнезде и только когда вырастем и оглядимся, то понимаем, где мы, и чем мы пользуемся. И вот тут-то начинаются различные отношения к этому положению; одни пристают к разбойникам и грабят, другие думают, что они не виноваты, если только пользуются грабежом, не одобряя его и даже стараясь прекратить его, третьи возмущаются и хотят разрушить гнездо, но они слабы и их мало. — Что же надо делать?

Жизнь состоит в том, чтобы добывать все более и более истину о своем назначении и жить более и более согласно с этой истиной. Всякая же религия (ложная) говорит, что у нее в писании или предании находится готовая полная, совершенная истина (Веды, Библия, Евангелие, Коран) и есть средство жить сообразно с этой истиной (вера, жертвы, молитвы, благодать). Так что ни искать истины не нужно, ни трудиться над улучшением своей жизни. Это ужасно.

6 февр. Москва. 1901.

Записано довольно много и казалось важным.

Главное, надо стараться разрушить постоянно поддерживаемый правительством обман, что все, что оно делает, оно делает для порядка, для блага подданных. Все, что оно делает, оно и делает или для себя (грабит покоренных), или для того, чтобы leur donner le change и уверить их, что оно делает это для них.

«Как океан объемлет шар земной, так наша жизнь объята снами». Мало того — снами: объята бессознательной рефлективной жизнью. Не только рефлективною, но рассудочною, призна- ішемой большинством людей жизнью, но не имеющей в себе истинных свойств жизни. Истинная жизнь, жизнь, сознающая свое божественное начало, только как редкие островки на этом океане бессознательной жизни, совершающейся по определенным материальным законам.

Как матерьялисты говорят о том, что жизнь есть не что иное, как физико-химические процессы, совершающиеся по определенным законам, то они совершенно правы. Они рассматривают жизнь объективно и, рассматривая так, ничего другого видеть не могут. Но видят они только ту основу, на которой и в которой зарождается и происходит истинная, не наблюдаемая ими жизнь. Когда они говорят при этом о внутреннем опыте (употребляемом ими для психологии), то это только недоразумение: наблюдать наблюдателя нельзя.

Они совершенно правы, отыскивая и устанавливая законы, управляющие видимым внешним миром, но неправы, когда хотят или предполагают по тем же законам объяснить существование наблюдающего и потому отрицают независимое существование этого наблюдающего и способ познавания этого наблюдающего: сознание, то самое, чем они пользуются для своих наблюдений, без чего они не могли бы делать их.

(Неясно высказано.)

Иначе сказать можно это еще так. Есть два способа познания: один внешний — наблюдения, при котором допускается данным и не требующим объяснения существование наблюдателя, кото-рому верится; другой — такой, при котором исследуется самый наблюдатель и на основании его изучения уже признается достоверность внешнего, наблюдаемого. —

Наблюдать явления внешнего мира объективно, не скажу очень полезно, но не лишено своего рода полезности, но признавать явления этого мира всею жизнью есть величайшее заблуждение. Вся жизнь есть только то, что мы сознаем, и поэтому изучать всю жизнь можно только внутренним путем; все же то, что мы наблюдаем объективно, есть только последствия жизни. Жизнь есть только то, что мы сознаем как жизнь. Мало того, и сознание себя отдельной личностью еще не есть настоящая человеческая жизнь. Настоящая человеческая жизнь начинается только тогда, когда начинается божеское сознание, т. е. человек сознает себя сыном, слугою Бога, а остальное все только подобие жизни.

Если изучающий фабрику не был в машинном отделении и не видит причину движения, и больше того: допускает, что движение как-то есть само собою и не подлежит исследованию, то он будет совершенно прав, описав фабрику, как систему колес, шестерен, ремней, производящих видимую ему работу; но будет в большом заблуждении, если будет думать, что все большее и большее изучение внешнего механизма приближает его к познанию основ движения всего. Тот же, кто войдет в машинное отде-ление, увидит паровую машину и в ней признает жизнь. Тот же, кто войдет в топку, тот увидит ее в силе огня.

Главное, что я хочу сказать, вот что:

Наблюдая в мире, в растении процесс обмена вещества, самосохранения, роста и цикла рождения, размножения и смерти, и такой же процесс сознавая в себе, мы говорим, что это жизнь. Наблюдая потом тот же процесс в передвигающемся, проявляющем чувства животном, и находя такой же процесс в себе, мы говорим: растительный процесс еще не жизнь — вот это жизнь, — отодвигаем линию, отделяющую жизнь от нежизни. Но мало этого: наблюдая в других людях и себе умственную жизнь, достигающую разностороннего улучшения жизни, мы еще отодвигаем линию, отделяющую жизнь от нежизни: говорим: то животная жизнь, а вот это настоящая жизнь. Но потом мы еще можем отодвигать линию, отделяющую жизнь от нежизни, еще более ограничить то, что называли жизнью. Наблюдая в других, лучших людях жизнь религиозную, жизнь не для себя, а для цели вне себя, и видя в себе это свойство, мы говорим, и имеем на это полное право, что только такая жизнь — не для себя, а для Бога, — есть жизнь. Так определяется жизнь христианством.

Так что я знаю три жизни: 1) жизнь растительную, бессознательную; 2) жизнь, сознающую себя отдельным существом, и 3) жизнь, сознающую себя божественной сущностью в пределах личности. Эту жизнь только я называю жизнью.

Хотим мы того, или не хотим, мы должны сами своим решением определять то, где начинается и кончается жизнь.

Люди молят Бога помочь им извне, а Оп всегда готовый помочь им в них самих. Только бы они поверили в Него, в этого внутреннего Бога, и дали бы Ему возможность помочь им. А то они не дают Ему этой возможности: хотят, чтобы Оп помог им, как они этого хотят, а не так, как Он этого хочет. Все равно, как сумашедший, который, желая выйти, захлопывает ту дверь, которую отворяют ему.

Приспособления для ласкания внешних пяти чувств, как красивое убранство жилищ, утвари, а главное одежд, особенно женских, есть то, что разжигает похоть. Как музыка, духи, гастрономическая пища, гладкие, приятные на ощупь поверхности. Блеск, свеч; красота солнца, деревьев, травы, неба, даже вид человеческого тела без искусственных украшений, пение птиц, запахи цветов, вкус простой пищи, плодов, осязание природных вещей не вызывает похоти. Ее вызывают электрическое освещение, убранство, наряды, музыка, духи, гастрономические блюда, гладкие поверхности.

Нынче 8 фее. 1901. Москва.

Продолжаю выписывать.

Хотел начать статью об отсутствии религии так:

Ужасно, когда видишь бесполезные страдания одних людей

от нужды, других от излишка; еще ужаснее видеть, как люди эти неизбежно сами развращаются и самою жизнью, и воспитанием; но ужаснее всего, всего видеть то, что, погибая так физически и нравственно, люди считают, что так должно быть, что выхода из этого положения нет и не может быть. И мы, наше общество христианское в этом положении.

Если ты знаешь, что предмет есть, и ты ищешь его, то не только есть возможность, но можно наверное сказать, что ты найдешь его.

<Думал о том, что было бы совершенно ново.> Не верно, и потому не пишу. А вместо этого вот что:

Обыкновенно говорят: зачем навязывать свои религиозные убеждения как взрослым, так и детям. Каждый пускай сам составляет их. — Какое странное смешение понятий! Навязывать, т. е. лишать человека возможности видеть, знать другое — как это делают цер-ковники, разумеется дурно, но передавать и ребенку и взрослым все то, что выработала человеческая мысль в области религии, не только не дурно, но необходимо. Почему, если я учу ребенка или взрослого тому, что сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы, или тому, что электричество имеет два полюса и действует по таким-то законам, я не насилую; а уча тому, что в человеке есть духовное, неумирающее начало и что с другими надо поступать так, как хочешь, чтобы поступали с тобою, я насилую? Такое странное мнение существует только потому, что принято считать единственную нужную и важную основную науку — науку религии и нравственности — не наукою, а чем-то произвольным, неважным.

Искал определение религии, взял книгу Чичерина — «Религия и наука». Искусственные построения на заданную тему. Мое определение такое: Это — такое установление человеком отношения к бесконечному, которым определяется цель его жизни.

Задумался хорошо, свежо, снова о том, что такое время. И всем существом почувствовал его реальность или, по крайней мере, реальности того, на чем оно основано. Основано оно на движении жизни, на процессе расширения пределов, которое не переставая происходит в человеке. Пускай само время — категория мышления, но без движения жизни его бы не было. Время есть отношение движения своей жизни к движению других существ. Не оттого ли оно идет медленно в начале жизни и быстро в конце, что расширение пределов совершается все с увеличивающейся и увели-чивающейся быстротой? Мера скорости — в сознании расширения. В детстве я подвинусь на вершок в то время, как солнце обойдет свой годовой круг и месяц свои 12 и 13 кругов, а в старости я подвинусь на два вершка, пока солнце обойдет круг и месяц свои 12. Так как мера во мне, то я и говорю, что скоро.

Быстрота расширения подобна падению — обратно пропорциональна квадрату расстояний от смерти.

Мы все в жизни как неуки лошади, обратанные, введенные в хомут и оглобли. Сначала бьешься, хочешь жить для себя, по своей воле — ломаешь хомут, рвешь возжи, постромки, но не уйдешь, умаешься и только тогда успокоишься, когда забудешь о своей воле и подчинишься высшей воле и повезешь.

Нынче 19 марта.

Записано в Книжке следующее:

1) Как надо помнить и не забывать то, что сказано Кольрид- жем, что тот, кто любит христианство более, чем истину, очень скоро будет любить свое исповедание или секту более, чем христианство, и кончит тем, что будет любить себя более, чем все на свете. «Не who loves Christianity better than Truth proceeds to love his Church or sect better than Christianity and ends in loving himself better than all».

Это самый существенный ответ тем, которые боя гея отказаться от божественности Христа.

Люди, имеющие в виду народ и его благо, совершенно на-прасно — и я в том числе — приписывают важность волнениям студентов. Это собственно раздор между угнетателями, между уже готовыми угнетателями и теми, которые только еще хотят быть ими.

Болезнь застает людей неготовыми к новой, больной форме жизни, и потому, когда болен, или вовсе не живешь, ожидая выздоровления, или живешь дурно, не приладившись к новой форме жизни. Надо учиться жить больному. Можно больному, так же, как и здоровому, жить наилучшим образом. А это все, что нужно.

«Les obligations de l'homme envers Dieu — voila la religion». VauvenargueКак хорошо!

Пришел Александр Петрович, я его очень холодно принял, потому, что он бранил меня. Но когда он ушел, я лишился покоя. Где же та любовь, то признание целью жизни увеличение любви, которое ты исповедуешь? говорил я себе; и успокоился тогда, когда исправил. Это иллюстрация того, как слабо укоренилось в душе то, что исповедуешь, но вместе с тем и того, что оно пустило корешки. Еще нет того, чтобы на всякий запрос был ответ любви, но уже есть то, что когда отступил от этого, то чувствуешь необходимость поправить. Не сразу отзывается, a fait long feu .

У женщин только два чувства: любовь к мущине и к детям, и выводные из этих чувств, как любовь к нарядам для мущин и к деньгам для детей. Остальное все головное, подражание мущи- нам, средство привлечения мущин, притворство, мода.

Как только среди общества уменьшается религиозное чувство, так увеличивается власть женщин. Среди вполне религиозного мира они бессильны; среди мира без религии, как наш, — вся власть в их руках.

Атеист говорит: я не знаю Бога, мне не нужно это понятие. Говорить это все равно, что говорить человеку, плывущему по морю в лодке, что он не знает моря и ему не нужно это понятие. То бесконечное, которое окружает тебя, на котором ты движешься, законы этого бесконечного, твое отношение к нему, это-то и есть Бог. Говорить, что ты не видишь Его, это — поступать, как страус.

Мы утверждаем реальность звезд, но мы не имеем права признавать за ними такую же реальность, как за огнем в костре. Правда, что костер может представляться моему зрению такою же светящейся точкой, но я познаю костер и слухом, и обонянием, и осязанием, а звезду только зрением. Тяготение, которое я ощущаю здесь, я только предполагаю. То же относится и к бесконечно малому микроскопа.

Главное различие ложной религии от истинной то, что в ложной религии всегда употребляется возбуждение, воздействие на внешние чувства, произведение умиления, восторга, экстаза. Для этого и великолепные здания, и живопись, иконы, и музыка, пение, и ладан, и пафос чтения и движений жрецов, коленопреклонения или скакания или качания шекеров. А между тем для проявления истинного религиозного чувства нужна, напротив, бездеятельность внешних чувств, тишина, спокойствие, простота. (Тихий ветерок, а не бури Ильи Пророка).

То же нужно и в суждениях о религии, в изложении ее сущности: не восторженный тон и не красноречие, а простота, ясность, точность, деловитость выражений.

Ярцов прекрасно рассказал, в чем, по его мнению, заключается церковная вера, и почему церковники так держатся за таинства, обряды; потому что они любят делать дурное: красть, пре-любодействовать, величаться, — а все это можно делать безнаказанно только при условии соблюдения постов, говений, посещения служб, похорон с молитвами для отпущения грехов и т. п. Для них не сделать чего-нибудь этого — значит или перестать делать дурное, или нести за него ответственность.

Что больше живу, то больше ужасаюсь на последствия алкоголя и никотина. Не говоря о тех явных, грубых последствиях увеличения преступности, заболеваний, страшной траты жизней, эти наркотики сбивают с людей (это особенно заметно в нашем кругу) верхи мыслей и чувств, самый главный и нужный цвет разума. От этого видишь людей, которые могут служить, писать книги, производить художественные вещи, но не могут понимать самого главного: смысла жизни, и даже полагающие, что л ого совсем и не нужно. Какие-то духовные кастраты. И имя им легион. Я окружен ими.

Нынче 8 апр. 1901. Моск.

Записано:

Главная причина религиозного консерватизма - это то, что хорошо живется — эгоизм.

Есть характера, которые забывают все, что они сделали дур- нот другим, и хвастаются этим, и помнят все, что им сделали.

Скажи, как ты перешел от бдения к сну и в чем состоит >тот переход? Также невозможно понять и сказать, в чем состоит переход от жизни к смерти.

Сколько труда для подавления и предупреждения восстаний: и тайная, и явная полиция, и шпионы, и тюрьмы, и ссылки, и войска! И как легко уничтожить причины восстания.

Счастливые периоды моей жизни были только те, когда я нею жизнь отдавал на служение людям. Это были: школы, по-средничество, голодающие и религиозная помощь.

22 апр. 1901. Москва.

Записано следующее:

Часто, когда видишь много чуждых людей или когда думаешь о миллионах жителей Азии, то ужасаешься на свою малость, свое ничтожество, чувствуешь, что твое Л в этом море людей ничто или почти ничто. И оно так и есть, если и пока не сознаешь себя частицей Бога, сыном Бога и не только братом всех этих миллионов, но единым с ними, связанным с ними внутренней связью в Боге — связью любви.

Думал о том, что для людей все-таки нужен культ. Какой же может быть культ при исповедании учения истины? Думал: дни отдыха вроде воскресенья. И в эти дни: 1) критицизм, выска-зыванье про близких в глаза их недостатков; 2) высказыванье теми, ісго испытали это на себе, приемов нравственного совершенствования — исправления — рецепты нравственного совершенствования и разбор их; 3) отыскание хоть раз в месяц падшего существа и забота о восстановлении его; 4) лечение, облегчение страданий; 5) веселье общее.

А потом подумал и решил, что и этого не нужно, нельзя, что все это может и должно перейти в смерть. Не нужно ни субботы, ни определенных дел. Суббота всегда, всегда надо служить Богу, и дел служения не 5, а бесчисленное множество.

Вся религия — вечная всемирная, одна: вера в Бога во мне и вне меня, в людях и животных даже, и потому служение ему там, где Он есть.

Вся религия — братство людей, основанное на единстве происхождения или зависимости.

Есть религиозные люди, которые относятся пренебрежительно и даже отрицают заботу людей о своем теле и также и всякую профессиональную деятельность. Это неверно. Человек лучший не может всегда служить Богу. Бывают периоды равнодушия, усталости. И тогда человек может и должен исполнять профессиональное дело — шить, строгать, учить и т. п., только бы дело это не было противно Богу. Не может человек и всегда служить людям профес-сиональным делом; бывают периоды усталости, и тогда пускай он служит себе: ест, спит, веселится. Только бы это служение себе не мешало и не было противно служению Богу. Не пренебрегать надо этими периодами усталости, неспособности служения Богу, а организовать их так, чтобы они не мешали служению Богу.

Господи, помоги мне делать Твое дело бесстрашно, спокойно и любовно.

Есть три отрасли педагогики, потому что есть три рода мышления: 1) логический, 2) опытный и 3) художественный. Наука, учение есть не что иное, как усвоение того, что думали до нас умные люди. Умные люди думали всегда в этих 3-х родах: или делали логические выводы из положения — мысли: математика и математические науки; или наблюдали и, отделив наблюдаемое явление от всех других, делали выводы о причинах и следствиях явлений; или описывали то, что видели, знали, воображали. Короче: 1) мыслили, 2) наблюдали и 3) выражали. И потому три рода наук: 1) математические, 2) опытные и 3) языки.

То, что делаешь для себя или для людей с определенной целью, всегда слабо, и результаты гадательны. То же, что делаешь для Бога без видимой и желательной цели, всегда непреодолимо могущественно и ведет прямо к своей цели. Точно за тобой, со всей своей силой стоит сам Бог.

7 мая 1901. Москва.

Ужасен тип людей, хотящих быть всегда правыми. Они го-товы осудить невинных, святых, самого Бога, только бы быть правыми.

Многие истины, как, например, о том, что смысл жизни только в служении Богу, или просто то, что есть смерть, или что нее движение человечества основано на движении религии, — нее п и истины кажутся сначала только отвлеченными рассужде- ииями, не имеющими связи с жизнью и как бы мало вероятными; но проходит время, и они все становятся не только более вероятными, но несомненными, едиными истинными и нужными, и такими, которым нельзя не верить и по которым надо жить.

Смерть, казавшаяся невероятной, становится все более и более вероятной, и не только вероятной, но несомненной.

Видел во сне тип старика, который у меня предвосхитил Чехов. Старик был тем особенно хорош, что он был почти святой, а между тем пьющий и ругатель. Я в первый раз ясно понял ту силу, какую приобретают типы от смело накладываемых теней. Сделаю это на Хаджи Мурате и Марье Дмитриевне.

Статья Герье, в которой он прямо говорит о том, что церковь явилась как ответ на требование установления единства веры.

Вера настоящая есть признание существования предмета непостижимого, недоступного ограниченному разуму: Бог, дух, вечная жизнь. И эта вера всегда есть у всех людей, хоть та вера, что не надо искать веры. Там, где останавливается разум, то место, к которому он привел и дальше которого идти не может, и есть эта истинная вера, совсем другое, чем доверие.

Думал о требованиях народа и пришел к мысли, что главное собственность земли; что если бы было установлено отсут-ствие собственности земли, а принадлежность ее тому, кто ее обрабатывает, то это было бы самым прочным обеспечением свободы. Более прочным, чем habeas corpusВедь и habeas corpus не есть физическое обеспечение, а только нравственное, то, что человек чувствует себя вправе защищать свой дом. Точно так же и еще больше он должен чувствовать себя вправе защищать свою землю, ту, с которой он кормит семью.

11 мая 1901. Я. П. Вечер. Записываю то, что в книжечке:

1) Вписать в предисловие о Biittnerbauer'e, что Орлову есть что сказать, и он умеет сказать. А сказать ему есть то, что он любит мужика, того, кто кормит нас. От этого же обратили внимание на Горького. Мы все знаем, что босяки — люди и братья, но знаем это теоретически; он же показал нам их во весь рост, любя их, и заразил нас этой любовью. Разговоры их неверны, преувели-ченны, но мы все прощаем за то, что он расширил нашу любовь. Вера, та самая, которую все считают самой важною, — вера- доверие великое зло. Она хуже самого легкомысленного своего рассуждения, она всегда ложь, ложь по способу передачи, и ложь, выгодная тому или тем, кто передает ее.

Успехи технические, научные нашего века происходят от отсутствия веры. Если человек не жалеет рук, здоровья вообще, он, очевидно, накоротке сделает больше того, который будет работать правильно, не губя себя. То самое происходит в обществе — организме. Люди не жалеют своих членов (рабочий народ), губят его и физически и нравственно, не жалеют здоровья, целости всего организма, и потому понятно, что они достигнут большего, чем общество, живущее правильно и жалеющее свои члены.

Меня уговаривают молиться, говеть и совершать все те действия, которые дают такое великое успокоение, когда веришь в их действительность. Уговаривать человека, который не верит в них, не нуждается в них и спокоен без них, все равно, что предлагать деньги человеку в степи. Если бы он был в городе, его бы нечего было просить принять деньги, он бы с руками вырвал их. Так же и в деле религии колдовства. Это — величайшее успокоение и радость. Как же просить о том, чтобы воспользоваться тем, что дает успокоение и радость.

(Что-то не вышло, в книжечке лучше).

Религия колдовства упраздняет истинную религию, требующую хорошей жизни, потому что дает поправку дурной жизни, как бы разрешает ее.

Споришь с человеком и не можешь понять, как он не сдается на очевидность доказательств. А поищи и ты увидишь, что несогласие его от того, что его мировоззрение несогласно с твоим. Хочешь согласиться, то ищи согласия в религиозном мировоззрении, состоящем в ответе на вопрос: из-за чего жить? Все в этом.

Человек живет и если живет, то что бы он ни говорил, у него есть ответ на вопрос, из-за чего жить? И в этом ответе все. Все его убеждения вытекают из этого ответа.

Женщины, как дети, лгут, не замечая этого. Для достижения их цели им нужно солгать, и они так заняты достижением цели, что не замечают своей лжи.

Кроме того, у них нет религии никакой, кроме той, какая им внушена.

Отыскивая причину зла в мире, я все углублялся и углублялся. Сначала причиной зла я представлял себе злых людей, потом дурное общественное устройство, потом то насилие, которое поддерживает это дурное устройство, потом участие в насилии і сх людей, которые страдают от него (войско), потом отсутствие религии в этих людях, и наконец, пришел к убеждению, что корень всего религиозное воспитание. И потому, чтобы исправить чло, надо не сменять людей, не изменять устройство, не нару-шать насилие, не отговаривать людей от участия в насилии и даже не опровергать ложную и излагать истинную религ ию, а только носпитывать детей в истинной религии.

11) Когда я сижу на другом и езжу на нем, то это — порядок. Когда же этот другой хочет выпростаться из-под меня, то это бес-порядок.

13 мая. Нынче, кажется, 13 м. 1901. Я. П.

Сейчас ходил и думал:

Очень неверно, неточно, неопределенно сказано: люби ближнего. Это сказано в библии; в Евангелии же только повторено, выбрано самое важное из всего. Любить велеть нельзя, любовь есть высшее проявление души и потому ничем не может быть вызываемо. Оно вызывает все другое. Любить можно велеть только Бога, потому что это свойственно человеку: как только он свободен от соблазнов, он невольно больше всего любит Бога, т. е. истину, добро, любовь. Надо сказать: не то, что люби ближнего — этого нельзя, а будь добр к ближнему (люби Бога). Это всегда можно.

Странное дело: любить и презирать нельзя, а быть добрым и презирать не только можно, но быть добрым с людьми, которых не любишь, можно только тогда, когда презираешь их. Когда не презираешь людей, а хочешь любить, то вместо того, чтобы любить, чтобы быть добрым с ними, делаешься зол, ненавидишь. <Чудесно выражено это в учении 12 Апостолов. Одних люби, как свою душу (это тех, когда любим), других обличай.> <Нет, не идет выражение учения 12 Апостолов. — А надо сказать так: не ищи для людей ничего для себя и>

Слово: презирать — неверно. Надо не презирать, а не ожи-дать от людей того, чего они дать не могут, и главное не ожидать от них любви к себе. (Вышло неясно).

Нынче 8 июня.

Пишу «Крабочему народу». Записано около 16 пунктов. Напишу теперь хоть несколько:

1) Работа физическая без напряжения сверх силы вызывает добродушное желание общения. Шел мимо сторожа. Он пашет, собаки набросились, а он добродушно хвалится собаками.

Все на свете растет, продолжительно изменяется, делая спиральные круги. Так, по крайней мере, нам кажется; и жизнь людей — круг спирали завершается в этой жизни, — так и животные и растения и планеты.

Ужасно одиноко положение того, кто не чувствует своего единения со всеми отдельными существами. Когда подумаешь о всех людях, существах, живущих отдельно, — ужас берет. Успокаивает и радует даже, когда их обнимаешь разумом и любовью.

Сейчас, мая 20, почувствовал верность, близость, радость смерти, т. е. перехода в другую жизнь. В будущую жизнь можно смотреть через два окна: одно внизу, на уровне животного: в окно это виден один ужасный мрак и страшно; другое окно выше, на уровне духовной жизни, и через него открывается свет и радость.

Умирание есть путешествие. Всякое путешествие есть труд, но труд этот всегда вознаграждается, а кроме того и путешествие бывает более или менее трудное.

Нынче 9 июн. Я. П. 1901. Хочу записать:

Одно из самых вредных дел, в особенности для той самой цели, которой хотят достигнуть, есть обучение искусству, т. е. тем образцам, которые считаются лучшими, тому вкусу, который царствует. Ничто так не задерживает развития искусства. Разве мы не знаем, какие уродливые вкусы считались высшими, и какие безобразия — образцами.

Вся жизнь была только увеличение и укрепление своего божественного сознания. Как же может оно уничтожиться? Мы не сомневаемся в том, что в матерьяльном мире ничто не исчезает, ни материя, ни энергия. Как же думать, что уничтожится духовное существование? Мы думаем так только потому, что не верим в духовное существование, и еще потому, что не видали, во что оно претворяется, как видим силу, переходящую в тепло и т. п., потому что претворяющееся — мы сами.

Можно только то сказать, что новая жизнь начнется так же, как эта, уяснением своего положения в новых условиях.

Мы смотрим на смерть, как на что-то не только совсем особенное от жизни, но как на что-то прекращающее жизнь, а она такое же будущее, как следующий год, и так и надо уметь смотреть на нее.

Человек, думающий о смерти со страхом, подобен путешественнику, заехавшему за океан и со страхом думающему о возвращении домой. Может быть и качка, и морская болезнь, и буря, а не миновать ворочаться домой.

Все существа отдельны, сами для себя, и потому бессмысленны. Дает им смысл только единение с ними через любовь и разум.

Хочется сказать народу: несчастные, обманутые братья: не верьте, главное, тому, что вам скажут, что другие люди могут взять па себя те грехи, которые вы будете делать, и потому убивайте — греха на вас не будет.

11 июн. 1901. Яс. Пол.

Думал:

<Расширение пределов познания дает нам понятие времени, расширение пределов материи дает понятие пространства. Пределы духовного я это — познание, пределы материального )то м> Все необдуманно.

Есть люди, которые говорят не для выражения мыслей, а для совершения поступков: разбранить кого, подольститься к кому, похвастаться и тому подобное. Разговор же для обмена мыслей им недоступен.

Пределы я духовного — познание; пределы я животного — материя. Расширение познания — время, расширение или сужение материи есть пространство. Расширение есть движение.

Все совсем не то.

30 июнь. Ясн. Пол. 1901 год.

Время только в этой форме жизни, поэтому при переходе и иную форму жизни, не может быть вопроса о времени, и сло-ва: будущее и прошедшее не имеют смысла. В этой жизни вспоминаешь не данные прошедшей жизни, а данные другой формы жизни. Жизнь всегда вся одна, только в каждой форме она кажется отделенной.

Как хороша болезнь, — все разрешается, что казалось неразрешимым. И разрешается все тем же единственным средством — любовью.

Время есть то, что ограничивает меня, отделяя меня от различных форм жизни, в которых я был или буду. Пространство же сеть то, что ограничивает меня, отделяя от других существ. Изменение форм представляется мне движением, различие же меня от других существ представляется мне материей.

Я совершенно основательно боялся уничтожения в смерти, когда во мне не было истинной жизни (в молодости), — теперь, имея эту жизнь, не могу себе представить уничтожения. Мне удивительно хорошо.

16 июля. Я. П. 1901.

Записываю то, что давно записано.

Все существа бессмысленны, пока отдельны. Дает всему смысл разум, соединяя их.

Религия истинная, настоящая всегда замазывается слоем лжи. Но этот слой лжи, слезая с нее, оставляет ее еще чище, чем она была, унося с собой все, что было лишнее.

Для того, чтобы быть услышанным людьми, надо говорить с голгофы, запечатлеть истину страданием, еще лучше — смертью.

Помоги мне, Господи, видеть доброе во всех людях, кроме в себе, и никого не осуждать, кроме себя.

Страшная непобедимая сила в мирских делах — жестокость, непризнание обязательности своих обещаний и слов, и наглая ложь.

Китайцы говорят: мудрость в том, чтобы знать, что ты знаешь то, что знаешь, — и знаешь, что не знаешь, чего не знаешь; я прибавляю к этому: еще большая мудрость знать, что нужно знать и чего можно не знать, и что знать прежде и что после.

Человек не свободен, когда он попал в какое-либо течение, но он свободен подвергнуть себя тому или другому течению. И потому человек должен приучить себя освобождаться от течений и выходить на берег, чтобы обдумать, какое ему из-брать течение. (Что-то плохо).

Ничто так не полезно для души, как превратное и презрительное о тебе суждение людей. Ничто так не приводит к жизни в Боге, который знает твои желания и то, насколько ты виноват или нет.

Женщин узнают только мужья. Только муж видит их за кулисами. От этого Лесинг и говорил, что все мужья говорят: одна была дурная женщина, и та моя жена. Перед другими же они так искусно притворяются, что никто не видит их, какие они в действительности, в особенности пока они молоды.

Главная способность женщин это — угадывание, кому какая роль нравится, и играть ту роль, которая нравится.

Материнство — их настоящая жизнь и великое дело, а они воображают, что материнство мешает им жить, т. е. притво-ряться, по вкусу избранных мущин.

Марья Александровна, прочтя мое письмо о том, что возмездие тем большего блага, чем больше любовь, есть закон жизни этой и загробной, спросила: разве я после смерти не соединюсь с Богом? — Я ответил ей, что мы не имеем никакого основания думать так. Так думают христианские церковники, браманисты и буддисты. Но мы не имели основания так думать.

Жизнь, которую мы знаем, есть постоянное увеличение блага по мере увеличения любви. Это не только основное свойство жизни, но сама жизнь. И потому если мы предполагаем жизнь за гробом, то эта жизнь должна быть в основе такая же, как и та, какую мы знаем, хотя и в формах теперь непостижимых для нас.

Пределы моего существа мне представляются материей. Изменения моего существа мне представляются движением. Пределы моего существа по отношению других существ мне представляются пространством. Изменения моего существа по отношению изменений других существ мне представляются временем.

Есть ли Бог или нет, и есть ли или нет ее, будущей жизни, все-таки лучшее, что я могу сделать, это то, чтобы увеличивать в себе любовь. Это так, потому что увеличение любви тотчас же увеличивает благо.

То же, что 13, но кажется яснее и точнее. Пределы своего существа, познаваемые сознанием, представляются мне материей; пределы моего же существа, познаваемые моими пятью чувствами, представляются мне предметами в пространстве. Изменения пределов моего существа, познаваемых сознанием, представляются мне движением; изменения пределов моего же существа, познаваемых моими пятью чувствами, представляются мне движением предметов во времени. (Несколько яснее, но еще далеко не совсем).

18 июль. Я. И 1901.

Сознание дано человеку затем, чтобы понимать свое положение, ставить себя в то течение (тот гипноз), которое должно, которое нужно Богу, — а люди употребляют сознание, чтобы увеличить свое наслаждение.

Жизнь настоящая, духовная, есть основа, на которой вышиваются всякие узоры: болезни, страдания, потери. И если основа настоящая, — узоры только разнообразят, украшают ковер, но не разрушают его.

20 июль. 1901. Ясн. Пол.

Для журнала нужно: отдел истории религий и биографии.

Жизнь будущая, загробная мне так же ясна и несомненна, как и настоящая жизнь. Не только ясна и несомненна — она есть та же самая, одна жизнь. Она представляется мне преходящей только вследствие иллюзии времени, т. е. совершающихся изме-нений. (Не совсем ясно).

Пределы моего я дают понятие (материи) тела. Изменения моего я дают понятие силы. Различие пределов моего я, соответственно моим чувствам: осязания и зрения, дает понятие предметов в пространстве. Различие изменений моего я, соответственно моим органам: кровообращения, дыхания, мускульного напряжения, — дает мне понятие движения во времени.

Ощущение, что я жил в болезни, как всегда.

Радостно, что после болезни яснее стало взять крест на каждый день.

Во всей путанице, во всем круговороте жизни, одна цель, к которой все приходит: увеличивать любовь. Свобода в том, что каждый может увеличить свою долю любви и потому — блага.

Жизнь есть увеличение отделенного от Всего существа (не матерьяльного). Зачем существо это сознает Все, а есть только часть? зачем оно изменяется? — существо это не может понять. Но не может не предполагать этому разумную причину, смысл, — не может не допускать такого существа, которому причина, смысл этот понятны, которое само не отделено и не составляет часть, а целое, Все. Существо это — Бог.

Будучи отделено от Всего и постоянно увеличиваясь, частичное существо, человек сознает свои пределы. И пределы эти представляются ему телами: своим и чужими — телами в пространстве. Постоянно увеличиваясь же, человек сознает совершающиеся в его пределах изменения, и изменения эти представляются ему движением во времени.

Не надо желать жить, потому что хочешь сделать что-либо, а надо делать потому, что живешь.

18 авг. 1901. Ясн. Пол.

Записано за это время:

Что было мне радостно и хорошо во время болезни, это то, что, умирая, я живу точно так же, как всегда. Нижнее глубокое течение истинной жизни не прерывается смертью. И что я чув-ствовал, или скорее: не чувствовал перерыва.

Вся путаница, весь круговорот жизни ведет все-таки всегда к одному: к увеличению любви. И потому невыгодно, тяжело идти против него, а радостно сознательно делать то, что творится бессознательно: быть с Богом.

Свобода дана человеку в том, что может увеличить em благо: в увеличении в себе любви. В том благость божия, что оп не свободен — встречает препятствия — во всем, что не даст ему блага.

Если у тебя есть враг, отравляющий твою жизнь, надо ли тебе желать избавиться от него? Нет. Если ты сумеешь воспользоваться своим врагом так, чтобы выучиться на нем: проїдать, любить врагов, то то, что приобретаешь этим, гораздо больше благо, чем то, которое ты бы имел, избавившись от врага. И не только больше; но то было благо временное, а это — вечное, пе для одной только этой жизни.

Говорят: для добра не нужна награда. Это справедливо, если разуметь награду внешнюю, в будущем; но без награды, без ч ого, чтобы добро не давало того, к чему стремится человек, что движет им, — не давало благо, — нельзя бы было делать добро. Дело только в том, чтобы понимать, в чем истинное благо. Истинное же благо не во внешнем и в будущем, а в внутреннем и настоящем: в улучшении души. Это и награда и двигатель.

Часто слышишь, что молодежь говорит: я не хочу жить чужим умом, я сам обдумаю. Зачем же тебе обдумывать обдуманное. Бери готовое и иди дальше. В этом сила человечества.

Смотришь на подлость людей и удивляешься отсутствию человеческого достоинства. Но только вспомнить о том, что только религия дает человеку сознание его достоинства, и перестанешь удивляться, что нет достоинства у людей, не имеющих религии. Люди без религии стараются заменить религию почестями. И почести для них религия.

Если бы только люди понимали, какое огромное счастье жить религиозной жизнью: т. е. поступать в чем свободен не для людей, но для Бога.

Как надо быть настороже от всякого заражения: заражения насмешки, чувственности, а главное злобы! Человек злобно бранит тебя, и ты, вместо того, чтобы почувствовать отвращение к злобе, сам заражаешься ею. Как пищу нельзя принимать, не спросив себя: не вредна ли она; так и всякое внушение, гипнотизацию. Прежде, чем отдаться ей, надо спросить себя: не вредная ли она?

Хочется опять записать о пределах, изменениях, материи, движения, пространстве, времени.

Я — часть чего-то. Свою отделенность я познаю только пределами между собой и всем остальным. Кроме того я познаю себя изменяющимся. Пределы, отделяющие меня от ос- тального мира, я познаю материей, часть которой составляет меня, и часть которой составляет все остальное. Изменения свои я познаю движением, совершающимся во мне и во всем остальном. Отношение материальных предметов между собою я называю пространством; отношение изменений во мне и других существах я называю временем.

(Не кончил, устал).

Нынче 10 октября 1901. Гаспра, на южном берегу.

За это время записано:

Трудно жить для Бога одному среди людей, не понимающих даже этого и живущих только для себя. Как радостна в этом положении помощь единоверцев.

Когда я думаю о смерти, мне радостно думать о том, как я проснусь к той жизни так же точно, как я просыпался к этой в раннем детстве.

Нет, не эта жизнь сон, как я писал прежде, а сон то, что разделяет одну форму жизни от другой — то, на одном конце чего смерть, а на другом — рождение.

Или ложь или невежество. Не знаешь, что хуже (не помню к чему).

Человек есть отдельное изменяющееся существо, постигающее цельное и неизменное.

Два предмета в одном и том же пространстве — движение. Два предмета без движения — пространство.

Человек, изменяющееся отдельное существо, стремится к неизменности и цельности. И то и другое достигается любовью. Чем больше любви, тем меньше изменения и тем более расширяется область жизни, т. е. приближается человек к цельности.

Астрономия не имеет полной реальности, потому что составляет результат одного чувства (sens) зрения.

Сила религии в том, чтобы чувствовать себя выше всех законов человеческих.

Одна из самых обычных и важных ошибок, которые делают люди в своих суждениях, та, что люди считают хорошим то, что любят.

Одним чувством (sens) мы познаем пределы себя; совокупностью чувств мы познаем живое — себе подобное. (?)

Течет струя и стоит неподвижно, и нам кажется, что это неподвижный предмет. То же и с жизнью. Она нам кажется всегда стоячею, а она течет...

Жизнь серьезное дело! Ах, кабы всегда, особенно в минуты решений, помнить это!

Жаль потерять, расстаться с вещью, к которой привык, долго употребляя ее; как же не жалеть расстаться с орудием своего тела, которое употреблял всю жизнь. Особенно если удавалось употреблять его хоть изредка хорошо.

Делаешь усилие проснуться, когда сон станови гея ужасен и нет сил переносить его; то же надо и делать в жизни, когда она становится невыносима, и проснуться из животной жизни в жизни духовной — сознать свое вечное божественное я.

Предприниматели (капиталисты) обкрадывают народ, де-лаясь посредниками между рабочими и поставщиками орудий и средств труда, также обкрадывают купцы, становясь посредниками между потребителями и продавцом. Тоже под предлогом посредничества между обиженными и обидчиками устанавливается грабеж государственный. Но самый ужасный обман — это обман посредников между Богом и людьми.

Избави Бог жить только для этого мира. Чтобы жизнь имела смысл, надо, чтобы цель ее выходила за пределы этого мира, за пределы постижимого умом человеческим.

Нет более ненужного дела, как приобретение себе, удержание или увеличение богатства.

19) Жизнь представляется мне так:

вится меньше, тоньше, так:

и наконец жизнь совсем сливается с стержнем, с вечным, неизменяющимся.

20) Либералы, социалисты, революционеры считают, что религия не нужна, и пренебрегают ею, хотят уничтожить всякую. А религия есть, была и будет всегда главный двигатель людей. И правительства знают это и потому посредством ложной религии ведут на ложный путь людей. Те же, кто борются с правительством, вместо того, чтобы уничтожать ложную религию и устанавливать истинную, предоставляют правительствам полную

круглое подвигается вверх, стержень расширяет, а жизнь стано-

власть руководить людей ложной религией. И потому очевидно всегда будут побеждены.

29 ноября 1901 г. Гаспра.

Записывал мало. Вот что записано:

Когда ровно течет струя воды, то кажется, что она стоит. Так же кажется с жизнью своей и общей. Но замечаешь, что струя не стоит, а течет, когда она убывает, особенно когда каплет; так же и с жизнью.

Когда я буду умирать, я желал бы, чтобы меня спросили: продолжаю ли я понимать жизнь так же, как я понимал ее, что она есть приближение к Богу, увеличение любви... Если не буду в силах говорить, то если да, то закрою глаза, если нет, то подниму их кверху.

Надо написать о свободе совести, веротерпимости. Все дело в том, что церковь не есть то, чем она себя определяет, собрание верующих со Христом во главе, а мирское учреждение. В первом случае невозможно преследование, во втором — необходимо.

Говорят, что женщины любят мужество, красоту, или тех, кто их любит. Это все неправда: они сдаются тем, которые уверены, что они сдадутся. А сдавшись, любят, оправдывая себя, того, кому сдались.

Если страдаешь, то это только от того, что не видишь всего (еще не наступило время), не раскрылось то, что совершается этим страданием. Время есть раскрытие жизни. Каменный период для людей, — это те формы, в которых раскрывалась жизнь человечества. Но не все раскрыто, она замыкается сзади и не раскрыта впереди. Вот так:

Неприятности, тяжелые положения, горе... Одно спасение: перенести жизнь в область Бога, жить перед Ним только. И тогда не только проходит все тяжелое, но вся жизнь становится лучше, так что все, что нам кажется тяжелым — горем, все это добро и настоящее большое добро.

Есть ужасные заслонки, замыкающие сердца и сознания людей и мешающие им принять истину. Как отворять их? Как проникать за них? Не знаю, а в этом величайшая мудрость.

Религия есть закон, который ничем нельзя отменить и никак нельзя обойти, нарушение которого нельзя скрыть и награду за исполнение которого нельзя получить в этом мире; а безрелигиозные люди знают только закон человеческий, который всегда можно обойти, нарушение которого можно скрыть и награду за исполнение которого мы всегда ожидаем.

Люди различаются еще тем, что одни прежде думают, потом говорят и делают, а другие прежде говорят и делают, а потом уже думают.

Другое различие людей то, что одни чувствуют прежде других, а потом себя, а другие прежде себя, хотел сказать: а потом других, но большей частью такие люди ограничиваются гем, что чувствуют только себя. Это — ужасное различие.

Люди чуткие (первого рода) всегда славолюбивы, люди второго сорта — тщеславны. Первые озабочены чувствами к себе других людей, вторые хотят только, чтобы их хвалили. Les defauts de ses vertus и наоборот. Как бы хорошо было составить список этих парных качеств!

Все люди закупорены, и это ужасно. Но они закупорены для одного человека, а для другого открыты. У каждого человека есть отверстие, через которое он может воспринять истину, но истина передается ему не со стороны отверстия. Одно средство — изливать, если она есть в тебе, истину в мир, и она найдет отверстие.

Как хорошо еврейское правило не дерзать произносить имени Бога. Это запрещение показывает, что они понимали, что такое Он. Наше же панибратское отношение, наше же: Господи помилуй, переходящее в «помилос», «помилос», показывает, что у нас и не догадываются о том, что может быть Бог для людей религиозных.

26 декабря 1901 г. Гаспра.

Кое-что думал:

После идолопоклонства народов провозглашено было единство Бога еврейскими пророками. Прошло 2000 лет, и после извращения христианства Ислам провозгласил опять: нет Бога кроме единого Бога.

Люди, усваивающие христианское воззрение, обыкновенно стремятся совершать христианские подвиги. А для христиан-ства нужны не подвиги, а простая христианская жизнь. 1) Так ясно видна ближайшая задача жизни. Она в том, чтобы жи ть, основанную на борьбе и насилии, заменить жизнью, основанной на любви и разумном согласии. И огромный матерьял, который должен быть духовно переработан для этого, лежит нетронутым еще в рабочем народе всех рас и вер.

Всякий человек закован в свое одиночество и приговорен к смерти. «Живи зачем-то один, с неудовлетворенными желаниями, старейся и умирай». Это ужасно! Единственное спасение, это вынесение из себя своего «я», любовь к другому. Тогда вместо одной, две ставки, больше шансов. И человек невольно, стремясь к этому, любит людей. Но люди смертны, и если в жизни одного больше горя, чем радости, — то то же и в жизни других. И потому положение все то же отчаянное. Только и утешения, что на миру смерть красна. Одно полное спасение была бы любовь к бессмертному, к Богу. Возможна ли она?

Единственную возможность любви к Богу я вижу в том, чтобы быть не только довольным жизнью, но радоваться на жизнь, видеть в ней всегда добро. Вывожу я это так: тот, кто недоволен жизнью, огорчается чем-нибудь в ней, видит в ней зло, не может любить источник, начало жизни — Бога и всегда или отрицает, или обвиняет, осуждает, даже ругает его. И потому тот, кто доволен жизнью, радуется ею, видит в ней всеща добро, должен испытывать обратное чувство: признает Бога, благодарен Ему, хвалит Его. Так я это думал сначала, но это было неясно. Нынче мне стало это яснее, именно:

Есть одно средство любить Бога: оно состоит в том, чтобы любить себя, свое божественное «я», так же, как мы любим свое телесное «я», т. е. жить для этого «я», руководиться в жизни его требованиями и потому ничем не огорчаться, ничего не бояться и все считать для себя (этого «я») возможным. Любя это «я», я люблю то проявление Бога, которое одно доступно для любви. Для разума доступен и другой Бог — начало всего, но для любви доступен только этот.

(Думал, что выйдет лучше).

Как бы хорошо было жить только этим «я», как бы легко было жить и умирать, т. е. переходить в другую жизнь. Но болезни, боль мешают этому; заставляя стараться о прекращении страданий, они заставляют соблюдать жизнь, от которой требуется работа здесь. Затем же и страсти и огорчения.

Религия есть такое состояние, при котором поступки обусловливаются не соображениями об этой только, временной жизни, но соображениями о всей вечной, бесконечной жизни.

Нынче 22 января 1902. Гаспра.

За это время записано:

Если веришь в Бога, то веришь, что все, что совершается, все благо: страдания, болезнь и др., — это все только приготовления к новой неожиданной радости. И потому кто верит в Бога, тот всегда должен быть радостен; радостен и добр. И подтверждается это сейчас же тем, что кто верит в Бога и потому радостен, того сейчас все любят и ему хорошо.

А чтобы быть радостным всегда, надо только одно: то, чтобы пользоваться с благодарностью теми радостями, которые соответствуют желаниям; на те же события, которые кажутся неприятными, несогласными с желаниями, смотреть как на обещание радости и во всяком случае как на испытания.

Доказательство, что это так, в том, что прошло испытание, всегда жалеешь, что не воспользовался им, а мог бы.

Бог в пределах есть жизнь. Движение в этих пределах есть расширение их.

Есть ли будущая жизнь? Будущая — не знаю. Знаю то, что есть Бог, по воле которого я вступил в эту временную жизнь и живу в ней. Кончится эта временная жизнь по воле Его же. Стало быть я буду опять в Его воле. Так что: от Тебя изшел и к Тебе иду, или скорее: я всегда был в Тебе и остаюсь в Тебе. В этом ответ.

Иногда близость смерти тревожит. А иногда — именно, когда не думаешь, а отдаешься, — так легко и просто.

Смерть есть уничтожение «Я», Т. е. отделенного И 1101 ому матерьяльного, или скорее иллюзии чего-то реального, т. с. матс- рьяльного существа. В действительности уничтожаются только пределы, вроде освобождения сжатого пара или газа. Он исчез, и кажется, что он уничтожился, но он только вступил в новые соединения. 2) Личность — мое «я» должно быть орудием служения. И это можно. Когда же употребляешь это орудие, то является вопрос, кто тот, кто употребляет его? Это тот, кто не есть орудие, кто не матерьялен, кто вне пределов — Бог во мне. Только начни заниматься орудием: чистить, украшать, беречь его, и нет жизни, и подвержен всем мучениям. Только кто употребляет его, живет и растет.

Мы так привыкли считать свое орудие собою, что нам страшно его уничтожение. (От этого и бывает у меня двоякое отношение к ожидаемой смерти).

Стоит привыкнуть считать собою то, что употребляет орудие, и не может быть страха, а только сознание неловкости, что отнято прежнее орудие, а новое не дано еще.

Признание работника, работающего орудием, есть признание Бога.

29 января.

Единственное спасение от отчаяния жизни — вынесение из себя своего «я». И человек естественно стремится к этому посредством любви. Но любовь к смертным тварям не освобождает. Одно освобождение — любовь к Богу. Возможна ли она? Да, если признавать жизнь всегда благом, наивысшим благом, тогда естественна благодарность к источнику жизни, любовь к Нему и потому любовь безразлично ко всем, ко всему, как лучи солнца.

Для человека, полагающего благо жизни в внутреннем совершенствовании, — все хорошо. Когда все удовлетворяет желаниям, то просто непосредственно хорошо; когда же жизнь идет противно желаниям, то это единственная и наиболее легкая возможность совершенствования, так что опять все хорошо. Доказательство этого то, что когда пройдет время испытания, т. е. когда жизнь шла противно желаниям, то раскаиваешься в том, что не воспользовался им для того блага, которое дает сознание совершенствования.

Бывало досадывал, что жизнь чужая идет, а ты лежишь, умираешь, а теперь только хочется, чтобы она шла себе, не мешая спокойному умиранию.

Ценность старческой мудрости возвышается, как брильянты, каратами: самое важное на самом конце, перед смертью. Надо дорожить ими, выражать и давать на пользу людям.

2 янв. Гаспра

1) Говорят: будущая жизнь. Если человек вери г в Бога и закон Его, то он верит и в то, что он живет в мире по Его закону. Л если так, то и смерть происходит по тому же закону и ecu. только возвращение к Нему. (?)

4 января 1902. Гаспра.

Бывают минуты, что не могу радоваться, или хотя равнодушно смотреть, на приближение смерти. А бывает в хорошие минуты, что так просто, хорошо.

6 января.

Ничто духовное не приобретается духовным путем: ни ре-лигиозность, ни любовь, ничто. Духовное все творится матерь- яльной жизнью, в пространстве и времени. Духовное творится делом.

10 янв. 1902.

1) Нынче живо думал об отделенности «я» и о боязни смерти, кажущемся уничтожении «я». Смерть и есть уничтожение «я», т. е. отделенного и потому матерьяльного существа, или скорее иллюзия уничтожения, тогда как уничтожаются только пределы вроде освобождения сжатого газа. Кажется, что он исчез, а он только вступил в новые соединения.

И янв. 1902.

Личность, мое «я» должно быть орудием служения. И это можно. Когда же употребляешь это орудие, то спрашиваешь: кто тот, кто употребляет его? Это тот, кто не есть орудие и не умирает. Только начни заниматься орудием, чистить, беречь, украшать его, — и нет жизни, и подвержен всем мучениям, потому что орудие тратится. Только тот, кто употребляет его, не тратится, а растет. Хорошо.

Мы так привыкли считать свое орудие собою, что нам страшно его уничтожение. А стоит привыкнуть считать собою то, что работает орудием, и не может быть страха, а только сознание неловкости, что отнято прежнее орудие, а новое не дано еще. Как странно работнику быть без работы, потому что хозяин отнял у него орудия. Признание орудия и работника есть признание Бога.

ЗОянв. 1902.

Отобрали у рабочих все молоко, наделали пирожных и ванн, а потом с помощью науки хотят делать наипитательнейшим то далеко не достаточное количество, которое осталось для рабочих. Вот цель нашего ученого земледелия, техники, медицины.

Лежат рассыпанные по миру тлеющие угли, — дух Божий живит их по мере силы жизненности, развиваемой в каждом угле и сообщаемой другим. В этом для человека и цель и смысл жизни. Только это (?).

31 янв. 1902. 1 ч. дня.

Только это в том смысле, что законность и степень закон-ности всех других целей зависит от того, в какой степени они содействуют достижению этой.

Понятно, что в молодости ничтожная цель удовлетворения чувства кажется единой целью жизни, но это-то перестав- ление нижней цели на место высшей есть источник всех бедствий людей. Если цель моя добыть и соблюсти чистую воду для питья для ближних и животных, я не полезу в этот источник с грязным сосудом, ногами или одежде, только чтобы поскорее удовлетворить свою похоть.

Как мало я ценил глубочайшую притчу о насыщении пятью хлебами, раздавая хлеб, но не поглощая его.

Только бы эти раскиданные и тлеющие угольки старались пользоваться веющим на них духом Божиим. И сообщать друг другу радость сознания этого духа и теплоты согревающего их огня любви.

Как ясно, когда стоишь на пороге смерти, что это несомненно так, что нельзя жить иначе. Ах, как благодетельна болезнь. Она, хоть временами, указывает нам, что мы такое и в чем наше дело жизни.

31 янв. 1902. 2 ч. дня.

1) Часто говорят про людей: эгоисты, самоотверженные, — это неверно: одинаково распределено и то и другое свойство. Скупой, художник, политический деятель направляет свое само-отвержение на то, что по существу эгоистично, и тогда представ- ляется нам вполне эгоистом. Наоборот, врачи, сестры милосердия и т. п. Но бывает, что самоотвержение и эгоизм сталкиваются на одном предмете, и это бывает в мирской любви родных, друзей и в особенности матерей семейства.

5 февр. 1902.

Самое дальнее сознание своих пределов дает зрсиис, потом слух, потом обоняние, потом вкус и осязание. Сознание этих пределов отпадает понемногу, сначала с дальнего — зрения, до ближайшего— осязания. Последнюю степень сознания своей отдельности и пределов — дает сердце. При всяком отпадении сознания пределов, в виде матерьяльного лишения, расширяется какая-то плохо сознаваемая не матерьяльная область. При последнем отпадении — расширяется до последней степени эта духовная область.

Один человек совершает самое ужасное преступление и мучается и сознает, что это дурно, что он мог не делать этого. Другой же совершает как бы ничтожный безнравственный проступок и оправдывает себя и живет весело, спокойно. Преступление первого производит только матерьяльное зло, часто обращающееся в духовное добро для себя и для других. Проступок же второго производит неисчислимые бедствия и для себя — тем, что открывает свободную дорогу другим худшим поступкам, — и для других — примером спокойствия и довольства в зле.

Какие обязанности важнее: солдата, царя или человека? Те все — перед людьми, и от них можно освободиться, а обязан-ность человека — перед Богом, и от нее нельзя освободиться.

Да будет воля Того, по чьему закону я узнал эту жизнь и ухожу из нее.

(К письму.) И потому вы приходите к убеждению о неосуществимости этой идеи, тогда как осуществление идеи освобождения земли от права собственности без сравнения может быть легче осуществлено, чем восстановление отжившей идеи самодержавия, без всякой высшей цели, — самодержавия для самодержавия, того самого, чем занято теперь все правительство.

Февраль.

1) De mortuis aut bene aut nihil— какое языческое, ложное правило! О живых говори добро или ничего. От скольких страданий это избавило бы людей, и как это легко. О мертвых же поче- му не говорить и худого. В нашем мире, напротив, установилось правило: с некрологами и юбилеями говорить о мертвых одни страшно преувеличенные похвалы, следовательно только ложь. И это наносит людям ужасный вред, сглаживая и делая безразличным понятие добра и зла.

Надо проболеть тяжелой болезнью, чтобы убедиться, в чем жизнь: чем слабее тело, тем сильнее становится духовная деятельность.

Если эта жизнь благо, то и всякая другая тоже. И наоборот. И потому, чтобы не бояться смерти, нужно уметь видеть только благо этой жизни.

17—18 февр. 1902. 2 ч. ночи.

1) Баловать. — Какое ужасное слово: «не баловать»! Не баловать, значит, дать волю чувству мести — наказывать и платить злом за зло. Напротив, имея дело со злом, одно, что нужно, — это баловать, баловать без конца, т. е. любить.

февр. 1902.

Об уничтожаемости, непонятности смерти при уничтожении эгоизма.

Рёскин и я неправы, видя главное зло последствий общественного устройства в уничтожении жизней, — главное зло в уничтожении любви и возбуждении разъединения между людьми.

Спокойные смерти под влиянием церковных обрядов подобны смерти под морфином.

февраля.

Уничтожение эгоизма не отвечает на вопрос о смерти, но устраняет его. 1) - из нижнего этажа. Гоголь рели- вонючее, ядовитое существо, это последнее худшее бедствие.

8 март.

Белинский без религий, — гиозный — из верхнего.

Человек матерьяльный — Parerga und paralipomena

«И охладеет любовь», — И оно-то совершилось. 4) Что важнее: обязанности царя или человека? Обязанности царя можешь сложить, а обязанности человека пикогда.

(Скучно опять жить.)

(Мир Божий. Март 1902. Стр. 118. Шопенгауэр.)

Один путь — культуры, другой — отречения от жизни. Ни тот, ни другой: отречение от личности, — любовь, и достигается цель — счастье.

Паульсен говорит, что учитель должен быть не Ничше, не Шопенгауэр, а Христос. А почему? — не объясняет.

Вересаев пишет, что после одушевления служения людям наступает разочарование, компромиссы. Он спрашивает: отчего? А только оттого, что это делалось по гипнозу, по кружковскому чувству, по славе людской, а не по установленному отношению к Бесконечному.

Очень важное. Необходимо написать о том, что христианство не есть ни отречение от жизни, ни допускающий все культ, а есть учение, регулирующее жизнь. Одно перехватило, другое недохватило.

21 март 1902.

1) То, что видит нерелигиозный человек, видит и религиозный, но то, что видит религиозный, — не видит нерелигиозный.

Предстоят работы: 1) Добавления; 2) Об истинном значении христианства; 3) К духовенству; 4) К молодежи.

К молодежи: Отдаваясь современному и пренебрегая про-шедшим, вы насаживаете деревья без корней.

Да будет воля Того, по чьему закону я жил в этом мире (в этой форме) и теперь, умирая, ухожу из этого мира, выхожу из этой формы. Волю эту я знаю только по благу, которое она дала мне, и потому, уверенный в ее благости, спокойно и, поскольку верю, радостно отдаюсь ей. (24 март.)

Три модные философии на моей памяти: Гегель, Дарвин и теперь Ничше. Первый оправдывал все существующее; второй при-равнивал человека к животному, оправдывал борьбу, т. е. зло в людях; третий доказывает, что то, что противится в природе человека злу, — есть ложное воспитание, ошибка. Не знаю, куда идти дальше.

Говорят: вернитесь к церкви. Но ведь в церкви я увидал грубый, явный и вредный обман. «Продолжайте у нас покупать муку», — но ведь я знаю, что ваша мука — с известкой, вредна.

Положение людей, не поднявшихся до религиозного сознания, действительно очень затруднительное, когда они наблю- дают поступки людей религиозных. Они в таком же недоумении, в каком должен быть человек, живущий одной животной жизнью, при виде поступков людей, живущих умственной жизнью. Обед готов, — а он не ест, что-то читает, или пишет, — жизнь у него сладкая, а он тревожен, и т. п.

(Кмолодежи). Изучайте древние религии не в том смысле, как разные ограниченные Летурно, — что мол вот какие глупости исповедывали люди (не мы, умные), — а в том: какими глубокими мыслями и верованиями жило древнее человечество.

(К духовенству). Очнитесь от гипноза. Задайте себе вопрос: что бы вы думали, если бы родились в другой вере? Побойтесь Бога, который дал вам разум не для затемнения, а выяснения истины.

Выхожу из этой жизни по воле Того, Кто мне дал ее, спокойно отдаюсь ей, зная ее только как источник высшего блага — жизни.

Жизнь, какая бы ни была, есть благо, выше которого нет никакого. Если мы говорим, что жизнь зло, то только в сравнении с другой жизнью, лучшей или воображаемой. В жизни может быть зло, а самая жизнь не может быть злом. Благо может быть только в жизни. И потому нельзя говорить, что отсутствие жизни может быть благо.

Здоровье может быть только в теле, и потому нельзя гово-рить, что отсутствие тела есть здоровье.

30 март. 1902.

1) Бога, как личность, мы не можем знать. Одно, что мы знаем, — это закон, волю, как выражается Евангелие. И из существования закона мы склонны заключать антропоморфически, что есть законодатель, есть лицо, воля чья. Главное же, то, что есть закон (воля), которой мы призваны подчиняться и из которой мы не выходим и не можем выйти ни живя, ни умирая. Живя, мы можем участвовать в исполнении закона (в этой жизни); умирая, участие наше кончается. Новое дело не назначено. Рабочий без места.

Март или апрель 1902.

Есть два рода любви: бессознательная — сердечная, и сознательная — разумная. Задача жизни в том, чтобы выработать в себе любовь сознательную, которая сама собой переходит в бессознательную.

Жизнь есть основа всего. Она была, есть и будет. Здесь мы ее знаем, как отделенное от всего мира. Отделение дает необходимость пространства и времени. Но пространство и время не могут объяснить жизни. Все в пространстве и времени иллюзорно. Пространственные и временные соображения нужны только для руководства «я» — отдельного существа в л ом мире. По для познания существующего не только не помогакп, но служат главным препятствием, приводя все к бесконечности большей или малой.

3) Наша иллюзия, что при смерти жизнь кончается, происходит от того, что мы форму жизни считаем за жизнь: как если бы человек считал, что не вода в пруду, а самая форма пруда есть предмет. Тогда, как только бы ушла вода из пруда, он думал бы, что уничтожилось то, что было пруд.

10 апрель. 1902. Гаспра.

Вопрос в том для нас: сольется ли моя отдельная жизнь с бесконечным потоком жизни, или опять примет новую отдельную форму? В первом случае это верх невообразимого блаженства: нирвана, непосредственная жизнь в Боге. Во втором — это продолжение жизни в новой форме, обусловленное, по карме, моей здешней жизнью. Вопрос и страх в потери сознания своего «я» в обоих случаях неоснователен. Но первый случай невероятен. Мы не имеем права предполагать жизнь вне отдельности, потому что не знаем такой. И потому остается только 2-й случай: новая форма жизни. Но предполагать новую форму жизни с удержанием сознания прежнего «я» мы тоже не имеем права, так как начали эту жизнь без сознания прежнего «я». Но сознание отделенного «я» зависит от пространства и времени. Переход же из одной формы в другую происходит вне пространства и времени.

Мы пробуждаемся к новому сознанию (новой отделенности) сами не знаем из чего. Мы существуем вне времени и в той, и в другой, и в тысячной форме. «Прежде чем был Авраам, Я есмь».

Во всяком случае, для того, чтобы не бояться уничтожения в смерти, надо верить. (Неясно.)

(К рабочему народу). Не имеете права требовать 8-ми часовой день и пр. А требовать земли для пропитания имеете неотъ-емлемое право, даже обязанность по отношению ваших детей.

Мы не знаем жизни, кроме той, которой живем, потому что мы здесь все понимаем во времени и пространстве, а жизнь другая была (или скорее есть) вне времени и пространства. Потому же и переходя в другую жизнь (или скорее уходя из этой жизни), мы не можем себе представить другой жизни. Нам необходимо представить ее во времени и пространстве, а она вне ее.

Не есть ли всякое наслаждение — воспоминание? Все, что воспоминание, то дает радость.

Говорят: прекрати существующий порядок — все погибнет. Все равно как сказать: растает река и все погибнет. Нет, пойдут корабли, начнется настоящая жизнь.

Май.

Что лучше: поставить себя в ложное отношение с миром, или с Богом? Воспитать детей в согласии с православием — это второе; в согласии с Богом — это первое.

Человек — отделенное духовное существо. Духовное существо, чтобы быть отделенным, должно представляться материальным, потому что только материальное может быть делимо. Отделенность же есть необходимое условие движения (жизни), работы. Жизнь людей, и вообще всех отдельных существ, есть как бы дыхание божества. Мы органы Бога.

Уничтожаются одни пределы, вступаешь в другие. Пока не дошел до новых пределов, кажется, что нет материи, нет жизни. Но это продолжается только до тех пор, пока не уткнешься в новые пределы.

Человек, сознавая свое духовное существо, не может уничтожиться. Как? — Этого не дано знать. Как только человек (или всякое существо) сознал неизбежность уничтожения той формы жизни, в которой он находится, он неизбежно должен быть приведен к сознанию неуничтожаемости сущности его жизни.

Проведение хотя бы самой, по нашему мнению, благодетельной меры посредством насилия я считаю противным признаваемому мною христианскому закону любви, но предлагаю эту меру, становясь на точку зрения людей, желающих во что бы то ни стало отстоять отжившее самодержавие и дать ему наилучшее оправдание.

Чем беднее (босяки и т. п.) и чем презираемее, — тем свободнее, и наоборот. И чем богаче и важнее (царь), тем более рабы.

Если человек религиозен, т. е. дорос до необходимости установить отношение своей ограниченной части к целому, то ему нельзя обойтись без Бога. Признать себя частью бесконечного, по времени и пространству, мира, — значит признать себя частью чего-то неконченош, т. е. частью части, и потому нет установления отношения к целому. Чтобы было это отношение, нужно найти нечто целое, а целое это может быть только духовное. Это духовное, внепространственное и вневременное и есть Бог, которого мы сознаем себя ограниченным проявлением.

Как нельзя установить постоянное отношение к ряду чисел: 1, 2, 3, 4...оо, так невозможно установить постоянное отношение к матерьяльному, т. е. пространственному и временному миру. Для установления такого отношения нужно найти нечто не увеличивающееся, не уменьшающееся, — всегда равное самому себе; и такое существо есть только духовное существо, которой) я чувствую, сознаю себя частью, проявлением.

Прежде нерелигиозные люди были врагами общества, теперь они руководители.

Май 1902.

Безопасность общества обеспечивается нравственностью его членов, нравственность же основывается на религии. Правительство и правящие классы захотели свою безнравственную жизнь оправдать религией и для этого извратили религию; а как только извратилась религия, так пала нравственность, а с падением нравственности все более и более уничтожалась безопасность общества, так что правительству и правящим классам при-шлось все более и более извращать религию и употреблять насилие для соблюдения безопасности не всего уже общества, а только самих себя. Это самое и делали и делают наши христианские правительства, и положение становится все хуже и хуже. В настоящее время оно для правительства кажется безвыходным.

3 июня 1902. Гаспра.

Что жизнь состоит в увеличении любви, совершенно верно, но чтобы иметь только это в виду, не думая о том, что именно такая или иная деятельность полезна, т. е. увеличивает любовь, надо жить только верою в Бога и закон Его. И это можно, но пока еще не мне.

Забыл.

1 июля 1902. Ясн. Поляна.

1) Как ни трудно скрыть необходимость делания добра, люди разными обходными, хитрыми путями достигают этого. Но добро может всякую минуту стряхнуть с себя закрывающие его покровы и привлечь к себе людей. И вот для того, чтобы этого не случилось, придумано средство наложить на покровы, скрывающие добро, камень такой, который оно бы не могло поднять. Камень этот — смешное, le ridicule, — установить такое общественное мнение, что делание добра (настоящего добра) est redicule, смешно. Устроить бал, базар для игры в благотворительность — можно, а выносить за собой горшок — смешно.

Точно так же, как я читал в Иене вывешенное у немца профессора математики изречение, что дорога не истина, а процесс ее открытия: дорога не степень нравственного совершенства, до которой достигаешь, а процесс совершенствования.

Мы — органы Бога. Что мы должны делать, мы знаем, но зачем мы это делаем, это не дано нам знать никогда. В этом сми-рение и вера.

Одно объяснение этого то, что вопрос зачем? есть условие нашей отделенности, есть признак нашей слабости. Для Бога нет: зачем? Зачем есть только для нас, для существ отделенных, частичных, смутно сознающих то, что жизнь их есть служение. И потому при каждом поступке возникает вопрос, который собственно значит: то ли я делаю, что мне велено. Цель есть такое же показывающее неполноту человека и его разума условие, как пространство и время.

Человек (я) есть отделенное от всего, изменяющееся (рас-ширяющееся) духовное существо. Сначала изменение (расширение) равномерно с пределами; потом пределы отстают, и расширение идет независимо от пределов, разрушая их. (Нехорошо, неясно).

Пределы своей отделенности человек (я) сознает материей в соприкосновении с другими существами; изменения, происходящие в самом существе, он сознает по отношению изменений в других существах.

Сначала жизнь духовного существа изменяется, расширяясь вместе с пределами. В середине жизни духовное существо расширяется, но пределы уже не расширяются. При конце жизни духовное существо продолжает расширяться, разрушая пределы, и расширяется до тех пор, пока совершенно не разрушает их — смерть. (В книжечке прибавлено: хорошо. Но нет, нехорошо, неясно, что такое расширение пределов.)

Моя последняя болезнь была сильная потуга рождения, но теперь дан отдых, чтобы набраться силы для следующей, чтобы она была действительна.

Мы часто не ценим добрых поступков несимпатичных нам людей именно потому, что они нам несимпатичны. Это большая ошибка. Нужно как раз обратное, для того, чтобы вызвать в себе любовь там, где ее еще нет.

И не говори, что, делая доброе не признанное всеми дело, ты будешь один. Многим надо быть для дурного дела, а для дела Божия достаточно быть одному, потому ч то с тобой Бог. А когда с тобой Бог, то ты долго не останешься один, а все будут с тобой.

5 августа

Удивительное дело: Я знаю про себя, как я плох и глуп, а между тем меня считают гениальным человеком. Каковы же остальные люди?

Жизнь есть движение. Движение же может быть гам, где есть ограничение. И поэтому понятие жизни нельзя относить к Богу.

Одни везут, другие на них едут. Везущие хотят перейти в едущих и большей частью влезают на везущих. Если же не удается влезть, то остаются ни тут, ни там.

В музыке есть элемент шума, контраста, быстроты, прямо действующий на нервы, а не на чувство. Чем больше этого элемента, тем хуже музыка. То же и в других искусствах: в поэзии — декламация, в живописи — яркость красок.

Для того, чтобы установить прочные отношения с Богом, надо делать хорошее, доброе, требующее усилия дело так, чтобы оно никому не было известно. Бог ревнив и любит секретность. Тут только — если будешь делать дело охотно, узнаешь, веришь ли в Бога.

Те, которые говорят: мы не знаем, что там будет, совершенно правы. Никак нельзя знать, что там будет, когда нет никакого там, и говорить о том, что будет в том состоянии, где все есть, а ничего не делается. Ответ на вопрос, что там будет (пространство и время), состоит в ответе на вопрос, что такое Я?

Если я — любовь, то ясно, что нет вопроса ни о там, ни о будет.

20 сент. Я. П. 1902.

Если умели люди власти подкупить церковь, чтобы она оправдывала их положение, то как же им не подкупить науку.

Заставить себя любить нельзя, можно только устранить препятствия, мешающие любви.

Я не знаю жизни иной, как только ограниченную - отделенную от всего — частичную. И потому жизнь была и будет отделенная. Отделенную же жизнь я не могу представить себе иначе, как в пространстве и времени, но это не значит гот, чтобы не могла быть отделенность помимо пространства и времени.

Жизнь я не могу иначе видеть, как движением во времени, пределы жизни не могу видеть иначе, как материей в пространстве.

Лист падает осенью не от мороза, или сухости, а оттого, что он исполнил свое химическое назначение. Так же и всякий организм, так же и человек (?).

Желать при смерти удержать свою личность, это значит желать лишения себя возможности новой, молодой жизни. Доктор психиатр рассказывал, что он раз вывел с собой на улицу своих больных. Больные испугались новой для них свободы и большой жизни и стали жаться к доктору и проситься назад. Так же, говорят, заключенные в первое время освобождения тоскуют о тюрьме. Не то же ли это?

Думал о безнравственности медицины. Все безнравственно. Безнравственен страх болезни и смерти, который вызывает медицинская помощь, безнравственно пользование исключительной помощью врачей, доступной только богатым. Безнравственно пользоваться исключительными удобствами, удовольствиями, но пользоваться исключительной возможностью сохранения жизни есть верх безнравственности. Безнравственно требование медицины скрывания от больного опасности его положения и близости смерти. Безнравственны советы и требования врачей о том, чтобы больной следил за собой — своими отправлениями, вообще жил как можно меньше ду-ховно, а только матерьяльно: не думал бы, не волновался, не работал.

Социалисты видят в трёстах, синдикатах осуществление или движение к осуществлению социалистического идеала, т. е. что люди работают сообща, а не врозь. Но работают они сообща только под давлением насилия. Какие доказательства на то, что они так же будут работать, когда будут свободны, и какие доказательства того, что трёсты и синдикаты перейдут к рабочим. Гораздо вероят-нее, что трёсты произведут рабство, от которого освобождаясь рабы будут разрушать эти не ими устроенные трёсты.

Гипноз предания, т. е. внушения людям повторения того, что делали их предки, есть главная преграда движения вперед — освобождения человечества.

Мое выздоровление похоже на то, что экипаж вытащили из трясины, в которой он завяз, не на ту сторону, куда неизбежно надо ехать, а на эту. Через трясину не миновать ехать.

Нынче 21 сент. 1902. Ясн. П. Продолжаю записывать.

Те нелепости, противоречия, которые вбивают в голову детям внушением, приучают их к восприятию нелепостей, дела- ют не только возможным восприятие всяких нелепостей, но делают невозможным удержание разумного; все равно, как если просунуть, протащить в щель закрома толстую вещь, то в эту щель пролезет и мышь, и высыпется зерно.

Если идеал матерьяльное благо, то нет никакой надобности ни в какой добродетели, a moins que то, чтобы добродетель содействовала матерьяльному. Добродетель же всякая пе только не содействует матерьяльному благу, но всегда почти нротииуно- ложна ему. И потому, как только высший идеал матерьяльное благо, так все разговоры о нравственности — ложь, всякое же нравственное действие есть отступление от идеала.

Есть увлечение в злости, в недоброжелательности, в подыскивании обвинений против того человека, к которому недоброжелателен. И потому надо воздерживаться от этого взбивания в себе такого недоброжелательства — бояться заводить такое уксусное гнездо злобы.

Воспоминание не есть ли сознание или скорее сознание не есть ли воспоминание?

Воспоминание есть сознание во времени и пространстве, сознание, окрашенное явлениями материи пространства и проявляющееся во времени; сознание же есть воспоминания о прежней жизни, очищенное от всего временного, пространственного. Без сознания не может быть воспоминания. Помнишь только, что пережил с сознанием. (Неясно, буду продолжать).

Человек сознает себя и животным, и духовным существом, и эти два сознания, или два полюса, так регулируют жизнь человека, что он никогда не может быть ни счастлив, ни несчастлив; главное же, не может ни один человек быть счастливее, или несчастнее другого. Чем больше страдает, замирает животная сторона, тем больше освобождается и получает удовлетворение ду-ховная сторона человека, и чем больше удовлетворяется животная сторона, тем более страдает, замирает духовная сторона. И наоборот, чем больше страдает, замирает духовная сторона, тем более удовлетворяется животная, и чем больше удовлетворяется духовная сторона, тем больше страдает животная.

23 сент. 1902. Ясн. Пол.

1) Церковь одела христианство, обещающее благо людям, для того, чтобы с ним вместе проникнуть в среду людей и завладеть ими, в одежды чуждые христианству, несогласные с ним. Люди поддались, потом стали понимать, что они обмануты, и с озлоблением бросились на переодетое ложное христианство. Христианство понемногу снимает с себя чуждые ему одежды, но обманутые им люди, помня все то зло, которое причинено им, продолжают бить и гнать христианство.

Говорят о том, что христианство есть учение слабости. Хорошо то учение слабости, основатель которого погиб мучеником на кресте, не изменяя себе, и которое насчитывает миллионы мучеников, единственных людей, смело смотревших в глаза злу и восстававших против него. И евреи, казнившие Христа, и теперешние государственники знают, какое это учение слабости, и боятся его одного более всех революционеров. Они чутьем видят, что это — учение, под корень и верно разрушающее все то устройство, на котором они держатся. Упрекать в слабости христианство все равно, что на войне упрекать в слабости то войско, которое не идет с кулаками на врага, а под огнем неприятеля, не отвечая ему, строит батареи и ставит на них пушки, которые наверное разобьют врага.

Мне кажется, что главный интерес нашего времени в том, что идет основная борьба на жизнь и смерть между двумя внушениями, гипнозами: внушением физическим — церковным, го-сударственным, военным, и внушением невещественным — умственным, внушением печати. Враги церкви и государства знают, что их сила в слове, в печати, в умственном однообразном развитии масс.

26 сент. 1902. Ясн. Пол.

За это время думал хорошо. Кое-что забыл.

Очень живо представил себе внутреннюю жизнь каждого отдельного человека. Как описать, что такое каждое отдельное «я»? А кажется, можно. Потом подумал, что в этом собственно и состоит весь интерес, все значение искусства — поэзии.

Еще думал об особенностях веры каждого и в первый раз понял, что каждый верит по-своему, и если точно верит, т. е. установил свое отношение к Богу, то вера его священна. В первый раз почувствовал уважение к чужой вере, веротерпимость. Не умею сказать, как, но почувствовал особенно ясно и сильно.

Илья спросил: могут ли женщины быть умны? Я не мог ответить, а потом понял: женщины могут быть очень умны, в общем не тупее, если не умнее мущин, но ум их не на месте, как матица, которая положена не под крышу — а на крышу. У мущины, какой ни есть ум, ум этот служит руководством деятельности, у женщины — ум игрушка, украшение. Жизнь женщины руководится чем хотите: тщеславием, материнством, корыстью, любовью, но не умом.

Люди, любящие говорить, часто показывают, как со многими людьми бесполезно говорить, потому, что они вас іак же не понимают, как если бы вы говорили на непонятном языке. Вы делаете замечание хотя бы о том, что у женщин ум не на месте; любящий говорить торопится объяснить вам вашу мысль, поправить выражение ее: «Да, вы хотите сказать, что у женщин фантастический ум». Вы разумеется молчите. И он доволен.

Нравственная деятельность всегда независима от пользы, т. е. находится вне времени и пространства. Это есть то расширение пределов, в котором заключается истинная, не временная и не пространственная жизнь.

Наше сознание есть нечто неизменное, вневременное и вне- пространственное. Оно стоит, явления же временные и пространственные проходят через него, а человеку кажется, что он со своим сознанием движется в пространстве и времени.

Но скажут: где же было сознание, когда человек рожался? А я скажу, там же, где оно во время сна, где оно было до смерти. Сознание никогда не прерывалось, оно одно есть, и благодаря ему есть все, что есть. То же, что мне кажется, что сознание возникает из ребенка, никак не доказывает, чтобы зародыш его был в ребенке, — так же, как не доказывает то, что растение выходит из земли, чтобы зародыш его был в земле. Вспышки сознания, отделенные одни от других периодами времени, кажутся отделенными для наблюдения извне. Для внутреннего же опыта сознание всегда одно и нераздельно, какие бы длинные ни казались извне промежутки между одним и другим проявлением его. Как сон не разрывает сознания, хотя бы он, как в сказках, для внешнего наблюдения продолжался тысячи лет, так же не прерывает сознания и смерть и рождение, т. е. переходы из одной жизни в другую.

К 21 сентября, к № 15. Письмо к Халилееву.

Я получил ваше письмо, Константин Григорьевич, и очень рад, что могу ответить на ваш вопрос. По моему убеждению, не рассудочному, но выведенному из опыта длинной жизни, — сущность жизни человека — духовная: человек есть дух, частица божества, заключенная в известные пре-делы, сознаваемые нами материей; и жизнь духа не подлежит ни-каким стеснениям, тем менее страданиям, — она всегда равно- мерно растет, расширяя те пределы, в которых заключена. Людям же свойственно поддаваться обману, иллюзии о том, что сущность нашей жизни в тех пределах, которые ее ограничивают, т. е. в материи.

И тогда, под влиянием этой иллюзии, мы смотрим на матерь- яльное страдание и в особенности на болезнь и смерть, как на несчастие; тогда как все матерьяльные страдания (всегда неизбежные, как и самая смерть) только разрушают пределы, стесняющие наш дух, и, уничтожая иллюзию нашей матерьяльности, возвращают нас к свойственному человеку сознанию своей жизни в духовном, а не матерьяльном существе. Чем больше страдание мате- рьяльное, чем ближе самая кажущаяся большим страданием смерть, тем легче и неизбежнее приводится человек к освобождению от иллюзии матерьяльной жизни и к признанию ее в духе. Сознавая же жизнь свою в духе, человек, правда, не получает тех острых наслаждений, которые дает матерьяльная животная жизнь, но чувствует свою полную свободу, неуязвимость, неистребимость, чувствует свое единение с Богом, с основною сущностью всего, — причем смерть не существует, или смерть становится только избавлением и возрождением. И тот, кто испытал это состояние, не променяет его ни на какие матерьяльные наслаждения. Я говорю это потому, что с необыкновенной силой и ясностью испытал это во время болезни. Выздоравливая, я испытывал 2 противоположные чувства: одно — радость оживающего животного и другое — сожаление духовного существа о потере, заглушении той ясности духовного сознания, которое было во время болезни. Но несмотря на все, вступившие при выздоровлении в силу, соблазны мирской жизни, знаю верно, что моя болезнь была для меня величайшим благом. Она дала мне то, чего не могли дать ни мои рассуждения, ни суждения других людей. И то, что она мне дала, я уже не потеряю никогда и унесу с собой. Но кроме болезни, вспоминая всю мою жизнь, я вижу ясно, что все и очень многое, что мучило меня, было для меня истинным благом, сбивая меня с пути искания ма- терьяльного и натыкая на приобретение истинного, духовного блага. Недаром мудрость народная говорит о болезнях, пожарах и всем том, что не от воли людской, — Бог посетил. Нет хуже положения для достижения истинного блага, как то самое, что люди желают себе и другим: здоровья, богатства, славы.

Дай Бог вам почувствовать всю благодетельность страданий и приближения к смерти, неизбежной смерти. Правда, что для этого нужно верить в свою духовную сущность, частицу Бога, не подле- жащую никаким изменениям или умалениям, тем менее страданиям или уничтожению, — но по письму вашему мне думается, что вы должны верить в это, или если не верите еще, то придете к этой вере. Помогай вам Бог, прежде всего тот, который в вас.

2.Uenm 1902 год.

29 сен. 1902. Я. П.

Вчера ночью думал:

Если признаешь Бога, то неизбежно признаешь и равенство людей. Тот Бог, который в тебе составляет начало твоей жизни, такой же во всяком другом. Только не зная Бога, можно видеть неравенство людей. Было ясно и сильно, а теперь не выходит.

Кончаю эту тетрадь. Два года и 4 месяца. Много пережито, и все хорошее. Да, еще хотел записать:

Как радостно замечать в себе свободные, бессознательно почти совершаемые поступки, которые прежде были делом усилия. Ничто так не показывает роста, как заметка на стене.

29 окт. 1902. Ясн. Поляна.

Есть много что записать. Теперь же запишу то, что сейчас думал, именно:

1) Вы говорите, что все зависит от внешних, т. е. матерьяль- ных, причин, и что поэтому человек не свободен. Исследуя всякий поступок, вы найдете причины, обусловливающие его, и все будет понятно и ясно. Но вот морская птица в бурю плывет по волнам. И другая такая же птица, — забыв то, что она прилетела и теперь плавает по избранному ею направлению, наблюдая ее подъем и падение по волнам и даже направление ее движения, — не имея point de гераігеот которого она могла бы измерить движение п*гицы, — все ее движения объяснит движением волн. Но наблюдаемая птица, перебирая ногами, плывет по волнам и дви-жется в избранном ею направлении.

То же самое с человеком в его зависимости от среды. Если мы наблюдаем его извне, мы не видим среди движений, зависящих от среды, его главного движения жизни, не имея point de гераіге. Главное движение его есть его совершенствование, его-то мы не видим.

Но мало того, что наблюдающая птица не видит движения наблюдаемой птицы, пока она плывет в море: наблюдаемая птица может еще подняться и поднимается или ныряет и исчезает из ПОЛЯ зрения наблюдающей, и мы опять приписываем ее исчезновение волнам. То же и с человеком в этой жизни — пространственной и временной. Пока он здесь, он весь кажется в зависимости от вре-менных и пространственных условий, но он еще был прежде и вне этих условий, и может выходить из этих условий, и тогда мы, умея наблюдать и видеть только в этих условиях, говорим, что его нет.

2) Матерьяльное объяснение жизни ясно и просто для всего, кроме как для вопроса о том, что есть жизнь и чем надо руководиться в ней. Духовное же объяснение жизни ясно определяет жизнь и чем надо руководиться в ней, но зато не знает и не хочет знать ничего о матерьяльных условиях жизни, которые, очевидно, бессмысленны и противоречивы.

Нынче 4 нояб. 1902. Я. П.

Запишу сейчас то, что думал:

1) Читаю Postscriptum de ma vie, V. HugoОб infini он расписывает расстояния звезд, быстроту, продолжительность времени, и что-то в этом видит величественное. Меня никогда это не озадачивало, не пугало, я всегда видел в этом недоразумение и никогда не признавал реальности этих страстей величин пространства и времени. Теперь же я знаю, что это значит.

Человек есть духовное, растущее (расширяющееся), отделенное от других существ, существо. Пределы своего роста (расширения) человек не может постигать иначе, как движением. Пределы своего отделения от других существ он не может постигать иначе, как телами (материей). Не будь человеческое существо растущим, расширяющимся, не было бы движения; не будь оно частью, не было бы материи. Отношение своего движения к движению вне себя представляется человеку временем; отношение своего тела к другим телам представляется человеку пространством. Так что ни пространства ни времени нет, а есть только представление об отношениях существ между собою. А так как отношений может быть бесчисленное количество, то и пространство и время кажутся нам бесконечными; в действительности же их нет и то, что мы представляем себе пространство и время бесконечными, показывает только то, что мы не можем знать всех отношений су-ществ между собою. То, что мы мыслим мир в бесконечном про- странстве и бесконечном времени, показывает только то, что мы не можем знать отношений всех существ между собою, а знаем только свое отношение к предельным нам существам.

Ясно понял возможность самой нелепой веры. г)то дело характера. (Записано, а не помню, в чем дело).

Сознание стоит, события жизни движутся через пего, а нам кажется, что движется сознание, как облака, бегущие мимо лупы.

Эгоизм — сумашествие. Сумашествие — эгоизм.

Люди хотят свободы и для достижения ее входят в рабство учреждений, из которого никогда не выходят и не выйдут.

: 1) Сознать христианскую истину — это первая ступень; 2) это попытка сейчас осуществить ее в жизни; 3) негодование, озлобление на врагов истины; 4) отчаяние; 5) попытки примирения; 6) Все в себе, перед Богом, не заботясь о последствиях.

То же записано иначе:

Восторг познания истины.

Желание и надежда сейчас осуществить ее.

Разочарование в возможности осуществить ее в мире, надежда осуществить ее в своей жизни.

Разочарование и в этом, и отчаяние.

Все для души, не заботясь о последствиях.

(Это программа драмы.)

<6—> 7) Главное различие революционера и христианина то, что первый все в виду последствий, второй — все для Бога, предоставляя ему установить последствия.

Читая Мережковского об Эврипиде, я понял его христианство. Кому хочется христианство с патриотизмом (Победоносцев, славянофилы), кому с войной, кому с богатством, кому с женской похотью, и каждый по своим требованиям подстраивает себе свое христианство.

Говоришь себе, что живешь больше для людей, чем для Бога, потому, что люди сейчас же оценивают твои поступки, отвечают тебе, а Бог молчит. Но Бог молчит так же, как мы молчим, когда к нам обращается человек, неискренность которого мы чувствуем. Он молчит, потому что мы неискренни, не всей душой живем для Него. Когда же мы живем только для Него, Он тотчас же отвечает нам в нас тихой радостью, спокойствием, неуязвимостью.

Сознание есть воспоминание без содержания. Воспоминание есть сознание в пространстве и времени.

И) Хочется жить вовсю, т. е. использовать всю свою форму жизни.

Ничшеанство есть только неизбежный вывод, который не смели сделать материалисты из своего учения.

Матерьялисты, утверждая, что альтруизм образуется вследствие развития общества, а что религиозные учения суть последствия известной степени развития, принимают следствие за причину: альтруистическое учение вытекает только из религиозного.

Нынче 30 ноября 1902. Я. П.

Запишу хоть две недлинные мысли:

Прежде всего пробуждается в человеке сознание своей от- деленности от всего остального, т. е. своего тела, потом сознание того, что отделено, т. е. своей души, — духовной основы жизни, и потом сознание того, отчего отделена эта духовная основа жизни, т. е. сознание Бога.

Зачем наши жизни и жизнь всего мира? Зачем этот рост отдельных существ? Похоже, что это дыхание Бога, что Бог дышит нашими жизнями.

В часах показываются секунды, минуты, часы, сутки, недели, месяцы, годы (есть такие часы). Так и в жизни мира есть эфемериды и жизни людей и жизни солнц. (Не хорошо.)

Основа жизни есть сознание своей отдельности. А это сознание уже наверное не матерьяльное. А в нем основа жизни и вся жизнь.

11 декабрь 1902.

Мы знаем, что без физических усилий мы ничего не достигнем. Почему же думать, что в области духовной Можно дос-тигнуть чего-либо без усилия.

Любовь настоящая есть только любовь к ближнему, ровная, одинаковая для всех. Одинаково нужно заставить себя любить тех, которых мало любишь или ненавидишь, и перестать слишком любить тех, которых слишком любишь. Одно не дошло, другое перешло линию. Оттого и другого все страдания мира.

(Нельзя устроить жизнь сознательно...)

Обыкновенно думают, что, опровергая, оспаривая матерь- ялистов, опровергают и оспаривают ученую, философскую тео-рию. В действительности же ты не оспариваешь и опровергаешь, а просто просвещаешь, как просвещает тот, кто объясняет людям, что земля стоит не на трех китах.

Матерьялисты — и наши ученые, и самые грубые мужики. Видел во сне, что я говорю кому-то: вы мне говорите про какие-то написанные людьми листочки, которые вы назы- ваете законами, а я говорю и следую закону того Всего, чего я чувствую себя частью.

6) (Сделали подлог во всех Евангелиях.)

13 дек. 1902.

Напрасно думают критики, что движение интеллигенции может руководить народными массами (Милюков). Еще более напрасно думал бы писатель сознательно руководить массами своими сочинениями. Пусть только каждый приводит свое сознание в наибольшую ясность и жизнь в наибольшее соответствие с требованиями этого сознания.

Если на вопрос: можете ли вы играть на скрипке? вы отвечаете: не знаю, я еще не пробовал, то мы сейчас же понимаем, что это шутка. Но когда на такой же вопрос: можете ли вы писать сочине-ния? — мы отвечаем: «может быть могу, я не пробовал», — мы не только не принимаем это за шутку, но постоянно видим людей, поступающих на основании этого соображения. Доказывает это только то, что всякий может судить о безобразии бессмысленных звуков не учившегося скрипача (найдутся такие дикие люди, которые найдут и эту музыку прекрасной), но что нужно тонкое чутье и умственное развитие для того, чтобы различать между набором слов и фраз и истинным словесным произведением искусства.

Вся первая половина XIX века полна попыток разрушить насильственной революцией деспотический государственный строй. Все попытки кончились реакцией, и власть правящих классов только усилилась. Очевидно, революция не может теперь одолеть государственную власть. Остается одно: такое изменение мировоззрения народа, при котором он перестал бы служить насилиям правительств. Такое изменение может произвести только религия, и именно христианская. Религия же эта так извращена, что ее все равно, что нет. И что хуже всего, это то, что место ее занято. И потому не только главное, но единственное средство в наше время служить человечеству состоит в разрушении извращенного христианства и установлении истинной христианской религии. То самое, что всеми считается самым ничтожным делом и чего не только никто не делает, но самые бойкие квазиученые люди заняты обратным: еще большим запутыванием и затемнением извращенного христианства.