РАЗМЫШЛЕНИЯ ЛЬВА ТОЛСТОГО О ЖИТЕЙСКОЙ МУДРОСТИ

J1. Н. Толстой придавал особое значение дневникам последних лет жизни. Более того, он считал их главным, что было создано им в эти годы. Постоянному издателю своих сочинений В.

Однако такое и ідаиие не было осуществлено. Исполним молю Толстою, мы и настоящей публикации днев- нцкон, «мынусгиII И І них псе случайное, неясное и излишнее», т. е. іаписи бы юною, частного, преходящего хнрмктера, предлагаем читателю нею полноту религиозно- философских размышлений мел икот мыслителя, запечатленных и его днеиниках 1901- 1910гг.

Последнее десятилетие с моей ж и лі и Толстой особенно много думал о смысле жи'іпи, о bore, о смерти, о предназначении челоиека. )|н мысли, которые оп записывал каждый день, - будь то Диениик или ионам книга, над которой работал, -- остаются и для нас и XXI в. известным мерилом нравственности и достоинства человека, хотя наш жизненный опыт и миросозерцание могут отличаться от толстовского. Прикасаясь к мысли Толстого, даже не соглашаясь с ним, мы невольно вынуждены искать свои ответы на вопросы, волновавшие мыслителя.

Лев Толстой творил в контексте всемирной литературы, читал современную литературу на многих европейских языках, и воспринимать, исследовать его наследие необходимо, очевидно, также в ряду произведений всемирной литературы.

Толстой считал, что искусство есть одно из средств еди-нения людей и народов. С этой мыслью он стал собирать «мысли мудрых людей», составившие его книги «Круг чте-ния» и «Путь жизни». Своеобразным прообразом этих книг стал «Франклиновский журнал», который, по его собствен-ному признанию в Дневнике (11 июня 1855 г.), он вел с 15 лет. Этический кодекс американского просветителя, фило-софа и ученого Бенджамина Франклина был во многом близок Толстому, особенно в начале и в конце его творчес-кого пути, связуя тем самым нравственные искания раннего и позднего периода жизни писателя.

В письме к художнику Н. Н. Ге 6 марта 1884 г. Толстой сообщает, что занят отбором и переводом изречений философов и писателей разных народов. Это самое раннее свидетельство о замысле «Круга чтения», тесно связанного с дневниковыми записями. 15 марта того же года в Дневнике появляется запись: «Надо себе составить Круг чтения: Епиктет, Марк Аврелий, Лаоцы, Будда, Паскаль, Евангелие. — Это и для всех бы нужно». В это время Толстой, по свидетельству его секретаря Н. Н. Гусева, много читал китайских философов.

В письме к Г. А. Русанову 28 февраля 1888 г. Толстой вновь возвращается к той же мысли: «Вопрос в том, что читать доброе по-русски? заставляет меня страдать укорами совести. Давно уже я понял, что нужен этот круг чтения, давно уже я читал многое, могущее и долженствующее войти в этот круг, и давно я имею возможность и перевести и издать, — и я ничего этого не сделал. Назвать я могу: Конфуция, Jlao-дзы, Паскаля, Паркера, М. Арнольда и мн. др., но ничего этого нет по-русски».

Хотя замысел большого философского произведения относится к середине 1880-х гг., искания нравственной правды и смысла жизни отразились еще в ранних дневниках, которые Толстой вел с 1847 г., и проходят через всю его жизнь.

Не было двух Толстых, как не было двух Гоголей — автора «Ревизора», «Мертвых душ», с одной стороны, и «Выбранных мест из переписки с друзьями» — с другой. Подлинный писатель, особенно классик, тем и велик, что его наследие являет собой целостность художественного и идейного, которую современники не всегда могут понять, а последующие поколения не всегда хотят пересмотреть ут-вердившуюся точку зрения.

Толстой постоянно пытался осознать и определить понятие Бога. Летом 1906 г. он заносит в свою записную книжку, которой обычно пользовался как черновиком для дальнейших записей в Дневнике: «Есть ли Бог? Не знаю. — Знаю, что есть закон моего духовного существа. Источник, причину этого закона и называю Богом». А 16 октября 1906 г. он формулирует эту мысль еще более отчетливо: «Ііогом я называю в своей цельности то, что я в ограниченном состоянии сознаю в себе».

По тго лишь одна сторона вопроса. Вера (и не только религиозная) — важнейший принцип всего мировоззрения Толстого. Вера — это в то же время страстная убежденность и идеалах добра и справедливости, которые лежат и осиоис всякой толстовской мысли. Со всей определенностью выражено это в записи на 2 января в «Круге чтения»: «Одно из самых грубых суеверий есть суеверие большинства так называемых ученых нашего времени о том, что человек может жить без веры».

Христианство было и остается основой развития русской культуры. Именно «вера» для Толстого — это познание смысла жизни чрез Бога. В той же записи на 2 января Толстой поясняет: «Сущность всякой религии состоит только в ответе на вопрос, зачем я живу и какое мое отношение к окружающему меня бесконечному миру. Нет ни одной религии, от самой возвышенной и до самой грубой, которая не имела бы в основе своей этого установления отношения человека к окружающему его миру».

Учение Толстого вызывало немало ложных трактовок, попыток использовать его в интересах собственных убеждений.

Эта тенденция к «обезличиванию» мыслей отражает основную направленность работы Толстого последнего десятилетия жизни — достижение органического синтеза заимствованной мысли со своей и стремление к утрате авторства, как то случалось в народной литературе, фольклоре.

Размышляя о значении своего Дневника, Толстой записывает 19 марта 1906 г.: «Думал о том, что пишу я в дневнике не для себя, а для людей — преимущественно для тех, которые будут жить, когда меня, телесно, не будет, и что в этом нет ничего дурного. Это то, что мне думается, что от меня требуется. Ну, а если сгорят эти дневники? Ну что ж? Они нужны, может быть, для других, а для меня наверное — не то что нужны, а они — я. Они доставляют мне благо».

Среди множества идей, наполняющих Дневник, особен-но, чисто повторяется одна — о том, что жизнь есть благо: ¦Жи'ищ какая бы ни была, есть благо, выше которого нет никакого. Если мы говорим, что жизнь зло, то только в срнинснии с другой жизнью, лучшей или воображаемой. В жити может быть зло, а самая жизпь не может быть злом. ЬліІІ'О может быть только в жизни. И потому нельзя говорить, что отсутстиие жиши можег быть благо» (21 марта 1902 г.).

Что же такое жи шь? задастся вопросом Толстой и отвечает: «Жи шмо мы начинаем дне вещи: а) наше сознание духовною начала, проявляющегося в мире, и б) наблюдаемое нами но времени и пространстве проявление

и

этого начала. В сущности есть только одно первое понятие жизни, как проявление сознаваемого нами духовного начала. Оно одно действительно. Не было бы его, ничего бы не было. Из него одного вытекает все, что мы знаем, о чем бы то ни было; из него же вытекает и второе понятие, в котором мы приписываем жизни то, чего мы не знаем и о чем судим только по наблюдению над другими существами» (17 июля 1903 г.).

Стремясь уяснить себе смысл сказанного, Толстой пытается дать более конкретное определение человеческой жизни как «расширения сознания». «Жизнь наша представляется нам расширением своего сознания; в сущности же нет расширения, а есть уяснение сознания жизни. Жизнь (Бог) по существу беспредельна и бесконечна, и потому сознание этой беспредельности и бесконечности есть жизнь в нас.

Бог и жизнь для Толстого едино. Развивая мысль о благе жизни, он записывает: «Неверно думать, что назначение жизни есть служение Богу. Назначение жизни есть благо. Но так как Бог хотел дать благо людям, то люди, достигая своего блага, делают то, чего хочет от них Бог, исполняют Его волю» (8 августа 1907 г.).

Отсюда возникает вопрос об устройстве человеческой жизни, несправедливости и насилии. «Всякое устройство основывается на насилии и поддерживается насилием. Ведь совершенно ясно, что ни на какое устройство жизни все люди никогда не будут согласны, так что заставить их исполнять установленное устройство можно только насилием, т. е. правом насилия, данным некоторым людям. Устройство общества, основанное на насилии, имеет целью препятствовать насилию людей друг над другом. А между тем, как и рассуждение, так и опыт и вся история показывают нам, что право насилия, данное некоторым, не могло помешать и не мешает людям отступать от установленного устройства и совершать насилия друг над другом. И выходит, что установленное насилием устройство только увеличивает теми, кто пользуется насилием, количество людей, насилующих друг друга» (2 февраля 1907 г.).

Сознание рассматривается Толстым как постоянная категория, существующая независимо от человека. Сознание никогда не прерывается, благодаря ему есть все, что существует. Если кажется, что сознание возникает в ребенке, то это еще не доказывает, что зародыш его был в ребенке. Как сон не разрывает сознания, так не прерывает сознания и смерть, и рождение, т. е. переходы из одной жизни в другую.

С этим связано понимание Толстым учения о бессмертии души. «Говорят о бессмертии души, о будущей жизни, что нужно знать про это для настоящей жизни. Какой вздор! Тебе дана возможность все увеличивающегося и увеличивающегося блага здесь сейчас; чего же тебе еще надо? Только тот, кто не умеет и не хочет находить это благо, может толковать о будущей жизни. Да и что такое в самом деле то, что мы называем будущей жизнью? Понятие будущего относится ко времени. А время есть только условие сознания в этой жизни. Говорить о будущей жизни, когда кончается эта жизнь, это все равно, что говорить о том, какую форму примет кусок льда, когда он растает, или, перейдя в воду, и составные части его превратятся в пар. Кроме того, какая мне и зачем жизнь в будущем, когда вся моя жизнь духовная — только в настоящем. Жизнь моя в том, что я люблю, а и люблю людей и Бога. И то и другое не уничтожается с моей смертью. Смерть есть только прекращение отделенно- сги моего сознания» (9 февраля 1908 г.).

Проблема смерти всегда волновала Толстого. Он пы- ГЙЛСИ осмыслить ее по-разному, но так и не пришел к окон- чиїилі.ному выводу. Однажды (15 сентября 1904 г.) он за- иисил: «Я гоиорил себе, что смерть похожа на сон, на засы- илиис: устал и засыпаешь, — и это правда, что похоже, но смсргь сто более похожа на пробуждение. В сне я знаю оба момента — и засыпании (хоти этого и не сознаю) и пробуждении, который соніаю. В смерти же я знаю момент мробужлсиим (хот и не сознаю его) и момент умирания, который сошаю».

Жизнь Толстой сравнивал со сновидением: как сновидение относится к жизни настоящей, так наша настоящая жизнь относится к жизни после пробуждения, т. е. смерти.

Жизнь в сновидении происходит вне времени и вне пространства, реальности: общаешься с умершими как с живыми, хотя знаешь, что они умершие. Жизнь есть сон, и часто к старости, как к концу времени сна, нелепость этой жизни становится все яснее и яснее. И вот в последний год жизни Толстой записывает в Дневник: «Мы живем безумной жизнью, знаем в глубине души, что живем безумно, но продолжаем по привычке, по инерции жить ею, или не хотим, или не можем, или то и другое, изменить ее» (16 июля).

Отсюда мысли Толстого о безнравственности правительства, которое человек не должен поддерживать. Русский народ избегает власти, удаляется от нее. «Он готов предоставить ее, скорее, дурным людям, чем самому замараться ею. Я думаю, что если это так, то он прав. Все лучше, чем быть вынужденным употребить насилие. Положение человека под властью тирана гораздо более содействует нравственной жизни, чем положение избирателя, участника власти. Это сознание свойственно не только славянам, но всем людям. Я думаю, что возможность деспотизма основана на этом» (30 марта 1905 г.).

Эти воззрения Толстого близки к трактату великого американского мыслителя Генри Дэвида Торо «О гражданском неповиновении» (1849). Перечитывая его, Толстой записал в Дневнике 14 апреля 1903 г.: «Читал Торо и духовно поднялся». Никогда и ни о ком не отзывался Тол-стой столь высоко. Мысли Торо были настолько необходимы Толстому, что он возвращался к ним постоянно. В статье «К политическим деятелям» (1903) он написал слова, исполненные огромной силы обличения и убежденности: «Мало известный американский писатель Торо в своем трактате о том, почему человек обязан не повиноваться правительству, рассказывает, как он отказался заплатить американскому правительству 1 доллар подати, объяснив свой отказ тем, что не хочет своим долларом участвовать в делах правительства, разрешающего рабство негров. Разве не то же самое может и должен чувствовать по отношению своего правительства не говорю уже русский человек, но гражданин самого передового государства Америки...» Од- нако о революции 1905 г. Толстой высказывался вполне определенно: «Во всей нынешней революции нет идеала. И потому не революция, а бунт» (3 ноября 1905 г.).

В развернувшейся революции Толстой усматривал «три сорта людей», и он воспринимал их негативно: «1) Консерваторы, люди, желающие спокойствия и продолжения приятной им жизни и не желающие никаких перемен. Недостаток этих людей — эгоизм, качество — скромность, смирение. Вторые — революционеры — хотят изменения и берут на себя дерзость решать, какое нужно изменение, и не боящиеся насилия для приведения своих изменений в испол-нение, а также и своих лишений и страданий. Недостаток этих людей — дерзость и жестокость, качество — энергия и готовность пострадать для достижения цели, которая представляется им благою. Третьи — либералы — не имеют ни смирения консерваторов, ни готовности жертвы революционеров, а имеют эгоизм, желание спокойствия первых и самоуверенность вторых» (23 декабря 1905 г.).

Особенно огорчили Толстого перспективы достижения революционерами власти. Как бы зря сквозь десятилетие, он писал незадолго до смерти: «Когда революционеры достигают власти, они неизбежно должны поступать так же, как поступают все властвующие, т. е. совершать насилия, т. е. делать то, без чего нет и не может быть власти» (10 октября 1910 г.).

Протест против лжецивилизации, которую нес с собою XX век, проявлялся у Толстого в различных фор-мах. Говоря о том, что его сравнивают с Ж. Ж. Руссо, он замечает: «Я многим обязан Руссо и люблю его, но есть большая разница. Разница та, что Руссо отрицает всякую цивилизацию, я же отрицаю лжехристианскую. То, что называют цивилизацией, есть рост человечества. Рост необходим, нельзя про него говорить, хорошо ли это или дурно. Это есть, — в нем жизнь. Как рост дерева. Но сук или силы жизни, растущие в суку, неправы, вредны, если они поглощают всю силу роста. Это с нашей лжецивилизацией» (6 июня 1905 г.). Все это не мешало Толстому делать подчас весьма парадоксальные заявления, например 15 августа 1910 г.: «Вместо того, чтобы учиться жить любовной жизнью, люди учатся летать. Летают очень скверно, но перестают учиться жизни любовной, только бы выучиться кое-как летать. Это все равно, как если бы птицы перестали летать и учились бы бегать или строить велосипеды и ездить на них». Или ограничительное суждение о роли науки в современном мире: «Суеверие науки подобное суеверию церкви в том, что будто бы те знания, которые приобретены теми немногими, освободившими себя от необходимого для жизни труда, суть те самые знания, называемые ими наукой, которые нужны для всех людей!» (конец июня 1910 г.).

В этом же ряду идут рассуждения Толстого о физиологическом целомудрии в браке, к которым он пришел на 82-м году жизни: «Христианский идеал нашего времени есть полное целомудрие. Признание брака чем-то священным, даже хорошим, есть отречение от идеала. Христианское посвящение, если допустить религиозный акт посвящения, может быть только одно: посвящение себя полному целомудрию, а никак не разрешенному половому общению, и обет может быть не верности супругов, а для обоих только один: целомудрия, включающего в себя верность одному» (10 мая 1910 г.). Когда же Толстому задавали вопрос: «Но как же род человечес-кий?», то он отвечал, что это всего лишь идеал, который люди будут неизбежно нарушать. Но стремиться к идеалу необходимо.

Толстой высказывался на эту тему еще более резко, занимая бескомпромиссную позицию, намеченную еще в «Крейцеровой сонате». «Бороться с половой похотью было бы в сто раз легче, если бы не поэтизирование и самых половых отношений и чувств, влекущих к ним, и брака, как нечто особенно прекрасное и дающее благо (тогда как брак, если не всегда, то на 1000 — 1 раз не портит всей жизни); если бы с детства и в полном возрасте внушалось людям, что половой акт (стоит только представить себе любимое существо, отдающееся этому акту) есть отвратительный, животный поступок, который получает человеческий смысл только при сознании обоих того, что последствия его влекут за собой тяжелые и сложные обязанности выращивания и наилучшего воспитания детей» (16 марта 1909 г.).

Постоянный оппонент Толстого по вопросам пола В. В. Розанов приводит в «Опавших листьях» притчу по поводу проповеди Толстым полного полового воздержания. «Семь старцев за 60 лет, у которых не поднимается голова, не поднимаются руки, вообще ничего не «поднимается», и едва шевелятся челюсти, когда они жуют, — видите ли, не «посягают на женщину» уже, и предаются безбрачию. Такое удовольствие для отечества и радость Небесам. Все удивляются на старцев:

Они в самом деле не посягают, ни явно, ни тайно.

И славословят их. И возвеличили их. И украсили их. «Живые боги на земле». Старцы жуют кашку и улыбаются:

Мы действительно не посягаем. В вечный образец дев 17 лет и юношей 23 лет, — которые могут нашим примером вдохновиться, как им удержаться от похоти и не впасть в блуд».

Нетрадиционные мысли Толстого о вере, о Боге, о церкви не могли остаться незамеченными Синодом. В его статьях получали выражение суждения, записанные в Дневнике. Так, в конце июня 1910 г. он записал: «Суеверие церкви состоит в том, что будто бы были и есть такие люди, которые, собравшись вместе и назвав себя церковью, могут раз навсегда и для всех людей решить о том, как надо понимать Бога и закон Его».

Понимание Бога и души не было у Толстого каноническим. Так, в январе 1904 г. он писал: «Какое заблуждение и какое обычное: думать и говорить: я живу. Не я живу, а Бог живет во мне. А я только прохожу через жизнь или, скорее, появляюсь в одном отличном от других виде. Бог живет во мне или, скорее, через меня, или, скорее: мне кажется, что есть я, а то, что я называю мною, есть только отверстие, через которое живет Бог».

Глубоко верующий Толстой был отлучен от церкви еще в 1902 г., когда страна, интеллигенция, так называемые передовые демократические круги катились в бездну безбожия и неверия, одним из результатов чего стала катастрофа 1917 г. Это отлучение великого писателя земли русской от церкви было, безусловно, ошибкой Синода Русской православной церкви.

2 Зак 1160 В. В. Розанов выступил на заседании Религиозно-фи-лософских собраний, посвященных теме «Лев Толстой и русская церковь», доказывая церковную несостоятельность (а-эклезиастичность) акта об «отпадении» Толстого, ибо «нельзя алгебру опровергать стихами Пушкина, а стихи Пушкина нельзя критиковать алгебраически». Видя в Толстом величайший феномен русской религиозной мысли и истории XIX столетия, Розанов сравнивает его с дубом, на который покусился бюрократический Синод: «Дуб, криво выросший, есть дуб, и не его судить механически-формальному учреждению, которое никак не выросло, а сделано человеческими руками» .

Синод сделал роковой для русского религиозного сознания шаг. Акт об «отпадении» Толстого потряс веру русскую более, чем само учение Толстого. У Толстого — тоска, мучения, годы размышлений, «Иова страдание», говорит Розанов. У Синода же ни мучений, ни слез, ничего, а только способность написать «бумагу», какую мог бы написать учитель семинарии: до такой степени в характере и методе и тоне не отражается ничего христианского.

Философское наследие Толстого остается для нас во многом еще не освоенным материалом. Идеологические напластования прошлых десятилетий лежат тяжелым грузом, препятствуя пониманию философских идей Толстого, его страстного стремления уяснить духовную природу человека не по распространенным представлениям дарвинизма, а по помыслу Творца.

А. Н. Николюкин