ПОЗИТИВИСТСКОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ НАУКИ О ЯЗЫКЕ

В современном языкознании — служит ли оно практическим или теоретическим целям — господствуют почти безраздельно по­зитивистские методы. В качестве примера я изберу самый обшир­ный и самый значительный труд в области моей специальности — «Грамматику романских языков» Вильгельма Мейер-Любке *.

«Научное рассмотрение языка имеет двоякий характер: оно* во-первых, должно касаться чистой формы отдельного слова и* во-вторых, его содержания; иными словами, оно должно истол­ковываться не как физиологический результат шума, вызыва­емого выдыхаемым изо рта воздухом, а как посредник психологи­ческих процессов между людьми. Полное разделение обоих способов рассмотрения, однако, невозможно; в разных разделах языкознания преобладает то один из них, то другой. Элементами, составляющими слово, являются прежде всего звуки; именно по­этому фонетика обычно ставится во главу грамматических исследо­ваний. При развитии и изменении звуков того или иного языка значение слова почти совершенно безразлично: речь в данном слу­чае идет скорее о физиологическом процессе. И все же было бы неправильно при исследовании формы полностью игнорировать смысл слова, так как его содержание, значение часто препятствует регулярному внешнему развитию...»

«...К фонетике примыкает морфология...», она занимается «в основном помехами, которые испытывает фонетическое развитие во флексиях, под влиянием функционального значения послед­них».

Далее следует словообразование. Здесь «центр тяжести падает на функции, значение суффиксов».

«Таким образом, словообразование входит в синтаксис, т. е. в учение об отношении слов друг к другу».

В качестве последней части грамматики Мейер-Любке назы­вает семасиологию. Стилистику, которую он определяет как «уче­ние о языке как искусстве», если я только правильно его понимаю* он относит скорее к литературоведению, чем к грамматике.

Легко уловить мысль, которая лежит в основе этой системы. Изучение исходя из чисто акустических феноменов должно сту­пенчатообразно подниматься к психическим элементам — к уче­нию о значениях. И вместе с тем всячески подчеркивается, что оба способа рассмотрения конкурируют друг с другом на всех ступенях и что разделение психических и акустических феноменов в языке фактически неправомерно. Таким образом, все это подразделение на фонетику, морфологию и т. д. есть только практическая необ­ходимость и далеко от того, чтобы иметь основание в сущности самого языка. Все это Мейер-Любке прекрасно сознает, но это и не мешает ему открыто и беспечно перепрыгивать с одной сту­пени на другую, если только ему это представляется необходимым или полезным для лучшего понимания причинной связи в языко­вом развитии. Он остается господином материала и господином созданных им самим понятий. Никто не поставит ему в упрек вред­ность его подразделения, так как автор умеет с ним обращать­ся. Не все способны так свободно двигаться в своем «вооруже­нии».

Как произошло подразделение на фонетику, морфологию и синтаксис, ни для кого не является секретом. Посредством дроб­ления и механического членения. Язык изучают не в процессе его становления, а в его состоянии. Его рассматривают как нечто дан­ное и завершенное, т. е. позитивистски. Над ним производят анатомическую операцию. Живая речь разлагается на предложе­ния, члены предложения, слова, слоги и звуки.

Этот метод вполне оправдан и может привести к ценным наблю­дениям, но и одновременно может стать источником ошибок. Ошиб­ки начинаются тогда, когда убеждают себя, что указанное членение находит основание в самом организме человеческой речи, что оно представляет нечто большее, чем абсолютно произвольное, механи­ческое и насильственное рассечение. Чрезвычайно распространен­ным и почти неискоренимым предрассудком является убеждение, что предложение представляет естественную единицу речи, член предложения — естественную часть предложения, а слово или слог — дальнейшее естественное подразделение.

В действительности дело обстоит приблизительно так же, как в анатомии: если я отделю от туловища нижние конечности и при этом проведу разрез по естественным членениям или же перепилю берцовую кость посередине,— это всегда остается механическим разрушением организма, а не естественным расчленением. Един-

ство организма заключается не в членах и суставах, а в его душе, в его назначении, его энтелехии или как это там ни назови. Орга­низм можно разрушить, но не разложить на его естественные части ².

Анатом проводит свои разрезы, конечно, не произвольно, но избирает такие места, которые представляются ему наиболее удоб­ными. Точно так же и подразделение грамматиков на звуки, слова, основы, суффиксы и т. д. мы должны признать не наиболее естест­венным, а наиболее удобным и поучительным. Слоги, основы, суф­фиксы, слова и члены предложения являются, так сказать, суста­вами, по которым живая речь сгибается и движется.

Но если утверждают, что звуки конструируют слоги, а эти последние — слова, а слова — предложения и предложения — речь, то тем самым неизбежно переходят от методологического позитивизма к метафизическому и допускают нонсенс, который равносилен утверждению, что члены тела конструируют человека. Иными словами, устанавливают ложную причинную связь, пере­мещая каузальный принцип из соподчиненного идеального единст­ва в частные явления. В действительности имеет место причинность обратного порядка: дух, живущий в речи, конструирует предло­жение, члены предложения, слова и звуки — все вместе. Но он не только их конструирует, он производит их. Часто именно такие двусмысленные слова, как «конструировать», «образовывать», «составлять» и т. п., дают первый повод к ошибкам, чреватым тяже­лыми последствиями.

Если, следовательно, хотят сохранить методолого-позитивист­ское подразделение языкознания и при этом развитие языка, ис­ходя из идеалистического каузального принципа, рассматривать как развитие духа, то отдельные разделы науки следует распола­гать в обратном порядке.

Но если идеалистический, каузальный принцип получает дей­ствительное отражение в развитии языка, тогда все явления, от­носящиеся к дисциплинам низшего разряда — фонетике, морфо­логии, словообразованию и синтаксису,— будучи зафиксированы и описаны, должны находить свое конечное, единственное и истинное истолкование в высшей дисциплине — стилистике. Так называе­мая грамматика должна полностью раствориться в эстетическом рассмотрении языка.

Если идеалистическое определение — язык есть духовное вы­ражение — правильно, то тогда история языкового развития есть не что иное, как история духовных форм выражения, следователь­но, истории искусства в самом широком смысле этого слова. Грам­матика— это часть истории стилей или литературы, которая в свою очередь включается во всеобщую духовную историю, или ис­торию культуры.

ЛИКВИДАЦИЯ ПОЗИТИВИСТСКОЙ СИСТЕМЫ

...Что такое стиль?

Стиль — это индивидуальное языковое употребление в отли­чие от общего. Общее же в сущности не может быть не чем иным, как приблизительной суммой по возможности всех, или по мень­шей мере важнейших, индивидуальных языковых употреблений. Языковое употребление, ставшее правилом, описывает синтаксис. Языковое употребление, поскольку оно является индивидуальным творчеством, рассматривает стилистика. Но индуктивный путь ведет от индивидуального к общему, от частных случаев к обще­принятому. Но не обратно. Следовательно, сначала стилистика, а потом синтаксис. Каждое средство выражения, прежде чем стать общепринятым и синтаксическим, первоначально и многократно было индивидуальным и стилистическим, а в устах оригинального художника даже после того, как оно стало общим, не перестает быть индивидуальным.

Следовательно, другими словами, все элементы языка суть стилистические средства выражения. Все они — рассматриваемые в разные периоды — одновременно и архаизмы и неологизмы; все они — рассматриваемые с точки зрения того или иного произ­вольно установленного правила — поэтические или риторические выражения, так как любая речь есть индивидуальная духовная деятельность. Термины: архаизм, риторическое выражение, поэ­тический оборот — лишены всякого строго научного значения и представляют лишь ряд неточных, более или менее произвольных тавтологий для положения: стиль есть индивидуальное духовное выражение.

Многократно и многими индивидуумами повторенное средство выражения выступает в позитивистском синтаксисе в качестве так называемого правила. Но идеалист не может довольствоваться ста­тистическим доказательством частоты или регулярности языко­вого выражения. Он стремится выяснить, почему одно выра­жение стало более частым и почему другое употребляется реже. Может быть, только потому, что первое лучше, чем второе, соответствует духовным потребностям и тенденциям большинства говорящих индивидуумов. Синтаксическое правило основывается на доминирующем духовном своеобразии того или иного народа. Оно может быть понято исходя из д у х а языка. Позитивист­ски настроенные филологи нападают на понятие духа языка несправедливо, так как это яблоко с той же самой яблони — отно­сительное, обобщенное и статистическим путем полученное поня­тие, хотя и поставленное на службу идеалистического исследова­ния...

...Единственно возможный путь ведет... от стилистики к син­таксису. По своей сущности любое языковое выражение является индивидуальным духовным творчеством. Для выражения внут­ренней интуиции всегда существует только одна-единственная форма. Сколько индивидуумов, столько стилей. Переводы, подра­жания, перифразы — новое индивидуальное творчество, которое может быть более или менее близким оригиналу, но никогда не идентично с ним.

Рассматривать язык с точки зрения установлений и правил — значит рассматривать его ненаучно. Следовательно, синтаксис вовсе не наука — в такой же степени, как и морфология и фоне­тика. Вся эта совокупность грамматических дисциплин — без­граничное кладбище, устроенное неутомимыми позитивистами, где совместно или поодиночке в гробницах роскошно покоятся всякого рода мертвые куски языка, а гробницы снабжены надписями и перенумерованы. Кто не задыхался в могильной атмосфере этой позитивистской филологии!

Проложить мост от синтаксиса к стилистике — значит вновь воскресить мертвых. Но, с другой стороны, можно и убить и уло­жить в гроб живых... _

...Для нас автономным является не язык с его звуками, а дух, который создает его, формирует, двигает и обусловливает в мель­чайших частностях. Поэтому языкознание не может иметь никакой иной задачи, кроме постулирования духа, как единственно дей­ствующей причины всех языковых форм. Ни малейший акусти­ческий нюанс, ни самую незначительную языковую метатезу, ни безобиднейший мгновенный гласный, ни ничтожнейший парази­тический звук не следует отдавать в полную и исключительную власть фонетики или акустики!

Фонетика, акустика, физиология органов речи, антропология, этнология, экспериментальная психология и как они еще там на­зываются— только описательные вспомогательные дисциплины; они могут нам показать условия, в которых развивается язык, но никак не причины этого развития.

Причиной же является человеческий дух с его неистощимой индивидуальной интуицией, с его аї6'0^,г)аі£, а единовластной ко­ролевой филологии может быть только эстетика. Если бы дело обстояло по-другому, то филологию уже давно бы сдали в архив...

...Единство духовной причины в фонетике должно быть сохра­нено любой ценой. С точки зрения педагогики или методологии иногда, может быть, и удобно нарушать это единство; с научной точки зрения это недопустимо. Между фонетическим законом и явлением аналогии идеалист не может признать качественного различия.

Когда frigidum с долгим і отражается в древнефранцузском как freit, а в итальянском как freddo, в то время как ударное долгое і в этих языках остается /, то это исключение обычно объясняют ана­логией с близким по значению rigidum с кратким і. Но полученный таким способом «вульгарно-латинский субстрат» frigidum полно­стью соответствует требованиям «фонетического закона» и стоит в одном ряду с переходом fIdem>Ap.-франц. feit и итал. fede. В то время как при frigidum>freit предполагается влияние семантиче­ских моментов, в случае fldem;>feit этого не обнаруживается.

Но это только кажется так. Переход Hdem>feit также можно объяснить. Что является его причиной? Акцент. А что же, спросим мы, представляет собой акцент? Пожалуй, лучший ответ дал Гастон Парис *, когда он сказал: акцент есть душа слова. Что­бы понять, что такое акцент, отнимите его от языка. Что останется? От устной речи ничего не останется. От графически фиксирован­ной — останется от двадцати до двадцати пяти сваленных в кучу пустых оболочек, которые называют буквами — А, В, С и т. д. Чи­тать книгу —значит наполнять эти оболочки акцентом. При этом совсем нет необходимости произносить хотя бы единый звук; мож­но использовать акцент, не прибегая к помощи речевых органов — настолько духовен и внутренне присущ языку акцент!

Акцент и значение — разные слова для одного и того же явле­ния: оба обозначают психическое содержание, внутреннюю интуи­цию, душу языка. Оба находятся в одинаковых внутренних отно­шениях к звуковому феномену. Поверхностным представлением является вера в то, что значение и звуковой облик могут быть разъединены и только акцент якобы связан со звуком...

...Звуковые волны звукового облика, физическое последствие произнесенного слова — сотрясение воздуха — от них можно от- мыслиться; они не являются существенной составной частью языка. В результате остается как бы призрачный язык, который лучше всего можно сравнить с человеческими тенями ада или чистилища Данте. Они не имеют плоти, но только образ, настолько пластич­ный, настолько индивидуальный и выразительный, каким он не мог бы быть, если бы он был отягощен костями и плотью. Наделенное акцентом слово как звуковой образ есть чистейшее отражение духа; если к нему прибавить звуковые волны, то он только потуск­неет, а не прояснится. Задача артикуляции заключается в том, чтобы свести к минимуму это материально-акустическое потускне­ние. Хорошее произношение в конечном счете всегда ясное произношение; его не следует смешивать с хорошим акцентом, ко­торый в конечном счете всегда означает соответствующую интер­претацию духовного содержания.

Итак, «акцент» есть дух и только дух, точно так же как и «зна­чение»...

...Об одном знаменитом итальянском артисте рассказывают, что он умел до слез растрогать публику, произнося по порядку числа от одного до ста, но с таким акцентом, что слышалась речь убийцы, каявшегося в своем злодеянии. Никто больше не думал о числах, но только с трепетом сочувствовал несчастному преступнику. Ак­цент придал итальянским числам необыкновенное значение. А что может сделать глубокое по смыслу стихотворение, если его соответ­ственно продекламировать!

Уловить акцент языка — значит понять его дух. Акцент — это связующее звено между стилистикой или эстетикой и фонетикой; исходя из него, следует объяснять все фонетические изменения...

...После того как мы между акцентом и фонетическими измене­ниями установили обязательное причинное отношение, с неизбеж­ностью следует, что всякое фонетическое изменение первоначально возникает как явление индивидуальное не только в отношении го­ворящего, но также и в отношении сказанного. Нет надобности в том, чтобы фонетическому изменению подчинялись люди или звуки. Ни с какой стороны изменение не является ни обязатель­ным, ни закономерным; оно должно им еще стать...

ИДЕАЛИСТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ЯЗЫКОЗНАНИЯ

...Языковое выражение возникает в результате индивидуаль­ной деятельности, но оно утверждается, если приходится по вкусу другим, если они его принимают и повторяют либо бессознательно, т. е. пассивно, либо точно так же творчески, т. е. модифицируя, исправляя, ослабляя или усиливая, короче говоря, принимая кол­лективное участие. В момент возникновения или абсолютного прог­ресса язык есть нечто индивидуальное и активное, в момент покоя или утверждения — нечто пассивное (как в единичном, так и в об­щем), и в момент относительного прогресса, т. е. рассматриваемый не как творчество, а как развитие, язык есть коллективная духов­ная деятельность.

Но общая звуковая деятельность возможна постольку, посколь­ку духовная предрасположенность является также общей, и точно так же индивидуальная деятельность возможна постольку, по­скольку предрасположенность является особой и самобытной. Именно на этом взаимодействии покоится язык: он объединяет нас, и он разъединяет нас. Поскольку мы чувствуем себя одинаковыми и близкими своему народу, мы пользуемся его языком и стараемся, сколько можем,,говорить ясно, правильно, общепонятно и просто; поскольку же мы ощущаем себя как личность, мы стремимся к соб­ственному языку, к своему индивидуальному стилю, и чем глубже это ощущение, тем смелее, самобытнее, новее и сложнее наши вы­ражения. Благожелательные натуры пишут легким и простым сти­лем, а мрачные и высокомерные отдают предпочтение темному стилю.

Подобные наблюдения относятся не только к стилю, но также и к звуковой форме и морфологическому строю языка. Тесная при­чинная связь между стилистическими и звуковыми изменениями и есть важнейшая цель наших доказательств. Нам ясно, как образу­ются так называемые тенденции, которые часто в течение столетий формируют звуковой облик языка в одном и том же направлении, покуда в конце концов не выработается единый и характерный об­раз языка — не только в отношении его основы, т. е. строя пред­ложения, но также и в отношении его акустической оболочки, т. е.

ззз

звуковой системы. Эти тенденции являются результатом, или, точ­нее, коррелятом, того духовного подобия, родства и близости, ко­торые связывают отдельных индивидуумов в народы и нации.

В большинстве случаев духовное родство обусловливается фи­зическим, так что единство расы в общем и целом перекрывается единством языка. Но вместе с тем не следует забывать, что антро­пологически далеко отстоящее может включать духовное своеобра­зие чуждого ему народа, испытывать к нему склонность, прини­мать в нем участие и говорить на его языке, как будто он принадле­жит ему.

Но духовное и расовое тождество постоянно ограничивается, т. е. частично снимается индивидуальными различиями отдельных лиц. Поэтому ни в коем случае не следует себе представлять фоне­тическое изменение как процесс «спонтанный» и происходящий по­средством инстинктивного Consensus aller непосредственно и сво­бодно. Как все на свете, так и фонетическое изменение должно вы­держать борьбу, прежде чем оно утвердится, распространится и сможет господствовать. Сколько существует неудавшихся фонети­ческих изменений! Сколько индивидуальных вариантов умерло в день их рождения! Сколько осталось в тесном кругу и сколько подверглось модификациям, прежде чем выжить! Сколько языко­вых неологизмов ежедневно возникает в детских! И что остается от них? Как жалко, незначительно количество фонетических изме­нений, отмеченных грамматиками, по сравнению с количеством фактически существующих или существовавших!..

Таким образом, мы нашли два различных момента, в соответ­ствии с которыми следует наблюдать язык и, следовательно, опре­делять его:

1. Момент абсолютного прогресса или свободного индивидуаль­ного творчества.

2. Момент относительного прогресса или так называемого зако­номерного развития и взаимообусловленного коллективного твор­чества.

Именно эти два момента имеет в виду Вильгельм фон Гумбольдт, когда он говорит: «Это не пустая игра слов, когда определяют язык как самопроизвольную деятельность, возникающую из самой себя и божественно свободную, а языки — как связанные и зависимые от народов, которым они принадлежат» \

Рассмотрение первого момента исходит из исторически дан­ного состояния языка и является чисто эстетическим. Рассмотрение второго сравнивает более раннее состояние с более поздним и в силу этого является историческим, но как только оно обращается к объ­яснению процессов изменения, развития или природы живых эле­ментов в языке, оно снова должно возвратиться к эстетическому или, как теперь говорят, психологическому взгляду.

Так мы приходим к новой и в своей сущности последовательно идеалистической системе языкознания:

1) чисто эстетическое,

2) эстетико-историческое рассмотрение языка.

Первое может быть только монографическим; оно исследует отдельные формы выражения сами по себе и независимо друг от дру­га с точки зрения их особой индивидуальности и своеобразного содержания. Второе должно суммировать и группировать. В его задачу входит исследование языковых форм различных народов и времен, во-первых, хронологически — по периодам и эпохам, во- вторых, географически — по народам и расам и, наконец, по «инди­видуальностям народов» и духовному родству. Здесь, при сопоста­вительном изложении материала, место, где позитивистские методы могут быть применены со всей силой, определенностью и скрупулез­ностью. Подразделяется ли при этом языковой материал на фонети­ку, морфологию и синтаксис или нет — это вопрос договоренности; он может быть решен исходя только из практических соображений, а не теоретических.

Наше деление на эстетическое и историческое рассмотрение языка не внесет нового дуализма в филологию. Эстетическое и исто­рическое в нашем понимании не противопоставляются друг другу; они соотносятся друг с другом приблизительно так же, как в пози­тивистской системе описательная и повествова­тельная грамматики, с которыми, однако, не следует смеши­вать (или тем более отождествлять)наши категории. Терминами «эс­тетический» и «исторический» мы обозначаем разные аспекты одного и того же метода, который в своей основе всегда может быть только сравнительным. Если сравнению подвергаются языковые формы выражения и соответствующая психическая интуиция, то тогда мы имеем эстетическое рассмотрение, т. е. интерпретацию «смысла» формы выражения. Всякий, кто слышит или читает ска­занное или написанное, осуществляет эту деятельность, разумеет­ся, сначала бессознательно и ненаучно. Но как только он начинает делать это намеренно и квалифицированно, раздумывая над своими интерпретациями, он уже вступает в область эстетического языко­знания. Если же сравнивают друг с другом различные или тождест­венные формы выражения, исследуют их этимологические связи, то тогда мы имеем исторический способ рассмотрения, который, однако, продолжает оставаться эстетическим; эстетически интер­претированный факт в этом случае истолковывается исторически и включается в процесс развития языка.

...Основные теоретические различия между неолингвистами и младограмматиками сводятся к следующему.

1. Фонетические законы. Первые и, пожалуй, ос­новные расхождения касаются вопроса о фонетических законах, которые, как утверждают младограмматики, не терпят исключе­ний. Этот принцип был провозглашен еще до младограмматиков Августом Шлейхером в его книге «Теория Дарвина и языкознание» (Веймар, 1873, стр. 7): «Языки суть естественные организмы, кото­рые не зависят от человеческой воли, но рождаются, растут и раз­виваются по свойственным им законам, а затем стареют и умирают». Понятие фонетического закона, таким образом, отнюдь не изобрете­ние младограмматиков, которые в отношении теоретическом были бесплодны. Это положение вызывает резкие возражения со стороны неолингвистов, которые считают, что оно совершенно не соответ­ствует действительности, что оно не оправдано с философской точки зрения и что оно вредно для лингвистических исследований.

Это первое положение — абсолютный характер фонетических законов,— так же как и его логическое применение и вытекающие из него выводы, резко разделяют младограмматиков и неолингви­стов. Представляется необходимым последовательно перечислить все эти выводы, поскольку, видимо, не все ученые ясно их себе пред­ставляют, так как, относясь отрицательно к младограмматическим доктринам в теории, нередко применяют их в практике.

2. Физиологическое происхождение фо­нетических изменений. Младограмматики полагают, что основа всех их лингвистических исследований — фонетическое изменение — есть явление чисто физиологическое. Так, они утвер­ждают, что латинский интервокальный глухой взрывной озвон­чается во французском или в испанском (pratum > prado), пото­му что он является интервокальным и потому что интервокальная позиция вызывает озвончение. Неолингвист отвечает, что это только обычная тавтология, которая ничего не объясняет. Существует ряд областей в Румынии и в других местностях, где интервокальный глухой не озвончается (например, итал. prato), и есть даже облас­ти, где звонкий интервокальный взрывной оглушается (гр. аусо, лат. ago, др.-ск. aka). Поэтому неолингвисты утверждают, что вся­кое языковое изменение (не только фонетическое) — свойственный только человеку духовный, а не физиологический процесс. Физио­логия ничего не может объяснить в языкознании; она может фикси­ровать только условия данного явления, но не причины.

Так называемая «теория удобств» также отвергается неолинг­вистикой и по тем же причинам.

3. Слепая необходимость. Фонетические законы, догматически прокламируют младограмматики, действуют со сле­пой необходимостью. Неолингвист отрицает это. Поскольку фоне­тическое изменение, как и всякое другое языковое изменение, есть духовное явление, оно свободно и не связано никакой физической или физиологической необходимостью. Творцом языка является человек — в каждый данный момент, в соответствии с его волей и силой его воображения. Язык отнюдь не навязан человеку, как внешний и законченный продукт таинственного происхождения.^[76]

4. Язык — коллективное явление. Младограм­матики рассматривают язык и лингвистическое изменение как кол­лективное явление, управляемое коллективными законами; они по­ступают так, точно «говорящий по-английски» или «говорящий по- итальянски» существует в реальности, вместо того чтобы иметь в виду конкретного человека, чья речь никогда не в состоянии отра­жать полностью абстрактные нормы, о которых мечтают младограм­матики. Неолингвисты считают, что только данный наш собеседник является конкретным и реальным — в конкретном и индивидуаль­ном акте его речи. Английский язык, итальянский язык — это абстракции; не существует никаких «типичных» потребителей анг­лийской или итальянской речи, точно так же как не существует «среднего человека».

5. Индивидуальное происхождение язы­кового изменения. Неолингвисты считают поэтому, что всякое языковое изменение — индивидуального происхождения; в своем начале — это свободное творчество человека, которое имити­руется и ассимилируется (но не копируется!) другим человеком, затем еще третьим, пока оно не распространится по более или менее значительной области. Это творчество может быть более или менее сильным, обладать большими или меньшими способностями к со­хранению и распространению в соответствии с творческой силой индивидуума, его социальным влиянием, литературной репутацией и т. д. Новообразование короля обладает лучшими шансами, чем новообразование крестьянина. Кстати говоря, современное немец­кое увулярное г обязано, видимо, своим возникновением офранцу­женным дворам немецких королей и князьков, в частности двору Августа Сильного. Значение таких личностей, как Магомет, Данте и Лютер, оказывало решающее влияние на формирование араб­ского, итальянского и немецкого; Данте по праву называют отцом итальянского языка. Одна из основных ошибок младограмматиков заключается в том, что они забывают об индивидуальном проис­хождении лингвистических явлений. Для младограмматиков язык есть не что иное, как результат звуковых изменений, совокупность фонетических законов.

6. Язык — эстетическое творчество. Для неолингвиста, следующего философии Вико и Кроче, язык в ос­новном выражение эстетического творчества. Возникновение и распространение языковых новообразований подобно созданию и распространению женских мод, искусства, литературы: они осно­вываются на эстетическом отборе. Семантические изменения в лек­сике, очевидно, только поэтические метафоры. Для младограммати­ков же, которые слепы и глухи к эстетической природе языка, лингвистическое явление — мертвая вещь, пригодная только для наблюдения и классификации, подобно камням в музее.

7. «Историческая» концепция языка. Хотя младограмматическая школа претендует на «историчность», в дей­ствительности она совершенно игнорирует историю. Например, французский для младограмматиков — только неорганизованный комплекс фонетических законов, показывающих, как видоизме­нялись латинские слова (testa>tfete), и больше ничего. Они не ви­дят никакой связи между развитием французского языка и исто­рией французского народа, его борьбой, религией, литературой, его обычаями и жизнью. Одни и те же фонетические законы способны действовать как в Сибири или Патагонии, так и во Франции. Ниче­го не связывает их с французским народом, французской историей, французским мировоззрением. Младограмматическая лингвисти­ка — это лингвистика в абстракции, в пустоте. Неолингвист, подчеркивающий эстетическую природу языка, знает, что язык, как и все прочие человеческие феномены, возникает в определенных исторических условиях и поэтому история французского языка не может быть написана без учета всей истории Франции — хрис­тианства, германских нашествий, феодализма, итальянского влия­ния, двора, академии, французской революции, романтизма и т. д., без учета того, что французский язык есть выражение, существен­ная часть французской культуры и французского духа.

8. Что такое язык? Для младограмматиков такие слова, как французский, итальянский, английский, обозначают вещи, ко­торые обладают реальным существованием, реальным единством. В действительности, однако, любой лингвистический атлас и даже простое наблюдение показывают, что нет никакого единства, но только огромное количество диалектов, изоглосс, переходов и раз­ного рода волнообразных движений — безграничное и бурное море борющихся друг с другом сил и течений.

Эта же абсолютная концепция языка послужила причиной в действительности никогда не существовавших хронологических разрывов между латинским и итальянским, древнегреческим и но­вогреческим.

9. «И т а л о-к е л ь т с к и й», «б а л т о-с л а в я н с к и й» и т. д. Еще в меньшей степени неолингвист может примириться с та­кими выражениями, как итало-кельтский, балто-славянский, индо­иранский, западногерманский, протогерманский и тому подобное, которые, конечно, не имеют ни малейших исторических прав на существование и которые представляют серьезное препятствие в лингвистических исследованиях.

10. Обратный процесс (Ritorni). Одним из наи­более частых заблуждений младограмматического метода является теория обратимости. Это логическое следствие концепции о едино­образном, монолитном характере языка, которая была изложена выше. Поскольку латинский был гомогенным языком, то таковой была и так называемая «вульгарная латынь» (еще один младограм­матический миф); следовательно, сардинский и испанский, румын­ский и пикардийский, каталонский и сицилианский должны были произойти от одного и того же типа латинского — «вульгарной ла­тыни» или протороманского, реконструированного, конечно, ин­доевропейским методом, без всякого учета какой-либо историче­ской реальности, как, например, самих индоевропейцев. Таким образом, когда ныне сардинский показывает і, и, где в латинском I, й, и ke, ki, где в латинском се, сі (произносится ke, ki), то младо­грамматики отрицают, что эти сардинские звуки являются прямым продолжением латинских, как предположил бы каждый человек, обладающий здравым смыслом. Поскольку в итальянском и боль­шинстве других романских языков латинские Ї, й превратились в е, о и латинские се, сі — в де, ci (tse, tsi и т. д.), младограмматики, одержимые манией реконструкции единообразной «вульгарной ла­тыни», отрицают очевидное сохранение латинских звуков в сар­динском и утверждают (как каждый может увидеть в их учебни­ках, например, у Мейер-Любке), что латинские і, и, се, сі первона­чально превратились в е, о, де, сі (или в какие-нибудь подобные звуки) не только в других романских странах, но также и в Сарди­нии, а затем в Сардинии снова «обратились» в і, и, ke, ki. Тот факт, что Сардиния — очень изолированная и поэтому весьма консерва­тивная область, сохраняющая многие архаизмы (например, mag- nus, scire, domus, aper, haedus сравнительно с grandis, sapere, casa и т. д., так же как и конечные -t и -s, начальные cl- и pi-), ни в коей мере не беспокоит младограмматиков, поскольку они всегда игнори­ровали и все еще гордо игнорируют всякий географический фактор. Видимо, даже бесполезно упоминать о том, что нет никаких доку­ментальных свидетельств о наличии в Сардинии фазы е, о, се, сі (или даже /, ц, k'e, или чего-нибудь подобного). Все это плод воображения младограмматиков.

11. Лингвистические границы. Для младограм­матиков каждый язык имеет четкие и определенные границы; у одного рубежа кончается французский и начинается провансаль­ский, у другого кончается провансальский и начинается каталан­ский. И, действительно, никакая другая концепция и невозможна для них: поскольку язык представляет комплекс фонетических законов, эти фонетические законы по необходимости должны по­крывать определенную область с определенными границами. Как ныне известно из бесчисленного количества примеров, подобного рода лингвистических границ не существует. Если, например, мы вместе с младограмматиками определяем французский как язык, где testa>tete, murum>mur (u>ii), caballum>cheval (ca>cha), ama- ta>aimee, lunam>lune (-a>-e), то легко показать, что ни один из этих переходов географически не совпадает с другими, в боль­шинстве случаев варьирование очень велико. Больше того, ни одна пара слов, как бы ни была близка их структура (например, caballum и catenam с начальным са-), не трактуется одинаковым об­разом в одних и тех же местностях. И даже более того, одно и то же слово (например, testa) будет произноситься двумя различны­ми образами в том же месте, тем же лицом и в пределах того же часа.

12. Я з ы к о в ы е с о ю з ы. Так же как нет реальных границ или барьеров между языками одной группы (например, француз­ским, провансальским, итальянским и т. д.), так нет их и между языками одного семейства (например, французским и немецким или между немецким и чешским) или даже между языками различных семейств (например, русским и финским). В этом случае неолингви­сты в их борьбе против младограмматической концепции монолит­ности языка предвосхитили один из наиболее важных принципов пражской школы — принцип языковых союзов (фактически не су­ществует никаких теоретических расхождений между неолингви­стами и пражской школой, только различная степень подчерки­вания разных моментов или различие методов исследования).

Совершенно очевидно, что если чешский единственный среди других славянских языков имеет ударение на корне, то это в силу германского влияния, а немецкие ein Hund, der Hund, ich habe gesehen, man sagt нельзя отделить от французских un chien, le chi­en, j’ai vu, on dit вне зависимости от того, где подобные образова­ния (отсутствующие в латинском и в «прагерманском») впервые возникли.

13. Теория родословного дерева. Отсюда сле­дует, что теория родословного дерева (Stammbautheorie) Шлейхера рушится. И действительно, она логически связана с концепцией фонетических законов, и оба положения как стояли рядом, так и погибнуть должны вместе. В соответствии с концепцией Шлейхера, языки (например, индоевропейские языки) «вырастают» из общей праосновы, т. е. из индоевропейского праязыка, наподобие ветвей из ствола дерева. Как только они отрастают от общего ствола, они полностью изолируются друг от друга и навсегда теряют взаимный контакт. Каждый из них живет и умирает в одиночку, в абсолютной пустоте, без всякой связи с земной реальностью. Говорили ли на славянских языках в России, Индии или Испании, находятся ли они к западу, востоку или к северу от балтийских, германских или иранских языков,— все подобные обстоятельства совершенно не интересуют Шлейхера и его рабских последователей — младо­грамматиков. Для них имеет значение только тот факт, что славян­ские языки «произошли» из индоевропейского посредством уста­новленных, священных, абсолютных фонетических законов. Как хорошо известно, новая теория, которая, напротив того, кладет географическое местоположение языков в основу их классифика­ции, была выдвинута Иоганном Шмидтом и позднее развита, видо­изменена и улучшена Жильероном и неолингвистами.

14. Родство языков. Вопрос о родстве языков, кото­рый казался младограмматикам таким детски простым, превра­тился ныне, говоря словами Бартоли, в «сплошное мучение». Для младограмматиков английский — это германский, итальянский — это романский, болгарский — это славянский, а германский, ро­манский (т. е. латинский) и славянский суть индоевропейские языки, т. е. они произошли от индоевропейского праязыка совер­шенно таким же образом, как и английский, немецкий и голланд­ский из германского (или еще того хуже — из западногерманского). Все это прекрасно, ясно, четко и просто, только не соответствует фактам. Английский, хотя и германский язык, полон французских, латинских и итальянских элементов; румынский, хотя и роман­ский язык, помимо всего прочего, обнаруживает колоссальное вли­яние славянских языков. Неолингвисты считают, что классифици­ровать румынский как романский, английский как германский, болгарский как славянский — значит грубо и ненаучно упрощать всю проблему, что не оправдано ни природой, ни процессами разви­тия этих языков.

15. С м е ш а н и ы е языки. Критика была настолько сильна, что младограмматики сочли необходимым ответить. Они отвечали двояким образом, но оба их ответа были абсурдными. Первый из них состоял в том, что такие языки, как английский и румынский, албанский, армянский, где теория родословного дере­ва обнаруживала всю свою нелепость, признавались особым клас­сом языков, так называемыми смешанными языками, которые сле­дует рассматривать отдельно от других — предположительно чистых. Этот ответ, свидетельствующий о философской неосведом­ленности, делает уступку в основном вопросе, так какой допус­кает, что теория родословного дерева по меньшей мере в ряде слу­чаев не выдерживает испытания. Этот ответ означает теоретиче­скую капитуляцию — уклончивую, неискреннюю, неполную и не­достойную дальнейшего обсуждения.

16. Основные элементы языка. Другой ответ за­ключается в том, что родство языков должно определяться — ко­нечно, в соответствии с теорией родословного дерева — с учетом «основных» элементов языка, а другие, «неосновные», должны иг­норироваться. Но что такое основные и неосновные элементы язы­ка, никогда ясно не было определено. Одни говорят о числитель­ных, другие — о терминах родства, местоимениях, союзах и, на­конец,— и таких большинство — о морфологии вообще. Ни одно из этих утверждений не верно, как в этом убеждает даже поверх­ностный взгляд на английский, немецкий или любой другой язык: морфемы, фонемы и синтагмемы, так же как и пословицы, песни и всякого рода обороты, особенно переходят из языка в язык. Ср., например, английские фонемы V и /, которые французского проис­хождения, или местоимение they и глагольное окончание s в says, которые скандинавского происхождения.

17. Изменение зависимости. Неолингвисты по­этому полагают, что языки могут,так сказать, менять свою вассаль­ную зависимость и переходить из одной группы в другую, если только новое влияние будет достаточно сильным. Румынский, оче­видно, есть не что иное, как романизированный албанский, поэто­му, если бы романское влияние на албанский было несколько более сильным, последний ныне считался бы романским языком. Румын­ский затем подвергался риску превратиться в славянский язык, а английский — в романский. Французский можно определить как латинизированный галльский; галльский настолько глубоко про­питался латинским, что сам почти превратился в латинский. Позд­нее, попав под германское влияние, он чуть было не покинул свою группу и вступил в германскую группу. Такова история языков на земле, и только в мечтах младограмматиков она рисуется иной.

18. Фонетика, морфология, лексика, син­таксис. Отсюда следует, что деление, которое младограмматики делают между фонетикой, где господствуют слепые механические законы, и морфологией, куда они допускают психический процесс аналогии, отрицается неолингвистами. Это относится и к делению на морфологию, синтаксис и лексику. Одного взгляда на лингви­стический атлас достаточно, чтобы убедиться, что морфологиче­ские, лексические и фонологические новообразования рождаются в одном и том же центре, в один и тот же период и распространяются в тех же самых областях и одним и тем же образом. Нет никакой разницы между распространением перехода e>ie и cantare habeo или testa. В этом отношении, так же как и в отношении многого другого, лингвистическая география пришла к абсолютно тем же выводам, что и идеалистические рассуждения Кроче. Язык в целом есть духовное творчество. Люди говорят словами или, точнее, предложениями, а не фонемами, морфемами или синтагмемами, ко­торые являются нашими абстракциями и не имеют самостоятельно­го существования.

19. Этнические смешения — причина язы­ковых изменений. Младограмматики рассматривают каж­дый язык отдельно, полагая, что он управляется или даже рабски подчиняется абсолютной власти неумолимых и неизбежных зако­нов. Неолингвисты, подобно Леонардо, Гумбольдту и Асколи, ду­мают, что языковые изменения в большинстве случаев вызываются этническими смешениями ^[77], под которыми они, конечно, понимают не расовые, а культурные, т. е. духовные, смешения. В этом духов­ном смысле, и только в нем, допустимы такие термины, как «суб­страт», «адстрат» и «суперстрат».

20. «Исконные» и «заимствованные» слов а. Младограмматики, последовательно придерживаясь доктрины о фо­нетических законах, проводят тщательное различие между «ста­рыми», «унаследованными» и «заимствованными», или «иностран­ными», словами; заимствования форм и фонем, как уже указывалось выше, они не признают. Эта доктрина критикуется неолингвистами как совершенно антиисторическая. Каждое слово, утверждают они, является в известном смысле заимствованием, поскольку оно при­ходит к нам из какого-то места или от какого-то индивидуума. Со дня нашего рождения мы имитируем слова, мы научаемся новым словам, т. е. мы заимствуем их (если употреблять это неуклюжее слово) из источника, находящегося вне нас. Все слова заимствуют­ся одним поколением от другого. Всякое слово — пришло ли оно в Манхэттен из Бруклина, Бостона или Китая — есть иностранное слово, заимствование. Английский Манхэттена отличается от анг­лийского Бруклина, и речь каждого американца отличается от речи всех других американцев. Каждый известный нам язык, если рас­сматривать его исторически, есть не что иное, как бесконечный ряд заимствований — старых и новых. Для древних галлов во Фран­ции, чьи потомки ныне говорят по-французски, все латинские слова были заимствованиями; то же самое можно сказать относительно кельтских слов для докельтского населения Франции. Поэтому нео­лингвисты избегают термина «заимствование», поскольку они отри­цают обоснованность такой концепции.

21. История слов. Неолингвисты указывают на необхо­димость установления истории каждого слова: откуда оно проис­ходит, когда, почему и при каких обстоятельствах оно возникло, какими путями оно пришло, кем было впервые употреблено — каким социальным классом или какой профессиональной группой. Было ли оно поэтическим, техническим, юридическим или каким- либо иным словом? Какое слово оно вытеснило (если это имело

место) и с какими словами оно вступило в конфликт? Каким обра­зом другие слова повлияли на его значение или форму? В каких поговорках, оборотах или стихах оно употреблялось? Все это мла­дограмматики совершенно игнорируют. При определении этимоло­гии французского tete они считают необходимым фиксировать толь­ко факт, что во французском конечное латинское -а переходит в -е и что в позиции перед согласным -s- исчезает, вызывая сиркум- флекс, так что tete есть регулярная форма от латинского testa — вот и все. То обстоятельство, что латинское testa имеет значение не «голова», а «котел», нисколько их не беспокоит: ведь латинское caput не имеет ничего общего с этимологией tete, так как фонетиче­ски не связано с этим словом. В младограмматических словарях мы найдем упоминание и о французском chef, которое восходит к ла­тинскому caput, но зато не обнаружим никакой ссылки на testa или tete! Младограмматики изучают слова изолированно, точнее, они вообще не изучают слова, но только историю звуков, из которых они состоят (и то довольно неточно; см. ниже). Для неолингвистов история слов caput и testa тесно связана, просто неразделима; оба слова вели ожесточенную борьбу во Франции и Италии на протя­жении почти 1500 лет, и даже ныне, как показывают лингвистиче­ские атласы Франции и Италии, различные районы этих стран для обозначения понятия «голова» употребляют или одно, или другое из них. Мы должны изучать центр образования, хронологию, при­чину, распространение новообразования testa, выяснить, почему caput в одних районах сохранилось, а в других отступало, но за­тем отвоевывало обратно потерянную территорию. Мы должны изу­чать жизнь и смерть слов. Словари Мейер-Любке (особенно первое и второе издания), Гамильшега, Вальде-Покор ного могут быть при­ведены как образцы работ младограмматиков; словари Эрну-Мейе и Оскара Блоха, авторы которых знакомы несколько с лингвисти­ческой географией, до известной степени дают представление о том, к чему стремятся неолингвисты.

22. «Регулярные» и «нерегулярные» формы. Младограмматики тщательно различают «регулярные» и «нерегу­лярные» слова или формы; регулярными являются те, которые под­чиняются фонетическим законам, и нерегулярными те, которые не делают этого. Регулярные слова (например, французское champ из латинского campum) не нуждаются в дальнейшем исследовании просто потому, что они «регулярные»; другое дело «нерегулярные». Почему во французском camp начальное са- вместо регулярного cha-? В таких случаях они допускают необходимость исследования, хотя обычно его не осуществляют, просто подводя нерегулярные слова под категорию «исключений». Но для campum>champ ника­кого исследования якобы не надо. Неолингвисты отрицают (по при­чинам, изложенным выше) всякое различие между «регулярными» и «нерегулярными» явлениями: все в языке регулярно, как и в жиз­ни, потому что существует. И в то же время все нерегулярно, по­тому что условия существования явления различны. Не сущест­вует двух слов с абсолютно идентичной историей, так же как не может быть двух абсолютно одинаковых людей. Особенно опасно то, что младограмматическая концепция «регулярных» и «нерегуляр­ных» форм закрывает дверь к дальнейшему исследованию природы, происхождения и развития так называемых регулярных изменений, так как в соответствии с младограмматической доктриной, посколь­ку они регулярны, их не следует изучать дальше. Неолингвисты считают своим долгом изучать историю, ареал, центр иррадиации, древность и причину всех изменений и слов. Они хотят знать, почему са- превратилось в cha- (campum>champ), почему И пере­шло вй (тйгит>тиг), почему а перешло ве (mare>mer), хотя все эти изменения являются нормальными во Франции или, точнее, в Иль де Франсе. Изменения могли произойти под влиянием кельт­ского, германского или какого-либо другого языка или по другой причине, но их исследование необходимо провести, проблема су­ществует.

23. Ярлыки заменяют объяснение. Точно так же, смешивая констатацию факта с его объяснением, младограмма­тики говорят, что латинское ericium переходит в итальянское riccio из-за' аферезиса, так же как они говорят, что латинское campum становится во французском champ, так как во французском са- переходит в cha-. Это все равно, что сказать, что луна подвергается затмению потому, что затемняется,— отличный образец позити­вистского образа мышления.

24. Собирание материала. В общем младограмма­тики, являющиеся позитивистами, видят обязанность ученого толь­ко в собирании материала и в подготовке справочных книг, где легко можно найти нужный материал,— грамматик, учебников, словарей, лингвистических атласов и т. д. Неолингвисты, будучи идеалистами, утверждают, что накопление материала, как бы тща­тельно и обширно оно ни было, никогда не сможет разрешить проб­лемы без живой искры человеческой идеи, которая выходит за пределы рассматриваемого вопроса, с тем чтобы погрузиться в пульсирующую реальность говорящего, без того чтобы пережить внутреннюю драму грека, латинянина или англичанина, который впервые употребил соответствующее слово, или выражение, или поговорку. Ошибки на этом пути, конечно, неизбежны, но наше столетие настоятельно требует, чтобы была сделана попытка не только описать, но и понять как язык, так и жизнь. Ясно одно: отказ поставить проблему никогда не приведет к ее разрешению.

25. Я з ы к и человек. Для младограмматиков язык есть явление, отдельное от человека. Он должен изучаться сам по себе, без всякой связи с какой-либо человеческой деятельностью. Язык — «лингвистическое» явление и должен изучаться «лингвис­тическими» средствами. Цель лингвистики — определить себя и свои цели. Если бы говорящими были собаки или камни, а не люди, ничего бы не изменилось. Для неолингвиста язык с полным правом занимает место рядом с литературой, искусством и религией, среди благороднейших созданий человеческого духа, и только как духов­ное выражение он может быть понят. Без глубокого проникновения в английское мировоззрение, политику, религию и фольклор, кото­рые находят выражение в английском языке, возможно создание не действительной истории английского языка, но только тени ее или же карикатуры.

26. Язык — сознательное или бессознатель­ное явление? Для младограмматиков язык — частично бес­сознательное или непреднамеренное (фонетика) и частично созна­тельное или преднамеренное (нефонетические факты, в частности из области лексикологии) явление. Это разделение категорически отрицается неолингвистами, которые считают, что язык — всегда духовное и поэтому всегда в большей или меньшей степени созна­тельное и преднамеренное явление.

27. «Народные» и « л и т е р а т у р н ы е» с л о в а. Мла­дограмматики делают также резкое различие между «народным» и «образованным», или «литературным», языком; они часто утверж­дают или молчаливо признают, что единственно «реальное» или «естественное» развитие осуществляется в так называемом народном языке, которое иногда нарушается «искусственными» элементами, языком школ и книг. Они категорически разделяют язык и лите­ратуру. Напротив того, неолингвисты утверждают, что каждый язык, каждое высказывание, каждое слово естественны, поскольку они существуют и поскольку они имеют один и тот же источник — человеческое творчество и тот же путь развития, что и другие яв­ления, а потому должны изучаться теми же самыми методами. Надо изучать время, место и условие их создания, независимо от того, являются ли они народными, литературными, полулитературными или еще какими-нибудь. Каждое слово, утверждают неолингвисты, имеет свою собственную историю, и всякого рода деления на явле­ния народные и ненародные, исконные и иностранные и т. д., хотя в определенных случаях и для практических целей имеют ограни­ченную ценность, в плане теоретическом и философском не обла­дают никакой значимостью. Язык есть единство и не может быть разорван на части.

28. Языковые изменения происходят в словах. Для младограмматиков фонетические законы находят­ся над языком и вне его; они управляют им и властвуют над ним, представляя таинственную и неминуемую силу, которая толкает язык на предопределенный для него путь. Никто не смеет восстать и изменить эти «действующие со слепой необходимостью законы». Попадает ли под действие закона одно слово из двадцати тысяч, часты ли такие слова или нет, употребляются они в одном или дру­гом контексте,— все это оказывается несущественным; все они должны подчиняться закону, чье существование предвосхищает все. Для неолингвиста, однако, фонетические изменения (как и все языковые изменения) происходят в словах, а не за их преде­лами; важно знать, что собой представляют слова, кем они употреб­ляются, когда и откуда они произошли и т. д. Каждое слово должно тщательно изучаться само по себе — в свойственной ему ситуации, отличающейся от слова к слову. Такие формулы, как лат. с1> итал, gli, сами по себе не имеют реального существования. Существует группа слов вроде coniglio, artiglio, speglio, periglio, которые об­наруживают звук gli (=1Т) и которые известным образом связаны с такими латинскими словами, как cunic(u)lum, artic(u)lum, spec(u)lum, peric(u)lum. Тщательное изучение каждого из этих слов приводит к заключению, что преобладающее большинство их галло-романского и галло-италийского происхождения или так или иначе испытывали их влияние; иное фонетическое изменение (с1> kky, как в specchio, ginocchio, macchio, occhio) обнаруживается в словах, в которых это влияние было менее очевидным. Отсюда неолингвист заключает, что слова с переходом[с]сЬі(=[к]ку) явля­ются более старыми, а слова с переходом gli(=lT) — более недав­него северного (галло-романского или галло-италийского) происхо­ждения. Это младограмматики отрицают или отрицали; они стре­мятся найти странные формулировки фонетического закона, с по­мощью которых обе трактовки (ку и ГГ) объявляются «исконными» и «регулярными», т. е. итальянскими: одна в претонической пози­ции, а другая в посттонической позиции. Тот факт, что материал не подтверждает их предположения, не беспокоит их: несколько лов­ких манипуляций с помощью аналогии и форм под звездочкой всег­да улаживают дело.

29. «Иностранные» слова. Младограмматики очень неохотно признают «иностранные» слова и стремятся избегать их, не говоря уже об иностранных звуках и морфологических и синтак­сических явлениях, которые они отрицают абсолютно и априори. Они соглашаются только на строгий минимум иностранных слов в очевидных случаях введения иностранных продуктов, вроде слов tobac, tomate, potate, cafe во французском, поскольку эти продукты стали известны во Франции сравнительно поздно. Это на­ходится в полном соответствии с их детско-материалистическим складом ума. Насколько это оказывается возможным, они отри­цают, что такое слово, как итальянское giorno — день, иностран­ного происхождения (галло-романское), указывая, что в Италии всегда были дни, что итальянцы всегда говорили о них и что поэто­му не было никакой надобности заимствовать французское слово для такого понятия. Неолингвисты считают, что каждое ело- в о или форма могут быть заимствованы из любой области, если исторические и культурные условия способствуют этому, что каж­дый язык открыт для бесчисленных влияний любого рода и что в принципе нет никакой реальной разницы между заимствованием одного слова или формы и заимствованием тысячи слов и форм — вплоть до полного вытеснения одного языка другим, как это было в случае с корнским, полабским или галльским, которые были соот­ветственно вытеснены английским, немецким и латинским. Младо­грамматическая доктрина — ограниченный материалистический догматизм; неолингвистическая доктрина — открытая, непреду­бежденная констатация фактов, как они в действительности су­ществуют.

Младограмматики, разумеется, испытывают еще большую анти­патию к так называемым калькам, которые неолингвисты свободно допускают. Для младограмматиков слова вроде немецких Gewissen, Barmherzigkeit — совершенно немецкие образования, так как все их фонетические и морфологические элементы немецкие, хотя дух латинский.

30. Имитация. Неолингвисты утверждают, что все язы­ковые образования — фонетические, морфологические, синтакси­ческие или лексические — распространяются посредством ими­тации. Имитация не рабское копирование, а создание заново им­пульса или духовного стимула, полученного извне, воссоздание, которое придает языковому факту новую форму и новый дух, отра­жая личность говорящего. Это, конечно, не может быть признано младограмматиками, для которых (если только они последова­тельны, что бывает не всегда) языковой факт чисто физиологиче­ского, механического характера и не зависит от человеческой воли* особенно от деятельности отдельного человека.

31. Престиж. Основным фактором, обеспечивающим побе­ду языка или языкового новообразования (что одно и то же), явля­ется престиж. Он может быть не только военным, политическим или экономическим, но в большей мере литературным, артистическим, религиозным, философским. Это духовное явление, с которым мла­дограмматики не считаются и не могут считаться, поскольку это чревато большими последствиями для всей их концепции языка.

32. Смерть языков. Расхождения между младограм­матиками и неолингвистами, пожалуй, отчетливее всего проступа­ют в трактовке проблемы так называемой смерти языков. Согласно Шлейхеру и младограмматикам, языки живут и умирают подобно животным и растениям. Младограмматики часто говорят о том, что последний человек, говоривший на том или ином языке (корнском, полабском, древнепрусском или далматинском), умер тогда-то, в таком-то возрасте и в такой-то деревне. Все это, утверждают нео­лингвисты, неверно: natura non facit saltum ^[78] и особенно lingua non facit saltum ^[79]. На каком перемешанном, искаженном и засорен­ном жаргоне говорил последний человек, владевший прусским, корнским или далматинским? Стоит посмотреть, как сегодня гово­рят бретонцы и ирландцы. А с другой стороны, даже после смерти этого «последнего, говорившего на языке», каждый из этих языков, хотя и мертв, как кролик, продолжает жить сотней окольных, скры­тых и неуловимых способов в ныне живущих языках. Венетские и славянские диалекты Далматии, немецкий на Эльбе, английский в Корнвалле и Ирландии сохраняют многие элементы языков, на которых ранее говорили в этих областях и которые известным об­разом продолжают жить в этих новых образованиях.Такие языки, следовательно, в действительности не мертвы. Некоторые их живые элементы живут в сегодняшних языках и могут оказывать воздей­ствие на трансформацию, на новую жизнь других языков, продол­жающих свою духовную деятельность и обязанных им своими на­иболее существенными чертами. Различие между живым и мертвым языком в такой же степени схоластично'и мнимо, как и различие между одним языком или диалектом и другими.

33. Фонетика и семантик а. Младограмматики (как старые, так и новые) всячески выделяют фонетику, а неолингвис­ты — семантику, на которой базируется вся лингвистическая гео­графия и которую они рассматривают как истинно духовную, т. е. действительно лингвистическую часть языка. Фонетика, как наука экспериментальная и физиологическая, не входит в лингвистику.

34. Один метод или несколько? В то время как младограмматики и их последователи используют только один ме­тод, именно метод фонетических законов, неолингвисты используют несколько. Бартоли в начале своего «Введения» ^[80] упоминает о двух: хронологические отношения памятников и географические отношения ареалов. В журнале Word, I, 132—61 (1945), я тщатель­но рассматриваю эту проблему и добавляю еще восемь методов ис­следования лингвистических явлений — получается всего десять, Я только развил основную идею Бартоли о том, что каждое явление следует рассматривать с возможно большего количества точек зре­ния и исследовать возможно большим количеством методов; никогда не надо быть абсолютно уверенным в результате и прекра­щать исследование. Если два или больше различных методов при­водят к одним и тем же результатам, они более точны; если же они дают различные результаты, необходимо дальнейшее исследование. Вообще, как я указывал уже в Word, младограмматики, проявляя обычно мало интереса к теоретическим и методологическим пробле­мам, никогда внимательно не анализировали, что в действительно­сти представляет собой сравнительно-исторический метод; они просто догматически утверждали, что сравнительно-исторический метод хорош, и применяли его без дальнейших рассуждений. Совре­менные младограмматики все еще в 1947 г. пользуются тем же са­мым методом, что и их коллеги в 1880 г., игнорируя тот методологи­ческий прогресс, который был достигнут за семьдесят лет исследо­вательской работы, включая, между прочим, и такие детали, как лингвистические атласы, которые еще не существовали во времена деятельности первого поколения младограмматиков.

35. Сложность языкового явления. Младо­грамматическая доктрина дает абстрактную, линейную и упро­щенную идею языка и каждого языкового явления; фонетический закон, аналогия, заимствованные слова и еще два или три элемен­тарных инструмента составляют все интеллектуальное вооружение мл адогр амм ати к а.

Неолингвисты всячески подчеркивают бесконечную сложность и тонкость всех языковых явлений, даже самых простых, их за­путанные взаимовлияния, бесчисленные оттенки и нюансы, мно­жество сил, принимающих участие в развитии самых простых слов, неисчислимые ряды отношений, связывающие язык с лите­ратурой, искусством, политикой, спортом, религией, философией и т. д. Заслуги неолингвистов открыто были признаны даже Мейе, который писал: «Никто лучше Бартоли не показал необыкновенную сложность языкового развития» *. Младограмматики, привыкшие к своим схематическим, аккуратным и абстрактным концепциям, испытывают смятение и часто обвиняют неолингвистов в том, что они вносят беспорядок.

36. «Простота» и удобство младограммати­ческого исследования. Метод младограмматиков, оперирующий только четкими и неизбежными фонетическими за­конами, легко применять; он дает возможность удобного решения всех трудностей и поэтому приучает ум к лени и механическому ма­нипулированию. Все слова и формы суть фонетические или нефоне­тические, регулярные или нерегулярные, исконные или иност­ранные, итальянские или французские, латинские или германские. Любая проблема решается быстро и легко. Метод неолингвистов с его утонченностью и сложностью, с его разнообразной техникой исследования требует постоянного напряжения ума и неизменно стимулирует к дальнейшему исследованию, привлекая внимание читателя к множеству исторических, географических, культурных и эстетических проблем, возбуждаемых историей каждого слова или каждой формы.

37. Реконструированные «компромисс­ные» формы. Другое общеметодологическое заблуждение младограмматиков тоже обусловливается их механическим скла­дом ума и полным игнорированием географических факторов. Если они имеют дело с двумя эквивалентными явлениями А и В (напри­мер, латинским с в centum и иранским s в satam), их обычное реше­ние строится на постулировании реконструированной формы С, ко­торая является компромиссной, промежуточной и из которой выво­дятся как А, так и В. Так, для того чтобы разделаться с латинским с и иранским s, они реконструируют нечто вроде *k\ или *k^!, или *k, или *х, или еще какой-нибудь странный символ, который они могут употребить (а употребляют они их много). Но в этом случае, как и в бесчисленном множестве других, решение в действительно­сти совершенно иное: латинский и кельтский (изолированные обла­сти) просто сохранили более древнюю фазу, каковой было k, как в centum. Нет ни малейших доказательств в пользу того, что это k когда-либо было палатальным, или палатализованным, полупа* латальным, или аффрикатой, сибилянтным, полусибилянтным или еще каким-либо иным. Простое объяснение (в этом случае, как и во многих других) заключается в том, что восточные индоевропейские языки или их большинство ввели новообразование, в то время как некоторые западные (и, в частности, латинский) сохраняли перво­начальные звуки или формы. Этот факт младограмматики психоло­гически неспособны признать, как будто такое предпочтение в от­ношении латинского и кельтского нанесет оскорбление другим рес­пектабельным языкам или как будто все языки, если они вводят новообразования, делают это равномерно, что в действительности никогда не случается.

Младограмматики допускают подобную же теоретическую ошибку и в отношении романских языков, не учитывая изолиро­ванной позиции сардинского и игнорируя древность логудариан- ского ke в kentu.

38. Формы под звездочкой. Одним из наиболее типичных проявлений этой удобной, быстрой и ленивой процедуры являются младограмматические формы под звездочками. Если, на­пример, романские языки в соответствии со священными фонети­ческими законами приводят нас к определенным формам, которые не существовали в латинском, то тогда младограмматики просто изобретают «латинские» (или «вульгарно-латинские», или «прото- романские») формы и часто, хотя и не всегда, снабжают их звез­дочкой: *capsia, *сохеа, *agnjone, *aculja, *damniare, *autumni- um, *laxiare, *pulsiare и т. д. Неолингвисты утверждают, что это ничего не разрешает и требует дальнейшего тщательного исследо­вания.

39. Лингвистическая география. Младограм­матики совершенно игнорируют лингвистическую географию и ареальную лингвистику; это лингвисты in abstracto, вне времени и пространства. Неолингвисты утверждают, что каждое слово имеет не только свою историю, но (как и каждая форма, звук, предложе­ние, поговорка) также и свою географию. Поэтому они тщательно изучают географическое распределение лингвистических явлений.

40. Что древнее? Всякий раз, когда неолингвист сталки­вается с двумя эквивалентными словами (например, magis и plus), звуками (например, k и s в centum и satam), формами (например, sequor и еяорш) или синтаксическими конструкциями (например, on dit и si dice), он систематически задается вопросом: что древ­нее? — и старается найти ответ на него. Младограмматик вообще ни о чем не спрашивает и поэтому, естественно, не находит и отве­тов. Он ничего не находит, так как ничего не ищет. В этом случае, как и во многих других, неолингвист думает, что необходимо даль­нейшее интенсивное исследование, в то время как младограмматик предпочитает уйти на покой.

41. Язык как объект исследования. Для младо­грамматиков язык и языковые явления — едуос, мертвые продукты, вещи, объекты, которые можно наблюдать, классифицировать, взвешивать, измерять, изучать статистически, «объективно», как они говорят. Неолингвисты считают, что язык — находящаяся в вечном движении реальность, художественное творчество, часть (и притом какая!) духовной жизни человека, evsQyeia и что он может быть изучен и понят, как и все другие художественные со­здания, только посредством воссоздания в нашей душе моментов его творчества. Неолингвисты полагают, что ученый, анализиру­ющий язык так, как это делают младограмматики, знает о языке столько же, сколько врач, видевший только трупы, знает о жизни человека.

42. Изучение живых языков. Младограмматики, хотя в своих заявлениях они и настаивают на необходимости делать совершенно обратное, фактически основывают весь свой метод на изучении мертвых письменных языков, часто плохо и недостаточно сохранившихся (латинский, древнегреческий, древнеирландский, готский, авестийский и т. д.). Именно сравнительная грамматика индоевропейских языков послужила основой для младограммати­ческих доктрин, созданных в лаборатории индоевропеистов в Лейп­циге. Знаменательно, однако, то, что по возможности выбирались древнейшие стадии развития языков: древне ирландский, древне- верхненемецкий, дрввявцерковно(!)славянский, древнеиндийский, но не новоирландский, нововерхненемецкий и т. д. Младограммати­ки подобны ученым, предпочитающим изучать только палеолити­ческие кости. Даже когда они обращают свое внимание на роман­ские языки (Диц *, Кертинг, Гребер, Мейер-Любке), они просто применяют индоевропейский «компаративный метод» к современным языкам и изучают их так, как будто они имеют дело с древне фран­цузским, древне итальянским, древне испанским, древне меланезий­ским. Неолингвисты всегда следуют обратной процедуре — и с отличными результатами. Они исходят из современных, разго­ворных, живых диалектов и применяют полученные методологиче­ские результаты к древним языкам вроде санскрита или авестий­ского так же, как и к индоевропейским реконструкциям. В качест­ве примера может быть приведена почти любая страница из тру­дов Бартоли или Бертони.

43. Моногенезис или полигенезис? Из изоля­ционистской концепции языка младограмматиков логически следу­ет, что, когда они сталкиваются с двумя тождественными новообра­зованиями в двух различных языках, они склоняются к теории полигенезиса даже в том случае, если языки яадіяются смеж­ными и находящимися в исторических отношениях, как, например, немецкий и французский, греческий и латинский. Напротив того, неолингвисты, не делая из этого догмы, сильно уклоняются в сто­рону моногенезиса. Так, разбирая совершенно очевидный случай с греческим є'х⁰* єіяєiv, латинским habeo dicere и романским habeo dicere или dicere habeo, Бурсье думает, что такая конструкция «была, несомненно, скорее результатом естественного (?) развития, нежели подражанием греческому». Это уже известный прогресс, так как Бурсье по крайней мере хоть допускает существование подобной проблемы. В большинстве же случаев младограммати­ки — как старые, так и новые — нисколько не заботятся о ней, они просто игнорируют ее; такие факты, подобно всем прочим, про­сто каталогизируются независимо друг от друга в исторических грамматиках греческого, итальянского, французского, испанского. Точно так же факт перехода латинского б в о в итальянском, фран­цузском и испанском рассматривается изолированно в младограм­матических учебниках итальянского, французского и испанского, без какого-либо внимания на центр иррадиации, на время и при­чину этого изменения, которое, несомненно, имеет единый источ­ник. Другие младограмматики утверждают, что даже такое явле­ние, как ассибилация индоевропейского веларного (&>s), которая имела место по крайней мере в семи соприкасающихся индоевро­пейских языках, или изменение s в /г, затронувшее шесть языков, проходило независимо в каждом языке. Как говорит Пизани, необ­ходима вера в чудо, чтобы поверить этому.

44. Природа лингвистической имитации. Другое частое заблуждение младограмматиков, обнаруживающее их естественное пристрастие к тому, что можно назвать лингвисти­ческим изоляционизмом, своим происхождением тоже обязано их косной концепции фонетических законов. Они часто рассуждают приблизительно следующим образом: в трех соприкасающихся языках — греческом, армянском и иранском — начальное и ин­тервокальное s обычно переходит в h. Но поскольку иранское isa и usa становятся isa и usa, «изменение происходит независимо в каждом языке». В этом случае, как и во всех других, различие во взглядах между младограмматиками и неолингвистами обуслов­ливается различиями концепций языка и языкового изменения. Для младограмматиков языковое изменение — механический процесс, и поэтому они требуют, чтобы изменения в различных языках были абсолютно идентичными, иначе связь между ними не может быть принята. Для неолингвистов язык — беспрерывное индивидуальное творчество и творческое воспроизведение. Стимул или импульс, который мы получаем от собеседника, никогда раб­ски не копируется, но всегда репродуцируется и воссоздается за­ново в горне нашего духа в соответствии с нашими собственными и индивидуальными концепциями, вкусами и идеями. Иногда, правда, новое создание может сильно отличаться от своей модели или даже находиться в противоречии с ней. Латинские и роман­ские типы habeo dicere и habeo dictum фактически не тождествен­ны с греческими типами е'х^а> etoeiv и є/со уеу8^аМ’М’®^люл;> ^{от ко}“ торых они происходят, но это отнюдь не доказательство против

их греческого происхождения. Точно так же в романских языках явление метафонии (например, uenl>ulni) и дифтонгизация ( ie и ио) имеют различное распространение и условия в каждом языке, даже в каждом диалекте и в каждой деревне, но ни один со­временный лингвист, я думаю, не станет сегодня отрицать, что каж­дое из этих изменений —единое явление, имеющее единый центр и единую причину.

45. Игнорирование фонетических усло­вий. В своих поисках абсолютных фонетических законов младо­грамматики часто забывают, что эти законы по меньшей мере дол­жны быть фонетическими, т. е. иметь известную основу в человече­ской артикуляции. При формулировании фонетического закона младограмматики собирают весь соответствующий материал (на­пример, все «итальянские» слова, предположительно развившиеся из латинских и содержащие х) и затем наблюдают, какую трактов­ку получает это х в «итальянском». Они находят, что в одних слу­чаях «итальянский» показывает ss (sci), а в других ss. Две различ­ные трактовки одного и того же звука недопустимы, и поэтому они стараются определить, не являются ли условия в словах, содержа­щих Ss и ss, различными. И действительно, они обнаруживают, что SS часто (но не всегда) стоит в предударном положении (как в lasciare, mascella, ascella, uscire, sciame из laxare, maxilla, axil­la, exire, examen), a ss в заударном положении (как в sasso, asse, ressa из saxum, axem, rixam). Отдельные случаи, противоречащие правилу (lassare, sala, coscia), легко исключаются или посредством аналогии (lassare), или с помощью изобретенной формы под звез­дочкой (*сохеа). Но младограмматики никогда не утруждают себя задачей выяснить, каким чудом человеческой артикуляции х мо­жет превратиться в предударной позиции в ss и в заударной пози­ции в ss. Подобные примеры бумажной лингвистики (Augenphilo- logie) слишком часты.

46. Система фонем, структуральная линг­вистика. Вся младограмматическая концепция языка, звуков и звуковых изменений (фонетических законов) совершенно несов­местима со структуральной теорией. Это обусловливается двумя причинами:

1. Младограмматики изучают каждое звуковое изменение неза­висимо от других. Они механически собирают материал (например, все слова, содержащие определенный латинский звук или комби­нацию звуков в итальянском или в итальянских диалектах) и за­тем только наблюдают трактовку латинского звука в большинстве примеров. Противоречивые случаи исключаются посредством ана­логии, или как заимствованные слова, или же в крайнем случае с помощью изобретения специального правила ad hoc (для данного случая).

2. Для младограмматиков звуки и звуковые изменения — меха­нические бессознательные акты, в то время как вся фонематичная теория строится — и неизбежно должна строиться — на идее фо*

немы как сознательного акта, сознательно противопоставленного другим. Младограмматики — как старые, так и новые (Блум- фильд *) — не в состоянии принять структуральную лингвистику без того, чтобы при этом не впасть в самые грубые логические противоречия...

Таким образом, даже «та область, которая рассматривалась как наиболее неживая и бессознательная», была оживлена, одухотво­рена и очеловечена. «Только теперь мы можем сказать, что вся фо­нетика, ранее отделенная от языка как его бессознательная часть, ныне вступает в область семантики, т. е. собственно лингвистики» (Б о н ф а н т е, Энциклопедия психологии, стр. 864).

47. Фонетический символизм. Последовательно придерживаясь своей догмы так называемого «исторического» происхождения языка и языковых изменений, а также произволь­ного характера лингвистического знака, младограмматики всегда резко противодействовали (и продолжают противодействовать) но­вому направлению фонетического символизма. Он приписывает символическую или экспрессивную значимость определенным зву­кам: і вызывает представление о маленьких предметах или сущест­вах, о и а — о больших, о скользких предметах или действиях, а также презрении и т. д. Каждый день дает в изобилии доказа­тельства подобных экспрессивных образований, и их существова­ние не может отрицать ни один разумный человек. Они отлично согласуются с неолингвистической концепцией языка как поэти­ческого создания. Секрет поэтической гармонии, самой поэзии, лежит, по-видимому, в таинственной связи звука со значением, как это доказывается тем фактом, что большая часть красоты Го­мера, Шекспира или Данте теряется в переводах, если только пе­реводчик сам не является поэтом, создающим новую поэтическую гармонию на месте старой. Я сам, как неолингвист, от всего сердца подписываюсь под теорией фонетического символизма.

48. «Законы без исключений». Младограмматики хвалятся, что их законы не терпят исключений, и даже делают из этого принципа основу всего их изучения языка, неумолимо от­рицая научный характер любого исследования, если оно не бази­руется на том же самом положении. Напротив того, неолингвисты утверждают, что каждое слово, каждая форма, каждый звук, как и каждый человек, являются исключениями, что исключение есть правило самой жизни, что каждая проблема отличается от любой другой проблемы и поэтому должна изучаться с тщанием и ува­жением, без огульных обобщений и без использования смиритель­ной рубашки фонетических законов. Они не догматичны, как мла­дограмматики, но стараются быть осмотрительными и осторожными в своих выводах. Даже используя свои нормы, которые очень гибки и могут охватить разнообразные случаи, Бартоли всегда приводит список анормальных случаев после списка нормальных случаев.

49. Множество управляет. Сравнивая два языка или более, младограмматики часто сталкиваются с различаю­щимися формами. Возникающая из этой ситуации проблема ни­когда не была разрешена ими, но вместо них — ареальной линг­вистикой. Не вдаваясь во все детали, я хочу привести только один случай, когда младограмматики действуют безапелляционным об­разом, но их выводы часто бывают неверны, так как не имеют здра­вого основания, да и вообще никакого основания. Это утверждение о том, что арифметическое большинство случаев представляет более древние формы. Так, если различные формы или звуки распреде­ляются в пяти языках в порядке ААААВ, или АААВВ, или даже АААВС, или ВААВ, младограмматики полагают, что форма А является более древней. Если применим это правило к романским языкам, у которых мы знаем (с хорошей степенью приближенности) их «праязык», т. е. латынь, мы сможем легко увидеть, что оно дос­таточно часто неверно. Типы casa, caprittus (caprellus), sapere (porcus), singularis, troia, grandis, centum (с £ или ts, или ф), eo, uetulus, утеря конечного e вместо I (pgsce вместо plscis), q вме­сто u (bocca вместо bucca), uo, или ue, или о (fuoco вместо focus), ie вместо e (dieci вместо decern) занимают значительно большую об­ласть, охватывающую в общем итальянский, рето-романский, про­вансальский, французский, каталанский, испанский, португаль­ский и иногда также румынский языки, чем типы domus, haedus, scire, aper, sus, magnus, centum (kentu), ego (с сохранившимся g), senex, сохранившееся конечное ї, й, б, ё, сохранившиеся как і, и, о, е, которые обнаруживаются в сардинском, а иногда также в ру­мынском, далматинском, рето-романском и сицилианском. В данном случае, как и во множестве других, младограмматики пренебрегли правилом изолированной области и поэтому пришли к пре­дельно абсурдным выводам. Эти выводы они самодовольно уста­навливают при реконструкции индоевропейского языка, где конт­роль не столь прост, как в случае с романским и латинским, хотя наличие здесь изолированной области, как мне кажется, не менее очевидно.

Совершенно ясно, что типы casa, caprittus, sapere и т. д., име­ющие широкое распространение, не следует отбрасывать с презре­нием. Они в известном смысле также латинские типы и именно новолатинские (различие, конечно, схоластическое), но они относи­тельно более поздние, чем другие, а этот факт имеет огромное зна­чение для неолингвистов. Другими словами, применительно к каж­дому слову и к каждой форме неолингвист с величайшим тщанием учитывает пространственные и временные факторы, которыми мла­дограмматики пренебрегают.

50. Грамматика и язык. Для младограмматиков язык есть не что иное, как грамматика, каталог категорий вроде склоне­ний, спряжений, звуков и т. п. Для неолингвистов язык есть язык* т. е. совокупность эстетических выражений. Он обнаруживается во всей своей полноте в каждой строчке поэмы, в каждой речи, в каждой пословице. Никакая английская грамматика, как бы она ни была хороша, не в состоянии заменить чтение Шекспира или Шелли или даже самого скромного выражения кокни ^[81]. Другими словами, как показывает само их наименование, младограмматики были фактически только грамматиками, а не лингвистами, кото­рыми стараются быть неолингвисты.

51. Лингвистический метод. Вся младограммати­ческая концепция языка совершенно отличается от концепции нео­лингвистов, а отсюда и различия в их методах лингвистического ис­следования. В то время как младограмматики рассматривают язык как вещь, которую можно взвесить, измерить и снабдить номером, над которой властвуют универсальные и неизменяемые законы фи­зической природы, для неолингвистов язык — духовная деятель­ность, беспрерывное художественное творчество. Язык поэтому от­носится к гуманитарным или «моральным» наукам и должен изу­чаться историческим методом, установленным Вико^[82]. Каждая проблема единственная в своем роде, и возникает она в неповтори­мых условиях; она может быть понята только так, как мы понимаем творчество Данте или Шекспира: художественно, воссоздавая в своей душе моменты зарождения божественной искры.