Концепция анти-норм науки и их отношение к мертоновской социологии науки
Концепции анти-норм науки появились не случайно. Как мы видели, идеи Мертона и его школы (и в их ранних, и в более поздних вариантах) сначала рождались на волне необходимой, благородной защиты науки, ученых от гитлеровской политики, а потом — в эпоху развернувшейся научно-технической революции — отражали высокие и светлые ожидания общества, возлагаемые на научно-технический прогресс.
А концепции анти-норм воплотили в себе накапливавшиеся в обществе, мощно прорвавшиеся в 1968 г. (когда, кстати, вышла книга Р. Богуслава) и далее закрепившиеся разочарования в науке как определенном социальном институте, в поведении ученых как реальных субъектов особых социальных групп. Итак, социально-историческая, в том числе ситуационная, обусловленность соответствующих акцентов, концептуальных поворотов в обоих случаях отчетливо выявляется, когда мы конкретно анализируем развитие социологии науки в свете социологии познания.С теоретико-идеологической точки зрения оправданность и значимость концепций антинорм науки заключается в том, что она вскрывает совсем не благостную картину реального поведения ученых, в том числе и в сферах научного поиска, а также многие противоречия, трудности в действительном функционировании института науки. Отмеченные поправки были связаны с постановкой действительно важных проблем, отчасти с дополнениями (по крайней мере) к ранней социологии науки, в которой господствовала мертоновкая парадигма. Но те авторы, которые полагают, будто именно формулирование антинорм привело к опровержению мертоновской парадигмы и как бы поставило на ее место в социологии науки названные анти-нормы, по-моему, серьезно заблуждаются и с проблемно-содержательной, теоретико-методологической, и с историко-фактической точек зрения.
Мои аргументы здесь таковы.
Полная зависимость этой негативной (анти-) концепции от (в некоторой мере) позитивной мертоновской теории совершенно очевидна: каждая норма — просто антипод мертоновской нормы даже по главным названиям-обозначениям, не говоря о содержании.
Частичная (но только и именно частичная) оправданность таких анти-ремарок и анти-формул имеет место лишь в случаях замеченных (в том числе самими мертоновцами) и доказанных терминологических и содержательных пробелов учения Мертона Но не в случаях, когда просто предлагаются замещающие термины.
Пусть мертоновский термин «незаинтересованность» в целом не вполне удачен, но и предложенное слово «заинтересованность», как его расшифровывает Богуслав, тоже вряд ли приемлем, ибо речь у него идет главным образом только о заинтересованности ученых в прибыли, вознаграждении и признании. (Кстати, у Мертона и в мыслях не было отрицать такую заинтересованность; он и его ученики, как мы увидим далее, посвятили всем таким темам обстоятельные исследования.)Что касается вообще расшифровки негативных сторон поведения ученых и реальной деятельности института науки, то еще до Богу<жа- ва, задолго до Митроффа и тем более Фуллера их наиболее масштабно, честно, требовательно зафиксировали... как раз Р. Мертон, ученые его школы и сторонники CUDOS в многочисленных конкретных исследованиях (о некоторых мы подробно будем говорить в следующем разделе).
Если иметь в виду сказанное в пунктах 1 и 2, то можно сделать пред-варительный вывод: концепции анти-норм по существу не вносят при-нципиально нового проблемного и информационного содержания по сравнению с мертоновским учением, как оно сформировалось уже к началу, а особенно к концу 70-х годов. Еще сомнительнее обстоит дело, когда мы учитываем ранее обозначенные центральные функции теории CUDOS как нормативного учения, которое (как показано ранее) обязано формулировать нечто «идеальное»: что должны делать ученые и вокруг каких принципов следует объединяться институту науки. Эту функцию мертоновская концепция выполнила и даже... перевыполнила, ибо, как мы видели, наряду с чисто позитивными принципами должного в ней было «альтернативно» упомянуто о предупреждающих, остерегающих функциях и акцентах норм, показывающих, чего не следует, не должно делать ученым и науке в строгом смысле этих слов (а ведь в рамках инс-титута науки могут действовать также и люди, которые вообще не имеют отношения к добыванию истинных знаний).
4. Мы показали также, что Мертон разработал — наряду с чисто нормативным учением — также и теоретическую, а потом конкретизированную на уровне практической социологии концепцию, демонстрирующую, по крайней мере, противоречивость, амбивалентность, неоднозначность реального поведения ученых и действительного функционирования института науки по ряду существенных для нее измерений и параметров. С теоретико-методологической точки зрения концепция анти-норм была, по моей оценке, шагом назад, ибо ее создатели в крити-ческом запале изобразили это поведение одномерно, однозначно, притом сугубо негативно (подобное изображение, кстати, было бы неверным по отношению к любому открыто функционирующему социальному институту, а не только к науке).
При изучении концепций анти-норм мог возникнуть и до сих пор не устарел очень существенный вопрос: как же индивиды, ориентированные исключительно или по преимуществу такими, с позволения сказать, «нормами», как «мизеризм», корыстолюбие, догматизм, «мафиозность», способны производить — и ведь исправно производят! — объективное, подтверждаемое, именно всеобщее знание? На почве подобных анти-концепций ответ давался, но после разоблачающего пафоса выглядел весьма неубедительным.
Правда, шумный пафос разоблачения всегда производит особый эффект. Вот почему у целого ряда читателей (конеч-но, далеко не у всех) и сформировалась идея о «провале» мертоновской парадигмы социологии науки — учения о нормах науки. На деле же атака «анти-норматистов» захлебнулась, и не случайно.Интересен более взвешенный современный материал, например, подтверждающее-корректирующие работы Дж. Займена (J. Ziman), который признает, что концепция Р. Мертона «представляет «наилучшую теоретическую рамку» для понимания сути академической науки, производящей «знание, которое мы называем чисто научным»». Это с одной стороны. С другой же, Займен выступил за модификацию мертоновских норм применительно к «неакадемическим» областям и институциям научной деятельности. Имея в виду особенности этих структур, Займен предложил модифицированную и дополнительную нормативную систему PLACE. Ее нормы: Р — «proprietary work», т. е. акцентирование «права собственности»; L — local work, т. е. необходимость решения локальных задач; А — authoritarian work, т. е. особая, «начальственная» система управления в ряде научных областей; С — commissioned work, т. е работа на заказ; Е — expert work, т. е. решающая роль групп экспертов'. В самом деле, конкретизация, модификация норм применительно к различным разновидностям научно-исследовательской деятельности нужна. (И не случайно подобная конкретизация и стала одной из точек роста конкретной социологии науки в последние годы.) Но она в целом не противоречит мертоновской парадигме и уж во всяком случае не отменяет ее. Небезосновательна и идея Займена о том, что парадигма Мертона стоит ближе к «академическим» формам, областям научного труда и лучше коррелирует с жизнедеятельностью соответствующих типов ученых, занятых по преимуществу именно в академической науке.
В целом же я думаю, что сегодняшним объективным результатом развития социологии науки все-таки является подтверждение очень высокого — по моей оценке, «классического» — статуса мертоновской концепции норм науки.
Из чего, конечно, не вытекает никакой ее дог- матизации с моей стороны или со стороны тех, кто дает оценку, сходную с только что высказанной. Есть пункты, в которых, как я пыталась показать уже в ранних своих работах, обнаруживается необходимость серьезного критического дополнения к тому, что сделано Мертоном, его учениками и последующими критиками. Одну линию дополнения обнаружила сама эта школа (хотя не только она), когда предложила целую массу первоклассных конкретных работ по социологии науки, в которых, разумеется, уже нельзя было не осуществлять тщательный анализ поля реального поведения ученых, реальной практики функционирования института науки, но в которых (скажу, забегая вперед) мертоновцам также удалось доказать, что при всей противоречивости реального опыта нормы науки не только действуют, но даже не могут не проявлять свою власть, во всяком случае там, где удается реализовать главные цели и задачи науки, т. е. добывать знания, которые мы имеем обыкновение именовать «истинными». Но сопряжение «идеальных» норм и реальности действия, поведения оказывается самым проблемным, трудным как для самой науки, так и для ее осмысления в социологии науки, что попытаюсь показать в дальнейшем рассмотрении, которое будет по необходимости кратким. "Теперь мы перейдем, как и обещано, к анализу конкретных исследо-ваний Мертона и его школы в 60-70-х годах XX века.
‘См .-.Демина Н. Указ. раб. С. 159, 160.