МЕТОД СТРУКТУРНОГО АНАЛИЗА В ЛИНГВИСТИКЕ

Швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр (1857—1913) во многих отношениях может считаться основоположником современ­ного языковедения. Он первый требовал структурного подхода к языку, т.

совершенно независимо от этой внешней перемены продолжает быть ею в системе.

К таким воззрениям де Соссюр пришел, изучая индоевропей­скую систему гласных. Уже в 1879 г. предпринятый им анализ этой системы (в знаменитом исследовании «Memoire sur les voyl- les») показал ему, что так называемые долгие гласные в известных случаях могут быть условно сведены к комбинации простого глас­ного с особой единицей, которую де Соссюр обозначал буквой *А. Преимущество такого анализа перед классическим состояло, во-первых, в том, что он давал более простое решение проблемы, устраняя так называемые долгие гласные из системы, а с другой стороны, в том, что получалась полная аналогия с чередованиями гласных, которые до тех пор рассматривались как нечто фунда­ментально отличное. Если интерпретировать, например, тг&гци: Особое: '& єтбд как содержащие корни *dheA: *dhoA: *dhA, эта се­рия чередований окажется фундаментально тождественной с сери­ей чередований *derk₁: *dork₁: *drk, в греческих формах, бгбоохсс, eSgocxov. Следовательно, *еА относится к *оА, как *ег к *ог, и *А играет ту же роль в указанных чередованиях, что г в *drk_1# Этот анализ был произведен исключительно по внутрен­ним причинам, с целью вникнуть глубже в основную систему язы­ка; он не был основан на каких-нибудь очевидных данных самих сравниваемых языков; он был внутренней операцией, произве­денной в индоевропейской системе.

Теоретические последствия такой точки зрения де Соссюр раз­работал в своих лекциях «Cours de linguistique generale» («Курс общей лингвистики»), опубликованных его учениками уже после смерти учителя (в 1916 г.). Здесь мы находим весь фонд его теоре­тических взглядов, вкратце охарактеризованных нами во вступи­тельных словах настоящей статьи. Следует, однако, помнить, что теория де Соссюра в том виде, в каком она выступает в его лек­циях, читанных при разных обстоятельствах и с известными про­межутками времени, не является целиком однородной. Наблюде­ния де Соссюра открывали перед лингвистами совершенно новый путь, и поэтому нечего удивляться, что де Соссюр сам был принуж­ден внутренне бороться с традиционными представлениями; его лекции по общей лингвистике являются скорее выражением его собственной борьбы за достижение твердой точки опоры на откры­той им новой почве, чем окончательным оформлением его послед­них взглядов. В его книге можно найти некоторую несогласован­ность между отдельными утверждениями. Де Соссюр проводит принципиальное разграничение между понятиями формы и суб­станции, между языком (langue) в более узком смысле слова и речью (parole), включающей, между прочим, и письмо, как под­черкивает сам де Соссюр.

Ясно, с другой стороны, что теория де Соссюра, если правиль­но мое изложение этой теории, должна была остаться недоступной для большинства живших в его время и после него лингвистов, воспитанных в совершенно отличной традиции официального язы­коведения. Поэтому они переняли у него в первую очередь те места его книги, где понятие langue выступает не как чистая фор­ма, но где язык понимается как форма в субстанции, а совсем не как нечто от субстанции независимое. Так, учение де Соссюра было, например, использовано или, если позволено так выразить­ся, усвоено пражской фонологической школой, которая понимает фонему как фонетическую абстракцию и, следовательно, резко отличается от того понимания фонемы, какое, по-моему, должен был иметь де Соссюр. Этим-то и объясняется, почему структурный подход к языку в собственном смысле этого слова, т. е. как изуче­ние чистых отношений в языковой схеме независимо от проявле­ния или реализации ее, стал применяться языковедами только в наше время.

Если мне будет позволено высказаться о своей собственной ра­боте, то я со всяческой скромностью, но вместе с тем со всей твер­достью подчеркнул бы, что считаю и всегда буду считать именно такой структурный подход к языку как схеме взаимных соотно­шений своей главной задачей в области науки.

С другой стороны, я считаю нужным подчеркнуть, что не сле­дует отождествлять теорию глоссематики с теорией де Сос­сюра.

Трудно сказать, как в деталях оформлялись концепции де Сос­сюра в его мыслях, а мой собственный теоретический метод на­чал оформляться много лет тому назад, еще до моего знакомства с теорией де Соссюра. Повторное чтение лекций де Соссюра под­твердило многие из моих взглядов, но я, конечно, смотрю на его теорию со своей собственной точки зрения и не хотел бы СЛИШ­КОМ углубляться в свою интерпретацию его теории. Я упомя­нул его здесь, чтобы подчеркнуть, насколько я лично ему обязан.

Структурный метод в языковедении имеет тесную связь с опре­деленным научным направлением, оформившимся совершенно независимо от языковедения и до сих пор не особенно замеченным языковедами, а именно с логической теорией языка, вышедшей иэ математических рассуждений и особенно разработанной Вайтхэ- дом (Whitehead) и Бертраном Расселом (Bertrand Russel), а также венской логистической школой, специально Карнапом (Carnap), в настоящее время профессором Чикагского университета, по­следние работы которого по синтаксису и семантике имеют неоспо­римое значение для лингвистического изучения языка. Некоторый контакт между логистами и лингвистами был недавно создан в Международной Энциклопедии Объединенных наук (International Encyclopedia of Unified Science). В одной из своих более ранних работ профессор Карнап определил понятие структуры совершенно так же, как я попытался сделать это здесь, т. е. как явление чистой формы и чистых соотношений. По профессору Карнапу, каждое научное утверждение должно быть утверждением структурного порядка в указанном значении; по его мнению, каждое научное утверждение должно быть утверждением о соотношениях, не предполагающим знания или описания самих элементов, входящих в соотношения. Мнение Карнапа вполне подтверждает результаты, достигнутые за последние годы языковедением. Ясно, что каждое описание языка должно начинаться с установления соотношений между значимыми в этом отношении единицами, а такое установ­ление соотношений между единицами не будет содержать никаких высказываний о внутренней природе, сущности или субстанции этих единиц. Это должно быть предоставлено фонетическим и се­мантическим наукам, которые со своей стороны предполагают структурный анализ языковой схемы. Но ясно также, что и фоне­тика и семантика как науки будут принуждены пойти по тому же самому пути; утверждения фонетического и семантического поряд­ка со своей стороны также окажутся структурными утверждениями, например физическими утверждениями о звуковых волнах, явля­ющихся частью тех единиц, которые уже заранее были установ­лены путем анализа языковой схемы. И это тоже будет делаться посредством определения соотношений, определения формаль­ного, а не субстанционального; надеюсь, что я не ошибаюсь, го­воря, что физическая теория сама по себе не высказывается никогда о субстанции или материи, кроме как в критическом духе. Мы можем закончить разбор этого вопроса, сказав, что лингвис­тика описывает схему языковых соотношений, не обращая внимания на то, чем являются самые элементы, входящие в эти соотно­шения, в то время как фонетика и семантика стремятся высказать­ся о сущности именно элементов, входящих в соотношения, однако опять-таки с помощью определения соотношений между частями элементов или между частями частей элементов. Это значило бы, выражаясь логистически, что лингвистика является мета-языком первой степени, а фонетика и семантика мета-языком второй сте­пени. Эту мысль я постарался развить в деталях в недавно опуб­ликованной книге^[44], и я поэтому не буду вдаваться глубже в этот предмет. В настоящей статье я только интересуюсь вопросом о языковой схеме.

Я выше указал на некоторые очевидные связи между логисти­ческой теорией языка и лингвистической. Связь эта, к сожалению, позднее оборвалась. Логистическая теория языка была разработа­на без всякого внимания к результатам лингвистики, и совершенно очевидно, что логисты, постоянно высказываясь о языке, до­вольно непростительным образом игнорируют достижения лингви­стического изучения языка. Это имело плачевные последствия для логистической теории языка. Так, например, понятие знака, на которое ссылаются сторонники этой школы, имеет у них зна­чительные недостатки и, несомненно, менее удачно, чем у де Сос­сюра; логисты не понимают, что языковой знак имеет две сторо­ны — сторону содержания и сторону выражения, причем обе эти стороны могут быть предметом чисто структурного анализа. И поэтому логисты не обращают также должного внимания на явлении коммутации, которое следует считать самым основным языковым соотношением, прямым ключом к пониманию языка в лингвистическом значении этого слова.

Если понимать язык как структуру, то уже нельзя доволь­ствоваться определением его с помощью понятий звук и значение, как это постоянно делалось и делается в традиционном языковеде­нии. Де Соссюр ясно понимал, что структурное определение языка должно привести к тому, что структуры, до сих пор не признавав­шиеся традиционным языковедением как языки, будут признаны как таковые и что те языки, которые рассматривались как таковые традиционным языковедением, будут признаны только как раз­новидности языков вообще. Де Соссюр поэтому стремился к тому, чтобы превратить языковедение, или лингвистику, в одну из ряда возможных дисциплин в составе более широкой науки о знаковых системах вообще, которая оказалась бы действительной теорией языка в структурном значении этого слова. Такую более широкую науку он назвал семиологией.

По указанным выше причинам эта сторона теории де Соссюра не произвела впечатления на языковедов, и семиология в дейст­вительности осталась не разработанной с лингвистической точки зрения. Совсем недавно опубликованная книга бельгийского линг­виста Е. Buyssens’a^[45] является первой такой попыткой подойти к семиологии, но именно она только и может рассматриваться как первая попытка в этом направлении.

Языковые структуры, не являющиеся языками в традиционном смысле этого слова, правда, до некоторой степени изучались логис­тами, но по вышеуказанным причинам эти работы не будут в сос­тоянии принести результаты, полезные для лингвистических иссле­дований. С другой стороны, было бы чрезвычайно интересно изучить именно такие структуры с помощью чисто лингвистиче­ского метода первым долгом потому, что такие структуры дали бы нам простые образчики-модели, показывающие элементарную языковую структуру без всех тех осложнений, которые характер­ны для высокоразвитой структуры обыкновенных языков.

В вышеназванной своей работе, вышедшей в 1943 г., я и попы­тался дать такое структурное определение языка, которое имело бы силу для основной структуры каждого языка в обычном смысле этого слова. Впоследствии я проделал глоссематический анализ ряда весьма несложных структур, взятых из повседневного быта и не являющихся, правда, языками в традиционном смысле этого слова, но удовлетворяющих (частью или полностью) моему опре­делению основной языковой структуры. Я подверг следующие пограничные явления теоретическому разбору: во-первых, све­товые сигналы на перекрестках улиц для регулирования движения, имеющиеся в большинстве больших городов и в которых чередова­ние света красного, желтого, зеленого и желтого в плане выра­жения соответствует чередованию понятий «стой», «внимание», «свободный ход», «внимание» в плане содержания; во-вторых, телефонный диск в городах с автоматическим обслуживанием аппаратов; в-третьих, бой башенных часов, отбивающих часы и четверти. Кроме этих случаев, я в своих исследованиях привел ряд еще более простых примеров, как-то: азбука Морзе, стуковая азбука заключенных в тюрьме и обыкновенные стенные часы, бьющие только каждый час. Эти примеры я ближе разобрал в лекциях, недавно читанных мною в Лондонском и в Эдинбургском университетах, не столько забавы ради или по чисто педагогическим соображениям, сколько именно для того, чтобы глубже вникнуть в основную структуру языка и языкоподобных систем; сравнивая их с языком в традиционном смысле слова, я использовал их для того, чтобы пролить свет на пять основных черт, входящих по моему определению в основную структуру каждого языка в тра­диционном смысле слова, а именно:

1. Язык состоит из содержания и выражения.

2. Язык состоит из последовательного ряда (или текста) и сис­темы.

3. Содержание и выражение взаимно связаны в силу комму­тации.

4. Имеются определенные соотношения в тексте и в си­стеме.

5. Соответствие между содержанием и выражением не является прямым соответствием между определенным элементом одного плана и определенным элементом другого, но языковые знаки мо­гут разлагаться на более мелкие компоненты. Такими компонен­тами знаков являются, например, так называемые фонемы, кото­рые я предпочел бы назвать таксемами выражения и которые сами по себе не имеют содержания, но могут слагаться в единицы, име­ющие содержание, например в слова.