ЯЗЫК и РЕЧЬ

1. В эпоху, когда Фердинанд де Соссюр читал свой курс по общему языкознанию, лингвистика занималась исключительно изучением языковых изменений под физиологическим и психоло­гическим углом зрения.

Поэтому, чтобы правильно оценить «Курс общей лингвистики», нужно подходить к нему как к продукту соответствующей эпохи. Только тогда можно объяснить некоторые особенности использо­ванных терминов и понятий. В этих особенностях отражен извест­ный компромисс, необходимый, чтобы сохранить контакт с прош­лым и настоящим, и вместе с тем там отражена реакция автора «Курса» на влияния окружавшей его научной среды^[46].

Сущность учения де Соссюра, выраженная в самой краткой форме,— это различие между языком (langue) и речью (parole). Вся остальная теория логически выводится из этого основного тезиса. Главным образом именно этот тезис и противостоит тради­ционным взглядам. Соссюр, по сути дела, открыл язык как тако­вой; одновременно он показал, что современная ему лингвистика изучала не язык, а речь и тем самым обходила «свой единственно подлинный предмет».

С точки зрения истории науки открытие Соссюра является все­го лишь вторичным открытием, что, однако, нисколько не умень­шает объективной ценности научного подвига Соссюра. Ему пришлось отчетливо сформулировать и утвердить забытый и за­брошенный принцип. Для этого он должен был создать совершенно новую базу. Дело в том, что лингвистика, оставившая в XIX в. изучение языка как такового, глубоко отличалась от той лингвис­тики, которая до того занималась языком. В течение XIX в. были открыты закономерности языковых изменений, изучен физиоло­гический механизм речи и ее различные психологические факторы и т. д. Все это привело к окончательному краху античной грам­матики и сделало невозможным простое возвращение назад.

Соссюр должен был создать теорию языка как такового, в ко­торой нашлось бы соответствующее место для всех новейших от­крытий.

До Соссюра любая лингвистическая проблема формулирова­лась в терминах индивидуального акта говорения. В качестве главной и окончательной цели исследований выдвигались причи­ны языковых изменений; эти причины отыскивались в видоизме­нениях и сдвигах произношения, в стихийных психических ассо­циациях, в действии аналогии. В дососсюровской лингвистике все сводилось в конце концов к поведению индивидуума; речевая деятельность представлялась как сумма индивидуальных актов.

Именно в этом пункте лежит принципиальное расхождение, а также соприкосновение между традиционной точкой зрения и новой теорией. Ф. де Соссюр признает всю важность индивидуаль­ного акта говорения и его решающую роль в языковых изменениях, тем самым перекидывая мостик к традиционным взглядам. Однако одновременно он формулирует существенно отличающийся от них принцип: создание структуральной лингвистики — Gestalt- linguistik, которая должна заменить или по крайней мере допол­нить традиционное языкознание.

Теперь, когда принцип структурности введен в лингвистику, необходимо проделать весьма трудоемкую работу, чтобы вывести из этого принципа все возможные логические следствия. В настоя­щее время эта работа еще далека от своего завершения.

Приступая к этой работе, мы будем руководствоваться следую­щим положением, которое столь удачно сформулировал А. Сеше^[47]: наша цель — это сотрудничество с автором «Курса общей лингвис­тики», чтобы «во-первых, вслед за ним углублять и расширять фундамент лингвистической науки, а во-вторых, продолжать строительство здания, первые и еще несовершенные эскизы кото­рого содержатся в «Курсе».

2. Поскольку структура является, по определению, сетью зави­симостей или функций (понимая это слово в логико-математиче­ском смысле), основная задача структуральной лингвистики состо­ит в изучении функций и их типов. Мы должны выделить такие типы отношений (связей), которые были бы необходимы и доста­точны для описания любой семиологической структуры самым простым и одновременно самым полным образом.

Мы будем различать: 1) двусторонние зависимости, или интер- депенденции,— между такими двумя элементами, каждый из ко­торых предполагает обязательное наличие другого; 2) односторон­ние зависимости, или детерминации,— между такими двумя эле­ментами, один из которых («детерминирующее») предполагает обязательное наличие другого («детерминируемого»), но не наоборот. Кроме того, мы будем различать коммутации и субститу­ции. В пределах одной парадигмы коммутация имеет место между двумя элементами означающего, если их взаимная замена вызы­вает замену соответствующих элементов означаемого, или между двумя такими элементами означаемого, взаимная замена которых влечет за собой взаимную замену соответствующих элементов означающего. Если два члена парадигмы не удовлетворяют ука­занному условию, между ними имеет место субституция. Между вариантами всегда имеет место субституция, между инвариан­тами — коммутация^[49].

Эти исходные понятия позволяют нам приступить к нашей ос­новной проблеме: выяснить, какого рода функция имеет место между языком (langue) и речью (parole). Эта проблема была под­нята недавно в упомянутом выше труде А. Сеше. Мы будем решать ее, оставив в стороне вопрос о разграничении синхронии и диах­ронии и ограничившись только рамками синхронии.

Тщательный анализ понятий покажет, что термины «язык» и «речь», введенные в «Курс общей лингвистики» Соссюра, допуска­ют несколько толкований. Именно отсюда, по нашему мнению, проистекает большинство трудностей.

3. Начнем с языка (langue). Его можно рассматривать:

а) как чистую форму, определяемую независимо от ее социаль­ного осуществления и материальной манифестации;

б) как материальную форму, определяемую в данной социаль* ной реальности, но независимо от деталей манифестации;

в) как совокупность навыков, принятых в данном социальном коллективе и определяемых фактами наблюдаемых манифестаций.

Нужно строго различать эти три подхода. В дальнейшем выяс­нится, насколько полезны и удобны указанные различия.

Мы будем называть:

а) схемой — язык как чистую форму;

б) нормой — язык как материальную форму;

в) узусом — язык как совокупность навыков.

Чтобы освоиться с понятиями, возьмем простой пример: рас­смотрим французское г с точки зрения трех указанных возможно­стей.

а) Прежде всего французское г можно определить: 1) через его принадлежность к категории согласных: сама категория определя­ется как детерминирующая категорию гласных ^[50]; 2) через его при­надлежность к подкатегории согласных, встречающихся как в на­чальной, так и в конечной позиции (ср. r-ue и pa-r-ti-r); 3) через его принадлежность к подкатегории согласных, всегда граничащих с гласными (в начальных группах г стоит на втором месте, но не на первом^[51]; в конечных группах — наоборот^[52]; ср. tr-appe и po­rte); 4) через его способность вступать в коммутацию с другими элементами, которые принадлежат к тем же категориям, что и г (например, /).

Такое определение французского г позволяет выявить его роль во внутреннем механизме языка, рассматриваемого как схема, т. е. в сетке синтагматических и парадигматических отношений. R противопоставляется прочим элементам той же категории функ­ционально — с помощью коммутации. R отличается от прочих элементов не в силу своих собственных конкретных качеств и осо­бенностей, а только в силу того факта, что г не смешивается с дру­гими элементами. Наше определение противопоставляет катего­рию, содержащую г, остальным категориям только с помощью функций, определяющих эти категории К

Таким образом, французское г определяется как чисто оппо- зитивная, релятивная и негативная сущность: определение не приписывает ему никаких позитивных свойств. Оно указывает, что это элемент, способный реализоваться, но ничего не говорит о его реализации. Оно совсем не касается вопроса о его манифес­тации, т. е. для данного определения безразлично, воплотится ли определяемый элемент в звучании или в графике, будет ли он выражен какой-либо фонемой или буквой алфавита (латинского, азбуки Морзе или какого-либо другого), жестом (азбука для глу­хонемых) или сигналом (например, в системах сигнализации флаж­ками).

Если аналогичным образом определить все необходимые эле­менты, их совокупность будет представлять собой французский язык, рассматриваемый как схема. С этой точки зрения француз­ский язык всегда остается идентичен сам себе, независимо от мани­фестации элементов. Кто бы ни пользовался французским язы­ком — глухонемые с помощью жестов, моряки с помощью флаж­ков, телеграфист с помощью азбуки Морзе или просто люди с помощью обычной речи,— с указанной точки зрения этот язык остается самим собой. Если бы даже совершенно изменилось французское произношение, все равно сам французский язык, рассматриваемый как схема, не изменился бы — при условии, что сохраняются различия и сходства, определяющие его элементы.

б) Французское г можно определить и как вибрант, допускаю­щий в качестве факультативного варианта щелевой звук с задней артикуляцией (г roule и г grassaye).

Такое определение французского г позволяет выявить его роль в языке, рассматриваемом как норма. Теперь г отличается от дру­гих элементов того же порядка не просто чисто негативными чер­тами. R определяется как оппозитивная и релятивная сущность, но уже имеющая и позитивные свойства: г как вибрант противопо­ставляется не вибрантам, г (grassaye) как щелевой звук противо­поставляется взрывным и, наконец, г как звук с задней артикуля­цией противопоставляется звукам с передней артикуляцией. Данное определение предполагает определенную звуковую манифеста­цию, обязательно связанную с органами речи. Однако позитивные свойства элемента в этом определении сведены к дифференциаль­ному минимуму: так, в этом определении ничего не говорится о конкретной точке артикуляции.

Если бы французское произношение изменилось, но в пределах, предписанных данным определением, французский язык, рассмат­риваемый как норма, не изменился бы.

При таком понимании термина «язык» оказалось бы столько французских языков, сколько есть различных манифестаций, приводящих к различным определениям: устный французский, письменный французский в латинском алфавите, французский в азбуке Морзе и т.

в) Французское г можно определить, наконец, как альвеоляр­ный раскатистый плавный вибрант или как щелевой увулярный плавный.

Это определение включает все позитивные свойства г в обыч­ном французском произношении и представляет, таким образом, элемент языка, рассматриваемого как узус. Оно не является ни оппозитивным, ни релятивным, ни негативным, а просто перечис­ляет все позитивные свойства, характерные для данного узуса. На этом оно и останавливается, оставив открытым вопрос о воз­можности варьировать произношение в пределах, указанных опре­делением. Однако если произношение варьируется именно в этих пределах, язык, рассматриваемый как узус, остается тем же самым. С другой стороны, всякое изменение данного определения приво­дит к изменению языка: французский язык превратился бы в дру­гой язык, если бы г превратилось в ретрофлексный фарингальный свистящий.

4. Легко заметить, что из трех возможных толкований термина «язык» больше всего приближается к обычному употреблению слова первое толкование (язык как схема). В повседневной жизни «нормальный» французский, французский в виде телеграфного кода и французский в азбуке глухонемых считаются безусловно одним и тем же французским языком. Поэтому, если мы хотим, чтобы в нашем определении отражались основные моменты значе­ния, приписываемого слову «язык» в повседневной практике, мы должны выбрать первое толкование.

По-видимому, именно это толкование термина «язык» предлага­ется в основном в «Курсе общей лингвистики». Только такое тол­кование позволяет лишить язык всякого материального характера (например, звукового) и дает возможность отделять существенное от второстепенного. Только такое толкование оправдывает знаме­нитое сравнение с шахматами, где материальное воплощение фигур не имеет никакого значения, поскольку все определяется их числом и взаимным расположением. Только при таком толковании допус­тима аналогия между языковой величиной и серебряной монетой, которая может обмениваться на монету из другого металла, на банкноту, на ценные бумаги, на чек. Наконец, это толкование стоит за основным тезисом Соссюра: язык есть форма, а не субстанция. Можно добавить, что это толкование стоит за всей работой «Иссле­дование о первоначальной системе гласных в индоевропейских язы­ках», где вся система индоевропейского языка рассматривается как чистая схема, состоящая из элементов (автор назвал их «фо­немами» за неимением более подходящего термина), которые опре­деляются только своими внутренними взаимными функциями ⁴.

Эта концепция языка была принята и развита А. Сеше, который правильно указывал в своей работе 1908 г., что язык можно пред­ставлять себе в виде алгебраической записи или геометрических изображений и что можно изображать элементы языка любым произвольным образом, лишь бы сохранялась их индивидуаль­ность, но не их материальный характер.

С другой стороны, идея схемы, отчетливо преобладающая в соссюровском понимании языка, не является единственным пони­манием. «Акустический образ», о котором идет речь в нескольких местах «Курса»,— это, очевидно, психическое отражение матери­ального факта; таким образом, язык связывается со звуковой материей и начинает рассматриваться как норма.

В других местах говорится, что язык — это совокупность язы­ковых навыков; здесь слово «язык» понимается как узус^[53].

Подводя итог, мы приходим к выводу, что единственное опре­деление, которое подходит всюду, это определение языка как зна­ковой системы. Данное общее определение допускает различные оттенки; Соссюр, вероятно, осознавал это ^[54], но по тем или иным причинам на этом вопросе он специально не остановился.

5. Различия, введенные в § 3, позволяют нам осветить вопрос о возможных отношениях между языком и речью в соссюровском смысле. Определить сразу все эти отношения не удается; язык- схема, язык-норма и язык-узус ведут себя неодинаково по отно­шению к речи, которая является индивидуальным актом.

1) Норма детерминирует (т. е. предполагает) узус и акт речи, но не наоборот. Это, как нам кажется, было показано А. Сеше: акт речи и узус логически и практически предшествуют норме; норма рождается из узуса и акта речи, но не наоборот. Непроиз­вольный возглас — это акт без нормы; однако этот акт происходит в силу определенного узуса (наша психофизиологическая при­рода обусловливает некоторый узус — те или иные рефлексы и реакции; но за этим узусом не обязана стоять система оппозитив- ных и релятивных элементов, из которой можно вывести норму). Таким образом, тезис Сеше оправдывается тогда и только тогда, когда язык рассматривается как норма.

2) Между узусом и актом речи имеет место интердепенденция: каждый из них предполагает обязательное наличие другого. Там, где Соссюр говорит о взаимной зависимости языка и речи, он имеет в виду «языковые навыки». Проведя различие между нормой и узусом, мы устранили кажущееся противоречие между высказы­ваниями «Курса» и точкой зрения, которую выдвинул А. Сеше: Diuersi respectus tollunt omnem contradictionem. (Различные под­ходы устраняют всякое противоречие.)

3) Схема детерминируется (т. е. предполагается) актом речи, узусом и нормой, но не наоборот. Чтобы понять это, надо обра­титься к теории значимостей, выдвинутой Соссюром. Эта теория тесно связана с концепцией языка как схемы и заслуживает самого пристального изучения.

При поверхностном рассмотрении возникает соблазн непосред­ственно сопоставить лингвистическую «значимость» (valeur linguis­tique) со «значением» (в логико-математическом смысле этого слова; valeur logico-mathematique): как 4 — это возможное значение вели­чины а, так звуки и значения (смысл) — это возможные «значения» неких форм; формы являются тогда переменными, а материальные факты — константами. Однако более правильным является другое сравнение — лингвистические «значимости» гораздо ближе к цен­ностям (меновым стоимостям) экономических наук (valeur d’echan- ge des sciences economique).

С этой точки зрения значением (значимостью, ценностью, valeur) и константой является форма, а переменные заключены в субстанции; этим субстанциальным переменным могут припи­сываться различные значения, в зависимости от обстоятельств.Так, монета или банкнота могут изменить свою стоимость (valeur) точно так же, как меняют свою значимость звук или единица смысла; при этом фактически изменяется интерпретация единиц по отноше­нию к различным схемам.

Однако сравнение с меновой стоимостью политэкономии имеет слабую точку, что отмечал уже сам Соссюр: меновая стоимость определяется тем, что она равна некоторому количеству какого- либо товара; таким образом, меновая стоимость основана на мате­риальном факторе, тогда как для лингвистической значимости мате­риальный фактор роли не играет. Экономическая стоимость являет­ся двусторонним элементом: она играет роль постоянной по отно­шению к конкретным денежным единицам и одновременно — роль переменной по отношению к фиксированному количеству товара, которое служит эталоном. В лингвистике же этому эталону ничто не соответствует. Именно поэтому в качестве самой близкой анало­гии языку Соссюр выбрал шахматы, а не экономические понятия. Язык-схема в конечном счете это игра и больше ничего. Впрочем, когда в различных странах вместо металлического денежного эталона был принят бумажный эталон, в экономическом мире сложи­лась ситуация, более похожая на структуру игры или грамматики. Однако самым точным и простым остается сравнение языка- схемы с игрой.

С другой стороны, именно понятие значимости (стоимости, va­leur), как в игре, так и в грамматике, заимствованное у экономиче­ских наук, позволяет разобраться в различных функциях, связы­вающих схему с другими ярусами языка. Как монета является таковой в силу стоимости, но не наоборот, так и звук и значение обусловлены чистой формой, но не наоборот. Здесь, как и повсюду, переменная детерминирует постоянную, но не наоборот. В любой семиологической системе схема является постоянной, т. е. детерми­нируемым членом; по отношению к схеме норма, узус и акт речи суть переменные, т. е. детерминирующие члены.

Используя введенные раньше определения, мы строим следую­щую таблицу:

-*• схема

норма

/ ------------------

узус-*+-акт речи _

(где означает интердепенденцию, а -*■ детерминацию; посто­янная •«-> постоянная, переменная постоянная, постоянная

переменная).

6. Схема, норма, узус и акт речи не лежат в одной плоскости. Это видно хотя бы из рассмотрения функций, связывающих эти факторы. Схема, норма, узус и акт речи разделяются определен­ными границами, которые нам предстоит выявить и описать.

В соответствии с «Курсом» Соссюра главной и решающей грани­цей является граница между языком и речью. До сих пор мы со­знательно избегали оба эти термина; теперь мы введем их и будем рассматривать их проекции на полученную нами картину (соот­ношение четырех описанных выше понятий). Начать удобнее с речи.

По учению Соссюра, речь отличается от языка тремя свойствами: 1) речь — это реализация, а не установление; 2) речь индивиду­альна, а не социальна; 3) речь свободна, а не фиксирована.

Все эти три свойства являются взаимно независимыми: реализа­ция может не быть ни индивидуальной, ни свободной; индивиду­альные явления могут не быть ни реализацией, ни свободными; то, что свободно, не обязательно является индивидуальным, и т. д.

Таким образом, все три свойства необходимы для определения и ни одно из них не может быть устранено.

Оказывается, что понятие речи столь же сложно, как и по­нятие языка. Попытаемся подвергнуть понятие речи анализу ана­логично тому, как это было сделано для языка. Для этого мы должны выяснить, что получится, если в определении речи мы отбросим какие-либо два свойства и оставим только одно. Нам будет достаточно рассмотреть одно из трех возможных упрощений определения: мы возьмем речь как реализацию, абстрагируясь от различий между индивидуальным и социальным, между свободным и фиксированным.

Тогда схема оказывается установлением, а все остальное — реализацией.

Перед научной дисциплиной, изучающей реализацию схемы, встали бы две следующие задачи, отчетливо сформулированные в «Курсе» Соссюра: 1) описать комбинации, с помощью которых го­ворящие используют код схемы; 2) описать психофизический меха­низм, позволяющий осуществлять эти комбинации.

С общесемиологической точки зрения Соссюр прав, относя пси­хофизический механизм к речи и определяя «фонологию» как дис­циплину, связанную только с речью. Именно здесь и проходит ос­новная граница — между чистой формой и субстанцией, между мысленным и материальным. Иными словами, теория установле­ния — это теория схемы, а теория реализации включает в себя всю теорию субстанции и имеет в качестве объекта норму, узус и акт речи. Норма, узус и акт речи тесно связаны и составляют по сути дела один объект: узус, по отношению к которому норма является абстракцией, а акт речи — конкретизацией. Именно узус высту­пает в качестве подлинного объекта теории реализации; норма — это искусственное построение, а акт речи — преходящий факт.

Реализация схемы обязательно является узусом: коллективным и индивидуальным. Мы не знаем, как возможно с этой точки сохра­нить и отдельно исследовать различие между социальным и инди­видуальным. Речь в целом может рассматриваться как факт языка, акт речи — как факт индивидуального узуса, а индивидуальный узус — как факт коллективного узуса; бесполезно рассматривать их иначе. Могут возразить, что при таком подходе смазывается сво­бодный и непроизвольный характер акта, а также его творческая роль. Но это не так: ведь узус — это множество возможностей, из которых в момент акта речи совершается свободный выбор. Описы­вая узус, надо всегда учитывать пределы, в которых допускаются колебания и отклонения; если эти пределы зафиксированы точно, в актах речи не имеет места выход за них. Если это произойдет, описание узуса надо перестроить. Таким образом, из определения следует, что в акте речи не может содержаться ничего, что не было бы предусмотрено узусом.

Что касается нормы, то это фикция, и притом единственная фикция среди интересующих нас понятий. Узус вместе с актом речи и схема отражают реальности. Норма же представляет собой абстракцию, искусственно полученную из узуса. Строго говоря, она приводит к ненужным усложнениям, и без нее можно обойтись. Норма означает подстановку понятий под факты, наблюдаемые в узусе; но современная логика показала, к каким опасностям при­водит гипостазирование понятий и попытки строить из них реаль­ности. По нашему мнению, некоторые течения современной лингви­стики напрасно прибегают к реализму, плохо обоснованному с точки зрения теории познания; лучше было бы вернуться к номи­нализму. Реализм не упрощает, а усложняет вещи, не расширяя сколько-нибудь существенно наших знаний. Лингвист, изучающий соотношения между именем и вещью, должен особо стремиться к тому, чтобы имя и вещь не смешивались.

Выполненный анализ показал, как нам кажется, что есть цен­ного и поистине нового в соссюровском определении языка (lan­gue): это то, что мы назвали схемой. Этот результат приводит нас к мысли считать различие между схемой и узусом ^[55] основным семио- логическим подразделением. Думается, что это подразделение могло бы заменить противопоставление языка и речи, которое, по нашему мнению, является лишь первым приближением, истори­чески очень важным, но теоретически еще несовершенным.