СТРУКТУРНАЯ МОДЕЛЬ ЯЗЫКА[8]

1. Все еще существуют теоретики, которые одним махом пыта­ются определить понятие «язык» обычным способом — per genus proximum et differentiam specificam ². Напротив того, совре­менные логики осознали безнадежность таких попыток и поступают иным образом.

В первом случае я определяю структуру законченного обра­зования, во втором случае — структуру речевой деятельности. И мои анализы будут так же мало совпадать, как если бы я, например, последовательно расчленял друг от друга сначала образование «молоток», а затем деятельность «удар». Если я в молотке различаю рукоятку и сам молоток, а в ударе две фазы — размах и сам удар, то в обоих случаях все в порядке. Предполо­жим далее, что орудующему молотком мы предоставляем свободу браться иногда за молоток, а ударять рукояткой,— это тоже будет в порядке, и никакой педагог-мастер не станет отговаривать ученика от этого.

Столь же проста в своей основе неразрешимая «загадка» по­нятия предложения. Существует много возможностей так офор­мить речевой поток и настолько однозначно включить в контекст поля, что мы, интерпретируя его, сможем сказать — это «пред­ложение».

Различие речевой деятельности и языкового образования дает уже многое. Если принять еще и другую точку зрения, в соответ­ствии с которой в совокупности понятий языкознания имеются предметы разной ступени абстрактности и формализации, то тем самым делается следующий шаг в сторону прояснения суще­ствующего положения. Я фиксировал все это в схеме четырех полей (аксиома С «Теории языка») и здесь больше не буду ка­саться этого.

2. Напротив того, вопрос о функциях и строении языка будет еще раз подвергнут обсуждению. Модель органона языка изоб­ражает на схеме функции, а структурная модель языка призвана сделать наглядным строение. Функции и строение чего? Не случай­но оказываются вынужденными устанавливать основные функции языка на основе обычной ситуации, когда некто говорит другому о чем-либо. Такова была схема мышления уже в платоновском «Кратиле» ⁴, и кто в этом пункте хочет отойти от Платона, должен привести доказательства того, что он нашел другой путь, обна­руживающий столь же полно или еще полнее все богатство чув­ственных отношений в языке. Отсюда начинаются мои возражения Диогену в его бочке, Лейбницу, Гуссерлю и Демпе. Лишенная окон монада ^[9]— великое и импонирующее сооружение, не ясно только одно: случалось ли во всей истории западной мысли, чтобы когда-либо в область социального вступало обиталище монад без чуда предустановленной гармонии.

Демпе выступает против этого и отвлекает внимание языко­ведов на «образующую язык потребность» в функции наименова­ния. Он относится к тем логикам, которые верят в старые методы и надеются постигнуть «образующую язык потребность» одним ударом. И он настолько привязался к этой идее, что вообще не допускает других возможностей. Поэтому его реферат о моей аксиоматике начинается предложением: «Аксиома А обнажает костяк человеческого языка» и далее: «Особое выделение знакового характера языка в аксиоме В обусловливается для Бюлера по­требностью в обеспечении единого характера его трем чувственным и знаковым измерениям». О нет, дело, конечно, обстоит иначе. Просто модель органона языка могла бы быть неправильной, если бы структурная модель в аксиомах В и D была правильной, и наоборот. Подобного рода независимость всячески стимулируется в наиболее точной и наиболее развитой аксиоматике, которую только знает наука, и именно в математической аксиоматике. В ней ни одна из аксиом, принадлежащих к одной системе, не может быть предпосылкой или следствием другой. Этот пример еще раз свидетельствует о различии веры в единство и множество в вопросах теории языка.

На пользу модели органона может послужить еще одно указа­ние, которое я хочу привести. Следует ли и должна ли вообще теория языка полагаться на анализ социальной речевой ситуации? Я предлагаю обратить внимание на тот факт, что в каждом челове­ческом языке существует поле указания и соответственно имеются слова, обслуживающие это поле, слова-указатели. Имеются в виду как слова — указатели положения (hier, da, dort — здесь_; тут, там), так и слова — указатели участия (ich, du, er — я, ты, он).

Если это признается, то тогда «выражение» и «обращение» должны будут также заслужить прощение у чистого логика, нацеливающегося на открытие «образующей язык потребности». Но таковых существует не одна, а несколько; и императив и оп­татив в составе форм многих языков с полным правом требуют адекватного понимания со стороны теоретиков языка. Точно так же, как и мир форм предложения, среди которых на равных правах рядом с повествовательным предложением стоит прика­зание и восклицание. Демпе это должно быть так же хорошо известно, как и другим специалистам; я полагаю, что остальная часть различий во взглядах, разделяющих нас, проистекает из его веры в единство в отношении определений.

3. Положение о знаковой природе языка защищает от всяче­ских промахов и блужданий. То, что по воздуху передается от рта говорящего к уху слушающего, есть не Ousia^[12], а звуковые волны со знаковой функцией для психофизической системы участника речевого акта.

К области знакового, а также символического из всего того, что мы находим в жизненном пределе человека, относится гораздо большее, чем только языковые явления. Даже если мы ограни­чимся лишь звуковыми образованиями, эта область значительней по своему объему, так как включает все акустические коммуни­кативные сигналы. Боюсь, картина структуры языка, набро­санная Демпе, не сможет избежать упрека, что она слишком широка по своему объему. Столбовой дороги к «формуле сущности» нет; структурная модель должна включать все почерпнутые из обычной эмпирической деятельности языковедов атрибуты че­ловеческого языка в единственном числе. Эта модель должна быть схемой, которая отводит почетное место в центре слову и предложению человеческого языка. Тогда слева от этих двух почетных мест расположится фонема как вспомогательный знак, а справа — более высокое единство сложноподчиненного пред­ложения. Еще раз: фонема, слово, предложение, сложноподчи­ненное предложение; эти элементы должны наличествовать в структурной модели языка и быть правильно «настроены» друг на друга. Меньшего, чем это, было бы недостаточно; это была бы, грубо говоря, халтура, а не структурная модель языка.

Каждое из этих образований последовательно должно быть подвергнуто тщательному анализу и обсуждению со специали­стами. Фонологи, например, достигли действительно решающих успехов, и вспомогательный принцип о знаковой природе языка блестяще оправдал себя в их области. Именем фонемы названы ведь звуковые знаки, образующие звуковой облик слова. Тот факт, что в каждом языке имеется ограниченное количество таких звуковых знаков и что они составляют внутреннюю систему, относится к важнейшим выводам, которыми мы обязаны языко­знанию нашего времени.

Я повторяю: можно представить, что фонемы отсутствуют. Подобное говорили о сложноподчиненных предложениях все те, кто соглашался с Кречмером, устанавливающим: «Решающее для истории сложноподчиненного предложения и восходящее, впрочем, к Аделунгу положение заключается в том, что перво­начально существовало лишь простое предложение и гипотакси- ческие синтаксические отношения развились из паратаксических». Если это так, то новые языки в структурном отношении более богаты; я заимствую образное определение греческих грамма­тиков и говорю: связь предложений повсюду оснащена как бы суставными сочленениями. Все устроено так, что между двумя следующими друг за другом предложениями находится разрыв поля: кончается одно символическое поле и начинается другое. Вывод от противоположного: где нет разрыва поля, там не может начинаться новое предложение. Если такой разрыв поля пере­крывается сочленными словами или иным способом, паратакси- чески или гипотаксически возникает сложноподчиненное предло­жение. Может ли такой чрезвычайно важный и конструктивный фактор отсутствовать в структурной модели языка? Конечно, нет, если стремится к удовлетворительной модели. И опять-таки этот последний структурный фактор согласуется с принципом о знаковой природе языка. Ведь если обратиться к тому, что в области сложноподчиненного предложения было чревато наи­более важными последствиями, то мы в первую очередь должны назвать возникновение относительных местоимений со всем тем, что из этого вытекает. А возникновение относительных местоиме­ний означает, что древние слова-указатели используются ана­форически; в символическом поле следующих друг за другом предложений делается указание назад или вперед на уже упо­мянутое или же предстоящее быть упомянутым и тем самым осу­ществляется сочленен не п редл ожен и я.

Конечно, существуют и другие типы связи предложения. Кто признает совершенно иной, реконструированный Кречмером тип, тот вынужден признать в качестве автохтонных видов предложе­ния наряду с повествовательным предложением также и волеизъяв­ляющие и восклицательные, так как, по Кречмеру, говорящий дважды применяется и однажды повествует, а другой раз выра­жает желание или восклицает. Здесь, следовательно, имеется в виду модель органона языка, в которой систематически про­являются эти три возможности. Кроме того, существует еще тип сложноподчиненного предложения Пауля; кто обратится к теоре­тическому анализу этого третьего типа, столкнется с удобным способом расширения предложения, встречающимся, по-видимому, повсюду в языках земного шара.

4. Теперь краткое разъяснение о двуединстве слова и предло­жения. Никому из языковедов не придет в голову, что возможны предложения без слов, хотя это звучит не более парадоксально, чем предположение о существовании слов без предложения. В действительности слово и предложение — два коррелятивных фактора в построении речи. На вопрос, что такое слово, удовле­творительно может ответить только тот, кто держит в уме пред­ложение, когда он произносит данное слово, и обратно. Не при­ходится возражать, когда о слове первым произносит суждение теоретик из школы Гуссерля *и преподносит нам краткие и меткие определения простых и сложных слов, почерпнутые из «Логи­ческих исследований». При этом должно полностью замереть благоговейное удивление относительно «образующей язык потреб­ности». Ибо шагом по направлению к человеческому является уже то, что звуки подчинены вещам, процессам, качествам, отно­шениям в пределах языка. Но тогда, когда надлежащим образом окончится это вызванное своеобразием человека удивление, тогда на сцену выступят данные эмпириков о пестром многообразии слов. И если теории не хотят потерпеть кораблекрушения — будь это в центральных или периферийных областях языка,— то очень рекомендуется держаться поближе к поучениям эмпириков. Ведь и hier, jetzt, ich (здесь, теперь, я) также слова, а на границе языкового существуют еще так называемые междометия.

Только тот, кто внутренне склонился к учению о поле указания языка, может полностью постигнуть функции слов-указателей. И только тот, кто для сравнения привлечет всю совокупность звуковых выражений в жизни животных и человеческих дете­нышей, сможет сказать что-либо разъясняющее о «промежуточных» частицах речи (междометиях). Формально говоря, также и понятие слова нельзя подвергнуть определению per genus proximum и одной-единственной differentia specifica, его надо многосторонне обсудить. Почему здесь не использовать достижения фонологии и не провести различие между фонематически оформившимися и фонематически неоформившимися звуковыми образованиями? Опыт учит, что в человеческом общении существуют лишенные значения звуки среди «неартикулированных» звуков. Лишенные смысла, но тем не менее фиксируемые в письме слоги являются, конечно, искусственными продуктами, но зато другие, вроде «гм» или откашливания вместо ответа, нередко говорят больше, чем целые предложения, и охотно используются на сцене. Для того, кто намеревается построить последовательное, ступенчато­образное сооружение признаков, это готовит немало трудностей в отношении понятия слова. Ведь он вынужден будет отбросить лишенные смысла слоги в силу первого признака и наделенные значением, но фонематически не оформившиеся звуки в силу второго признака.

Но на этом мы еще не кончаем с понятием слова; необходимо присоединить еще третий признак. Слово должно быть звуковым символом, способным включиться в поле. Мейе говорит, что оно должно обладать грамматической применимостью, и выражает точно ту же мысль. Я кончаю на этом и, не занимаясь выяснением, посредством чего слово оказывается способным включаться в поле (предложение), обращаюсь к общему понятию поля в языке.

5. Понятие «поле» составляет обязательный компонент совре­менной психологии; я рекомендовал его лингвистам и уверен, что оно постепенно заменит заношенный реквизит в языковед­ческих сокровищницах понятий. И в первую очередь аристотелев­ское понятие формы. Уже давно чувствовалась потребность изба­виться от этого набальзамированного трупа и заполучить вместо него что-либо живое. Слово «форма» так же часто являлось еще современникам Вундта, как и говорящим по-немецки вспомога­тельный глагол sein (быть); неутомимый Антон Марти заполнил больше сотни страниц своей «Всеобщей грамматики» доказатель­ствами протееобразного изменения значения понятия формы в лингвистических работах Вундта. Должно ли сохраняться такое положение вечно?

Остроумная логистика нашего времени знает и с лучшим успехом применяет в своей области «понятие структуры»; на простом латинском предложении, вроде Caius amavit Camillam, можно без труда осуществить отвлечение, позволяющее познать структурные качества в логистическом смысле. Я пишу -us, -avit, -аш и знаю, что опущенные части можно заполнить другими словами соответствующих классов. Тем самым сказано самое существенное; расширения за счет различных рядов склонения и спряжения в латинском понятны сами по себе. Можно также исходить из видов слов и использовать в качестве точки опоры старое понятие коннотации *, чтобы достичь тех же конечных результатов. Например, прилагательное albus подвергает кон­нотации носителя качества, активный глагол amare подвергает коннотации два лица (кто? кого?), которые подлежат названию. Последний (или первый) вопрос при теоретическом истолковании таких комплексов отношений (структур) является мировоззрен­ческим вопросом в первичном смысле этого слова. Широкое распространение активных глаголов свидетельствует, например, о склонности к толкованию вещественного по образцу человече­ского акта или (если говорить шире и осторожней) человеческого и животного действия (actio). Ведь в данном случае вещественно ощущается прототип субъективно-объективных отношений, под­вергнувшихся коннотации в активном глаголе.

Последнее подобно анализу внутренней сущности. Если мы обратимся к такому само собой разумеющемуся для языковеда вопросу, как способ проявления этой внутренней сущности, то возникает понятие поля. Какое-либо поле в широком смысле этого слова всегда наличествует; соотношение с ним имеется всегда, когда рождается речевой звук и когда он, наделенный значением, вступает в мир. В иных случаях оно находится в кон­тексте определенного действия и в качестве эмпрактического выражения требует истолкования на основании местоположения в осмысленном поведении посылающего его (говорящего). Или же знак оказывается хотя и полностью изолированным от подобного жизненного опыта, но зато прикрепленным к какой-либо вещи, подобно наименованию памятника, и т. д. Здесь допустима такая симфиза ^х. Или (еще по-другому): отдельный знак находит опору и смыслонаполнен не в структурном образовании с себе подоб­ными. В этом случае физическое окружение, в котором он всегда выступает, отходит на задний план и становится несущественным, точно так же как это имеет место с поверхностью бумаги, когда мы читаем книгу. Так же исчезает и жизненный опыт производи­теля знака, в котором этот последний занимает определенное место; он становится неузнаваем, например, тогда, когда знак производится печатной машиной типографии. Но зато всячески поддерживается и сохраняется синсемантическая опора знака; он толкуется и отлично понимается на основе контекста. В край­них случаях с пн семантические факторы являются его единствен­ным релевантным полем.

Язык (la langue в единственном числе) располагает целой сокровищницей средств выражения и уточнения символического поля. Очень нетрудно систематизировать их по классам. Тот же язык (la langue в единственном числе) располагает также и сред­ствами осуществления указания. Тогда, когда demonstratio ad oculos ^[13] оказывается исключенным, как это имеет место при каж­дом рассказе (повествовании об отсутствующем), активно дей­ствует воображение и воздействует на внутреннее зрение и слух воспринимающего (слушающего) таким образом, что посредством воспоминания, фантазии способствует его видению и слышанию. Поле указания, систему координат с origo^[14]: hier, jetzt, ich (здесь, теперь, я) каждый приносит с собой, оно неотчуждаемо для каждого бодрствующего человека, который «в себе». Дело идет только о том, что он в своем представлении отсутствующее может включить в свое действительное hier, jetzt, ich или что он с ука­занной смещенной схемой порядков может почувствовать, куда направляет его говорящий.

В этом заключается мое учение о двух полях, освобожденное от всего ненужного. Я уверен, что понятие поля в будущем станет для языковедов столь же необходимым, как и для нас, психологов. Что же касается слова «форма», то пусть его и дальше живет в потускневшем и уже более не специальном аристотелевском смысле «класса», «группы» и употребляется тогда, когда появляется; необходимость ad hoc и последовательно противопоставлять два компонента, как форму и содержание.

6. Подведем итоги: «образующих язык потребностей» суще­ствует больше, чем одна. Еще ни один теоретик не находил пути к логическому построению символического поля на основе «обра­зующей язык потребности» в функции называния или (скажем мы) одной только символической функции. Он и не найдет такого пути, так как можно доказать существование способных к функ­ционированию символических образований, лишенных какой- либо синсемантики; я разумею при этом морскую сигнализацию^ флажками, привлекавшуюся уже мною для сравнения, или изучение так называемых однословных предложений в жизни детей. Убедительным, наоборот, представляется возникновение* языка из полеобразования под влиянием требований, которые его потребитель ставит перед ним, когда все новые и новые пред­меты он намеревается уловить и фиксировать посредством огра­ниченного количества называющих и указывающих знаков. Убедительно также толкование фонем как совокупности знаков и средств связи предложений. Но логически получить эти явления нельзя, они должны быть отвлечены от языка, каков он есть. Поэтому структурная модель действительного языка должна быть, синтетическая, а не аналитическая. Во всяком случае ни одному абстрактному теоретику до сегодняшнего дня не удалось дать такого построения, из которого могли бы извлечь какую-либо пользу или практические выводы знатоки бесконечно сложного строя действительного языка. Это относится и к идее (ценной в других отношениях) «априорной» грамматики в духе «Логиче­ских исследований» Гуссерля; это относится также и к опытам Демпе, которые, кстати говоря, сам заслуженный автор в другом месте своей статьи ограничивает монологичной речью. При этом следует иметь в виду, что монолог представляет редуцированную' речевую ситуацию, а из более бедной (по своим отношениям)^ схемы логически нельзя вывести более богатую, скорее наоборот: из более богатой надо выводить более бедную.