Методы изучения истории языка
§9. Каким путем мы можем узнавать прошлое языка? Факты живого языка могут наблюдаться в живой речи, но как наблюдать ту речь, которая произнесена уже давно и которой мы не слыхали? Хорошо, если она была записана, но и в таком случае записи далеко не достаточны для суждения о языке записанной речи, тем более, что речь обыкновенно записывается не с целью передать особенности языка, а для передачи той мысли, которая является содержанием речи.
Кроме того, мы знаем, что язык живет независимо от того, существует ли на нем письменность или нет; почти каждый народ переживал такую эпоху, когда письменности вовсе не было. Когда она является, ею пользуются только немногие люди; долгое время огромное большинство народа остается безграмотным, да и грамотным людям часто ли приходится пользоваться письмом для передачи своих мыслей? Таким образом, жизнь языка в значительной степени идет помимо письма. Поэтому история языка хотя и пользуется для суждения о прошлом языка старыми записями речи, так называемыми письменными памятниками языка, но не довольствуется этим, а прибегает и к другим способам восстановления прошлых эпох в жизни языка. Такими способами являются: 1) изучение фактов живого языка безотносительно к диалектическим различиям, существующим в языке, 2) сравнительное изучение живых говоров языка, 3) сравнение изучаемого языка с родственными ему языками, 4) сравнение изучаемого языка с соседними, хотя бы и неродственными, языками и с языками тех народов, которые раньше приходили в соприкосновение с народом, говорящим на изучаемом языке.1. §10. Всякий живой язык в современном его состоянии хранит факты, унаследованные им от разных эпох его жизни, и мы иногда имеем возможность выделить факты более ранние от более новых. Приведу примеры.
Если мы обратим внимание на чередование звуков е и о в родственных словах, как, например, ток и течь, возит и везть, весёлый и веселье, жёны и женин и т.
п., то мы заметим, что слова, в которых при таком чередовании является о после твердых согласных, менее родственны друг с другом, чем слова, в которых чередуются е и о после мягких или шипящих, и таких слов вообще немного; после же мягких и шипящих такое чередование очень часто, причем является в ряде живых образований: в различных формах одного и того же глагола: пёк—печь, вёз — везть, лёг — лечь, нёс — несть, в существительных и образованных от них прилагательных: сёла — сельский, вёсну — вешний, жёны — женин, сёстры — сестрин, в прилагательных и образованных от них существительных: весёлый — веселье, учёный —ученье, солёный — соленье, тёмный—темень, чёрный—чернь, пёстрый —пестрядь, в поло-жительной и сравнительной степенях прилагательных: тяжёлый — тя- желе, лёгкий — легче и т. д. Ясно, что первое чередование — е и о после твердых нешипящих — старше, чем второе — после мягких и шипящих. То обстоятельство, что шипящие в этом случае составляют одну группу с мягкими согласными, а не с остальными твердыми, легко приводит к предположению, что шипящие некогда и по своему произношению стояли ближе к тем согласным, которые теперь являются мягкими. Это предположение поддерживается и тем фактом, что в со-временном великорусском языке вообще звук е может быть только после мягких и шипящих согласных (а также, в известных случаях, после ц), но не после остальных твердых согласных . Рассматривая далее случаи чередования е и о после мягких и шипящих, мы замечаем, что в большинстве случаев такого чередования о является перед твердыми, но не перед ц, а е перед мягкими и перед ц. Это наблюдение позволяет нам поставить такие вопросы: 1) не было ли и ц прежде мягким, или, выражаясь осторожнее, не стояло ли ближе к тем согласным, которые теперь являются мягкими (ср. и тот факт, что после ц может быть звук е, который не встречается после других твердых нешипящих согласных); 2) не вызывалось ли чередование е и о после мягких и шипящих тем, что в одних случаях дальше следовали твердые согласные, в других мягкие? При положительном ответе на последний вопрос остаются необъясненными такие случаи, где сохраняется е перед твердой или о после мягких перед мягкой. Случаи первого рода по большей части могут быть объяснены только при сравнении нашего говора с другими говорами русского языка; что касается случаев второго рода, то нетрудно заметить, что слова, в которых отсутствует чередование е и о после мягких и шипящих, стоят еще ближе грамматически друг к другу, чем слова с таким чередованием: дат.-местн. берёзе ближе к имен. ед. берёза, родит. ед. берёзы, чем к слову березник и т. д., а потому можно предположить, что чередование е и о после мягких и шипящих — результат звукового закона, действовавшего в русском языке раньше того времени, как появились такие формы, как берёзе, мёде, трущобе и т. п. Другой случай: существительное путь по своему склонению отличается от всех остальных существительных русского языка. Оно не могло бы стоять особняком, если бы раньше не было особой группы имен, склонявшихся так же. Таким образом, мы должны предположить, что некогда в русском языке существовали имена, склонявшиеся так же, как и путь, но потом это склонение почему-то было утрачено, и единственным представителем этого склонения осталось существительное путь.2. §11. Из сравнения между собой живых наречий и говоров языка мы узнаём о фактах, предшествовавших выделению одних говоров и возникших после слияния других говоров, о влиянии одних говоров на другие и т. д. Так как образование говоров русского языка началось еще в доисторическую эпоху и продолжается до сих пор, а особенности говоров, возникших в древнейшие эпохи языка, частью сохранились до сих пор или отразились на особенностях нынешних говоров, то путем сравнения живых говоров мы получаем возможность судить о явлениях разных эпох в истории русского языка. Приведу примеры того, каким образом сравнение живых говоров языка между собой помогает судить о прошлом языка. Среди современных великорусских говоров в одних (главным образом южно-великорусских) существует два различных звука — ц и ч, в других (значительной части севернове- ликорусских) этим звукам соответствует один звук — ц или ч.
Так как оба звука в тех говорах, где они различаются, могут являться при совершенно одинаковых звуковых условиях и так как в значении и употреблении слов с одним из этих звуков нельзя указать ничего общего, что противополагало бы их словам с другим звуком, то представляется маловероятным предположение, что в том говоре, который был общим предком северновеликорусских и южновеликорусских говоров, этим двум звукам соответствовал один звук и что таким образом север- новеликорусские говоры, знающие один звук на месте южновеликорусских ц и ч, ближе к этому предку, чем южновеликорусские говоры, и можно уже из сравнения великорусских говоров сделать вывод, что первоначально здесь было два звука, совпавших впоследствии в одном звуке в части говоров, вывод, который подтверждается другими данными. Далее, мы можем обратить внимание на то, что северновелико- русские говоры, в которых звуки ц и ч совпали в одном звуке, в течение всего великорусского периода, т. е. со времени возвышения Москвы, не были в таких условиях, которые могли бы способствовать обособлению их от других великорусских говоров; следовательно, совпадение ц и ч в одном звуке в этих говорах относится к тому времени, когда они представляли одно целое, обособленное от тех говоров, в которых различие между ц и ч сохранилось. Это могло быть только до великорусской эпохи, т. е. до возвышения Москвы. Наоборот, черты, объединяющие все великорусские говоры и отсутствующие в белорусских и украинских, как, например, о в словах: моешь, злой (им. ед. м. р.), дат.- местн. ед. на -ге, -ке, -хе (ноге, руке, сохе), повел. на -ги, -ки (моги, пеки), им. мн. на -а от имен несредн. рода (города, повара), очевидно, возникли тогда, когда северновеликорусские и южновеликорусские говоры были ближе друг к другу, чем те или другие из них к белорусским или украинским говорам, т. е., как мы выясняем из других данных, в эпоху, начавшуюся с расширения Московского государства в XIV в.3. § 12. Так как в языке, несмотря на все происшедшие в нем за время его существования изменения, сохраняются между прочим некото-рые факты, восходящие к очень отдаленному прошлому, предшествовавшему самому образованию данного языка, то сравнение языка с родственными ему языками позволяет до некоторой степени судить об этом отдаленном прошлом, давая возможность выделить в нем те факты, которые сохранились в нем от общего предка этих языков, т.
е. факты, бывшие еще в том языке, от которого произошли и изучаемый нами, и родственные ему языки, и те факты, которые развились в нем позднее, после выделения из праязыка, за время его существования как самостоятельного языка. Сравнивая русский язык с другими славянскими языками, мы получаем представление о фактах общеславянского языка, т. е. такого языка, от которого произошли все славянские языки, в эпоху его распадения, т. е. в то время, с которого начинается независимое существование русского и других славянских языков, и, следовательно, о том наследии, которое перешло в русский язык из общеславянского; таким образом мы определяем начальный момент в истории русского языка. Так, например, находя слово вода во всех славянских языках и зная, что это слово не могло в них быть заимствовано из других языков, мы заключаем, что оно перешло в них еще из общеславянской эпохи. Таким же образом, находя во всех славянских языках слово сон лишь с разными гласными (русское сон, болгарское сън , сербское сан, чешск. и польск. sen, лужицк. son), мы заключаем, что и это слово перешло в них из общеславянского языка, но с таким гласным звуком, который в разных славянских языках превратился в разные звуки и который был между прочим и в ряде других слов, где имел ту же судьбу, ср. русское мох, сербское мах, польск. mech; русское дождь, болг. дъщ, сербск. дажда, польск. deszcz; русское локоть, болг. ла- ът, сербск. лакат, чешек. loket; русское пяток, болг. петък, сербск. пе- так; русск. песок, болг. пЪсък, сербск. песак, польск. рiasek и мн. др. Из сравнения с другими словами, общими всем славянским языкам, мы можем вывести, что этот звук общеславянского языка отличался от звуков а, о, е, являвшихся в других словах и имевших другую судьбу (ср. а во всех славянских языках в таких словах, как дам, вода, старый, правый, о в словах воду, может, бога, серебро, е в словах: женится, шесть, семь, десять, весел прилагат. и пр.), т. е. вероятно, не был ни звуком а, ни звуком о, ни звуком е и, кроме того, был короче или слабее других гласных звуков, потому что в известных положениях выпадал во всех славянских языках (ср. в русском языке: сна, рта, локтя, пятка, песку и пр.; аналогичные формы с пропуском гласного звука — и в других славянских языках). Конечно, далеко не всегда такое сравнение помогает точно установить факты общеславянского праязыка; иногда для выяснения их приходится обращаться к сравнению славянских языков с их более отдаленными родственниками — другими индоевропейскими языками. Так, из сравнения русского слова пятый с болгарским и сербским пети, чешск. раЩ, польск. ріфу и других слов, в которых в славянских языках существуют те же соотношения звуков (таковы русские слова: десятый, счастье, глядят, сидят, грязь, лягу, сяду, телята и др.) нельзя с полной достоверностью выяснить, как звучал в общеславянском тот гласный звук, который в этих словах теперь превратился в болгарском и сербском языках в е, в русском и чешском в а , в польском — в е носовое. Но при сравнении славянских языков с другими индоевропейскими языками мы видим, что там в этом слове и родственных словах является обыкновенно сочетание гласного звука с носовой согласной: ср. литовское репкі «пять», немецкое funf, латинское quinque, откуда итальянское anque (чинквэ) и французское cinq с носовой гласной; следовательно, польский язык в этом случае лучше других славянских языков сохранил наследие общеславянского языка. Еще пример. Из сопоставления таких случаев, как русские борода, ворон, голова, город, золото, корова, молоть, берег, берёза, дерево, умереть, приставка пере- с сербскими брада, вран, глава, град, злато, крава, млети, брщег, бре- за, дрщево, умри]ети, пре-, болгарскими словами, звучащими почти так же, как и в сербском, или с і (я) вместо сербских е, ще: бріг, бріза, прі- (чит. бряк, бряза, пря- или пре-), польскими broda, wron, glowa, orgodek (огород), zloto, krowa, mlec, brzeg, brzoza, drzewo, umrzec, prze-, и т. п., мы видим, что русским оро, оло, ере в ряде случаев последовательно соответствуют в болгарском и сербском языках ра, ла, ле (или лі, лще), ре (или рі, ри]е); в польском ГО (или ro), 1о (или lo), Іе, Т (или rzо). Очевидно, в общеславянском в этих словах были какие-то сочетания гласных с плавными, которые изменились в разных славянских языках по-разному. Что же это были за сочетания? Если мы возьмем такие русские слова, как боровой, порода, положить и т. п., то увидим, что в соответствующих словах других славянских языков тоже являются сочетания -оро-, -оло-, а не -ра-, -ла-, -ро-, -ло-; следовательно, в таких словах, как русские борода, голова, сербские брада, глава, польские broda, glowa и т. п., нельзя выводить русское -оро-, -оло-, сербское -ра-, ла-, польское -го-, -1о- из общеславянских -оро-, -оло-. Сравнивая русские брат, красный, плакать, слабый, бледный, плечи, древний и т. п. с соответствующими словами других славянских языков, мы увидим, что в них везде являются сочетания -ра-, -ла-, -ле-, -ре-, как и в русском языке; следовательно, в сербских брада, глава и т. п. -ра-, -ла- не из общеславянских -ра-, -ла-. Наконец, в словах, соответствующих русским бросить, грозный, просит, слово и т. п., во всех славянских языках звучит также -ро-; следовательно, и -го-, -lo- в польском языке в таких словах, как broda, glowa, не представляет сохранения общеславянского сочетания плавной и гласной. Но если в словах, соответствующих русским борода, голова и пр., в общеславянском языке не было ни сочетаний -оро-, -оло-, ни сочетаний -ра-, -ла-, ни сочетаний -ро-, -ло-, то как же тогда должны были звучать эти слова? Для ответа мы должны обратиться к более отдаленным родственникам русского языка—другим индоевропейским языкам, в которых мы находим слова родственные или тождественные по происхождению с разбираемыми словами славянских языков, т. е. слова, происшедшие от тех же слов общеиндоевропейского языка, от которых произошли и разбираемые слова славянских языков, или образованные от одних и тех же по происхождению со славянскими словами основ. Так, с русскими словами борода, ворон, голова, город, золото, молоть, берег, приставкой пере- родственны, а частью и тождественны по происхождению немецкое Ваті «борода», латинское barba (откуда фран- цузск. ЬагЬе), литовское varnas «ворон», литовек. galva «голова», немецк. Garten «сад» (развилось из понятия «огороженное место»), немецк. Gold «золото», литовек. malti «молоть», немецк. Веrg «гора» (отсюда русск. берег), латинский и литовский предлог РЄГ «через», немецкая приставка vеr-. Во всех этих случаях в других индоевропейских языках мы нахо-дим сочетания с гласной перед плавной между согласными, а потому можем думать, что русские сочетания -оро-, -оло-, -eре- между согласными в тех случаях, когда им соответствуют в болгарском сочетания -ра-, -ла-, -рі-, -лі- между согласными, в сербском -ра-, -ла-, -ре- (или -ри/е-), -ле- (или -ли/е-) и в польском -ГО-, -1о- (или -ro-, -to-), -rzе- (или -rzо-), -1е-, получились из общеславянских сочетаний гласной с последующей плавной между согласными. Правда, в русском языке есть сочетания -ор-, -ол-, -ер- между согласными, и притом довольно частые (борть, горсть, гордый, горло, корка, корм, моргать, портить, волк, долго, полк, полно, мертвый, первый и мн. др.), но в других славянских языках этим сочетаниям соответствуют или сочетания с другими гласными (а, i, и) перед плавной или после плавной, или одни плавные вовсе без гласной, откуда мы легко делаем вывод, что в тех словах, где в русском языке -ор-, -ол-, -ер- между согласными, в общеславянском языке были не эти сочетания, а сочетания с какими-то другими гласными, более краткими, чем гласные нормальной краткости, или одни плавные без гласной, а что в тех случаях, когда в общеславянском являлись между со-гласными сочетания с о, е перед плавной, эти сочетания изменялись в русском языке в -оро-, -оло-, -ере-, в сербском и болгарском в -ра-, -ла-, -ре-, -ле-, в польском в -го-, 4о-, га-, 1е- и т. д.Следует добавить, что так как от эпохи распадения общеславянского праязыка, т. е. с начала самостоятельной жизни нынешних славянских языков, прошло много времени, за которое все славянские языки успели сильно измениться, то при сравнении нынешнего русского языка с живыми славянскими языками для выяснения состава общеславянского языка эпохи его распадения необходимо принимать во внимание историю как русского, так и привлекаемых к сравнению славянских языков, так как только таким образом мы получаем более проверенные и точные данные. То же следует сказать и о сравнении славянских языков с другими индоевропейскими языками. 12. 4. §13. Помимо сходства, вызванного общим происхождением языков от одного праязыка, между языками может быть сходство, вызванное заимствованиями одного языка из другого. Заимствоваться могут слова, обороты речи, а также основы и формальные части слов: суффиксы, приставки и пр.; при этом заимствования могут делаться как из родственных языков (между прочим и из говоров того же языка), так и из языков неродственных. Так, в нынешнем русском языке такие слова, как пальто, туалет, тротуар, брошюра, портрет и мн. др. заимствованы из французского языка, трамвай, ростбиф, бифштекс — из английского (через посредство немецкого), базар, башлык, башка, сарай и др.— из турецких языков (главным образом татарского) и т. д. Примерами заимствованных основ в русском языке могут служить основы некоторых глаголов на -овать и -ировать, как провоцировать и т. п., прилагательные вроде синтактический при синтаксис, апоплектический, экзаменационный, основа фил- в таких сложных двухосновных словах, как славянофил, приставка анти- в таких образованиях, как антинародный, антибольшевистский и пр., примерами заимствованных суффик-сов — суффиксы: -изм: октябризм, большевизм; -ист: декабрист, октябрист, пушкинист, шаляпинистка, большевистский, меньшевистский; -иза- ция: украинизация; -ат: старостат (существовавший до 1918 г. институт факультетских и курсовых старост в Университете) и т. д. Значительное число заимствований из какого-нибудь языка указывает на культурные или политические связи того народа, в язык которого делаются заимствования, с тем народом, из языка которого заимствования сделаны. Заимствованные слова в языке с течением времени подвергаются изменениям как в звуковой стороне, так и в значениях, как и незаимствованные слова, ср. русские слова мастер, противень с немецкими Meister, Bratpfanne или на шаромыжку с французским cher ami. С те-чением времени заимствованные слова могут настолько измениться, что происхождение их может быть выяснено только при знакомстве с историей как того языка, в который заимствованы эти слова, так и того, из которого сделаны заимствования. Изучение заимствований из других языков, а также заимствований, сделанных другими языками из изучаемого нами языка, позволяет судить о том, какие влияния испытывал язык в течение своей жизни, с какими языками находился в связи в ту или другую эпоху, а также дополняет наши сведения и о других фактах истории языка. Так как заимствованные слова в языке подвергаются тем же изменениям, как и незаимствованные, то по тем изменениям, какие претерпело то или другое заимствованное слово, мы можем судить о времени заимствования. Так, можно думать, что слова Елена, Рождество в нынешнем их произношении были заимствованы из церковнославянского языка сравнительно поздно; первоначально же, в начале исторической жизни русского языка, эти слова были усвоены им в другой звуковой форме и изменились согласно законам русского языка в Олёна, Рожество; изучение письменных памятников позволяет относить появление произношений Елена, Рождество к XIV—XV вв. Иногда заимствования могут относиться к такой отдаленной эпохе, о которой наши сведения, полученные другим путем, очень ограничены, и потому факты, добытые путем изучения таких заимствований, могут дать важные дополнения к другим нашим сведениям об этой эпохе. Так, слова древнерусского языка колбяг, шляг, заимствованные русским языком из скандинавского, где они звучали как kylfingr, Skilling, свидетельствуют, что в русском языке в это время еще были носовые гласные и что носовые согласные не могли быть в положении перед согласными, а потому скандинавское in перед согласной должно было тогда в русском языке измениться в носовую гласную, которая потом, как и такая же гласная, существовавшая в незаимствованных словах, изменилась в а. Позднее, после утраты русским языком носовых гласных, скандинавское in перед согласными уже переходило в русский язык при заимствовании в виде ин, ср. скандинавское имя Ingvarr, которое, будучи заимствовано русским языком впервые до утраты носовых гласных, обратилось к началу XI в. в Игорь без н после и , но в историческое время было известно и в форме Ингвар; в этом последнем виде оно представляет, очевидно, более позднее заимствование, той эпохи, когда в русском языке уже не было носовых гласных. Другой ценный факт — древнейшие финские заимствования из славянских языков: эти заимствования показывают, что в том славянском языке, из которого они сделаны, еще были носовые гласные звуки, которые в финском языке передаются сочетаниями гласных с носовыми согласными, ср. Suntia «церковный служитель» из того слова, которое по-русски звучит теперь судья (у в русском языке в этом слове получилось из общеславянского носового гласного звука), und «крючок для удочки» (у в русском удочка из общеславянского носового гласного звука), kuontalo «кудель» (у того же происхождения), а кроме того, были сочетания гласной со следующей плавной между согласными в соответствии с русским полногласием: palttina «полотно», varpu «воробей», talkkuna «толокно», varttina «веретено» и др. Эти заимствования указывают, что или в русском языке в то время, когда финны заимствовали эти слова у русских, были носовые гласные и еще не развилось полногласие, или что финны заимствовали эти слова не из русского, а еще из общеславянского языка; во всяком случае, они подтверждают тот вывод, какой можно сделать из сравнения славянских языков с другими индоевропейскими, что в соответствии с русским полногласием (т. е. сочетаниями оро, оло, ЄРЄ между согласными), сербскими ра, ла, ри^е, лще или ре, ле, польскими го, lo, rze, ІЄ и т. д. между согласными первоначально были сочетания гласной со следующей плавной между согласными.
Таким образом, мы видим, что изучение заимствований, проникших в язык из других языков, родственных и неродственных, а также заимствований, перешедших из этого языка в другие языки, необходимо для историка языка. Для выяснения того, какие заимствования проникали в язык или переходили из него в другие языки и какое место они занимают в истории языка, мы сравниваем этот язык со всеми языками, с какими он мог приходить в соприкосновение, и выделяем те сходные элементы этих языков, которые не могут объясняться общим происхождением от праязыка, учитывая те изменения, которые произошли в этих языках с того момента, когда было сделано заимствование. Ввиду всего этого для историка русского языка желательно знакомство не только со славянскими и балтийскими языками, стоя-щими в наиболее близком родстве с русским языком, но и с языками иранскими, германскими, греческим, а также и вовсе неродственными финскими и турецкими языками. Так, знакомство с иранскими языками покажет, что в русский язык проникали заимствования из иранских языков между прочим и после его выделения из общеславянского языка: к таким заимствованиям, например, принадлежат слова собака, топор, неизвестные другим славянским языкам. Знакомство с германскими языками позволяет разобраться в вопросе о сношениях русского народа со скандинавами, готами и немцами; без этого знакомства невозможно разрешение существенного для начальной русской истории «варяжского вопроса»; для дальнейшей истории русского языка это знакомство чрезвычайно важно ввиду того, что культурная зависимость русского народа от германского никогда не прекращалась и не могла не отражаться на языке. Изучение греческого языка очень важно уже потому, что влияние греческого языка на русский в древний период русской истории не ограничивалось только книгой; в современном русском языке немало старых заимствований из живого греческого языка. В ту эпоху, когда начались сношения русского народа с греками, как русский, так и греческий язык отличались от нынешних русского и греческого языков. Рассмотрение древнейших русских заимствований из греческого языка дает некоторые интересные указания на особенности и греческого, и русского языков того времени. Так, греческий звук, обозначавшийся в греческом письме буквою и, передается по-русски в тех словах, которые были заимствованы русскими в древнейшую эпоху, через у: Акулина, Лукерья, купаресовое древо, курале- сить и пр., ср. греч. 'Akuliva, Гіикєріа, кияаргстсто^, киріє elehsov; между тем в самом греческом языке этот звук уже в XI в. перешел в i; очевидно, эти слова заимствованы из греческого языка не позже XI в., а скорее всего раньше, когда в греческом языке еще произносился звук и, замененный в русской передаче через у. Для суждения о русском языке того же времени интересны между прочим те заимствованные из греческого языка слова, в которых греки произносили звуки а и о: в этих словах на месте греческого a в русском языке часто является звук о: Офонасий = греч. 'AOavaCTioj, кровать = греч. краРатг и др., а на месте греческого о — звук у: уксус = греч. o^oj, Микула (позднее: Микола) = греч. Nikolaoj, старорусское пардус = греч. papSoj. Очевидно, греческое a в то время представлялось русским более похожим на их о, чем на а, а греческое o более похожим на у, чем на русское о, а это могло быть, если русское о тогда звучало очень открыто, близко к а, а русское а отличалось каким-то особым свойством, отличавшим его от греческого a. Об этом свойстве заимствования из греческого языка нам ничего ясного не говорят, но другие данные, главным образом извлекаемые из сравнения между собою славянских языков, позволяют предположить, что общеславянское а в эпоху распадения общеславянского языка было долгим, а о кратким. Долгота а и краткость о, по-ви-димому, сохранялись и в русском языке в ту эпоху, к которой относятся древнейшие русские заимствования из греческого языка. В греческом же языке в эту эпоху гласные звуки, в том числе и а, были вообще кратки, а потому греческое а только под ударением воспринималось русскими и другими славянами как а. На ту же особенность русского языка указывают и древнейшие заимствования из скандинавских языков, в которых скандинавское о, особенно о долгое, обычно передается через у, а безударное а через о: тиун, Трувор = скандинавским thion, Thorvardr.
§ 14. Кроме заимствований языки, приходя в соприкосновение друг с другом, могут оставлять после себя и другие следы. Среди говорящих на изучаемом нами языке могут быть и такие, предки которых говорили на другом языке. При усвоении чужого языка они могли сохранить особенности своего прежнего произношения, для понимания которого мы должны обращаться к изучению того языка, на котором они говорили раньше. Так, обрусевшие литовцы в Западной Руси (в нынешней Польше), говорящие теперь по-белорусски, произносят звуки г и к вместо белорусских h (придыхание) и х: город, нога (с г мгновенным, как в московском произношении), корошо, колодная вода; обрусев-шие финны части Олонецкой губернии говорят воада, поашла (оа произносится за один слог) с переносом ударения на 1-й слог; обрусевшие инородцы Колымского края, а за ними и объякутившиеся русские не произносят плавных р и л, заменяя их звуком j: юбия вместо любила, коёва вместо корова и т. п.
§ 15. Сравнительное изучение живого языка во всем его объеме, т. е. во всех его говорах, с родственными и неродственными языками требует прежде всего основательного знакомства с самыми объектами сравнения: с живым языком во всех его говорах. Только тщательное изучение живого языка во всем его диалектическом разнообразии позволяет составить более или менее ясное представление о законах языка, о том, что такое вообще язык. Как увидим ниже, письменные памятники как документальные свидетели о языке понятны только при свете фактов живого языка; те же заключения о прошлом языков, какие делаются на основании сопоставления фактов живых языков, понятно, требуют прежде всего изучения этих фактов. Поэтому исследователь языка прежде всего должен выработать в себе умение наблюдать факты живого языка.
§16. Сравнительное изучение языков, будь то говоры одного языка или родственные языки или даже языки неродственные, стремится найти сходные черты между языками и затем объяснить это сходство. Как мы видели, сходство между языками может объясняться или общим происхождением обоих языков, или заимствованием в одном языке из другого, или тем, что говорящие на одном из этих языков или их предки раньше говорили на другом из них или на языке, род-ственном этому другому; кроме этих случаев возможно и случайное сходство, объясняемое сходными физиологическими и психологическими условиями изменений в языке. Примером подобного случайного сходства может служить одинаковое изменение звука b в v в южноевропейских и западносемитских языках (ср. итальянское аvere, французское аvoir «иметь» из латинского habere, новогреческое vasilefs «король», kiverniti «губернатор» из древнегреческих Paoileuj, KuPepv^thj, арамейское avi «отец мой», ср. арабское аШ), произошедшее в романских языках независимо от греческого и в тех и других независимо от семитских, или одинаковое изменение е долгого в i (правда, при разных условиях) в новогреческом и английском, ср. новогреческое ktima «владение», ritor «оратор» из древнегреческих Kt^ma, рзтюр и английское to see «видеть», сгeam «сливки» (в этих словах раньше звуку i, обозначенному буквами «ее», «еа», соответствовал звук е). Более или менее надежное решение вопроса, является ли наблюдаемое сходство между двумя языками случайным или органическим, возможно в том случае, если сходство не ограничивается одним фактом или фактами, стоящими в тесной связи, а простирается на ряд фактов, не связанных логически между собою. Так, сходство между всеми славянскими языками по отношению к употреблению слова вода нисколько не связано логически с употреблением слова сон тоже во всех славянских языках; изменение общеславянского о носового в у в великорусском и украинском языках само по себе нисколько логически не связано с изменением общеславянского от, ol в оро, оло и общеславянских dj, tj в ж, ч; по-этому, встречая ряд таких совпадений между великорусским и украинским языками в изменении общеславянского наследия, мы можем сделать вывод о большей близости великорусского и украинского языков между собою, чем с другими славянскими языками. Критерием для различения фактов, заимствованных из другого языка и происходящих от общего праязыка, является известное несоответствие заимствованных фактов с другими фактами того же языка. Такими прежде всего являются слова, противоречащие по самому произношению фонетическому строю языка, ср. такие заимствования в русском языке, как эволюция, депо, произносимые первое с неударяемым о, а второе с не-мягким д (дэпо) и с неударяемым е, или слова, не следующие морфологическим законам языка, например, несклоняемые существительные: депо, пальто, какаду, колибри, колье и т. п. Затем заимствование ясно, если словообразовательный состав слова легко определяется в одном языке и неопределим в другом; таковы слова республика, популярный, астрономия, бифштекс и т. п. Иногда определение заимствования затрудняется благодаря так называемой народной этимологии, осмысляющей заимствованное слово, ср. такие слова, как прохвост, противень из немецких Profos, Bratpfanne; здесь, правда, заимствование выдает несколько нелепый с точки зрения русского языка этимологический состав слова, но бывают и более удачные народные этимологии. Труднее определить иноязычное или исконное происхождение непроизводных слов, особенно если заимствование давнее. Только после продолжительных научных разысканий удалось установить, что слова хлеб и молоко были заимствованы славянами в праславянскую эпоху из германских языков, и до сих пор остается невыясненным, унаследованы ли славянами слова море и берег от их предков или тоже заим-ствованы.
§17. Нельзя думать, будто сравнение языков между собою может когда-нибудь дать нам такое же полное представление о языке какой- нибудь прошлой эпохи, какое нам дает непосредственное наблюдение о любом живом языке. Факты языка подвергаются с течением времени часто таким изменениям, которые не дают нам возможности узнать, что было раньше, зачастую же и полной утрате, а потому не поддаются восстановлению с помощью сравнения живых языков, так как восстановить мы можем только такие факты, которые или сохранились в языке, или оставили после себя достаточно определенные следы. Чем отдаленнее эпоха, которую мы хотим восстановить, тем больше успел измениться язык, тем значительнее понесенные им утраты и тем меньше у нас данных для суждения об этой эпохе.
§18. При сравнении нескольких родственных языков мы определяем те черты, которые принадлежали их общему праязыку. Совокупность этих черт характеризует этот праязык в эпоху непосредственно перед его распадением, перед тем, как произошедшие от него языки стали развиваться и изменяться независимо друг от друга. Но в истории языков нам известны такие случаи, когда два наречия одного языка подвергаются независимым друг от друга изменениям по отношению к одним фактам, продолжая сохранять единство по отношению к другим. Поэтому черты, относимые нами к праязыку, могли в действительности принадлежать разным эпохам.
§19. Кроме сравнения между собой живых языков и говоров изу-чаемого языка для суждения о прошлом языка мы пользуемся документальными историческими данными, сохранившимися от этого прошлого в письменных памятниках. Письменные памятники старославянского и русского языков показывают, что в этих языках еще в Х—XI веках сохранялись гласные звуки ъ и ь слабые, утраченные позднее всеми славянскими языками. Только древнейшие письменные памятники тех же языков дают возможность судить о морфологическом строе (склонении, спряжении и пр.) славянских языков в Х—XI вв., и т. д. Несомненно, мы бы не могли с такой полнотой судить о языках древ-неиндийском, древнегреческом, латинском, как теперь, если бы до нас не дошли письменные памятники этих языков. Если мы в настоящее время имеем такую разработанную сравнительную грамматику индоевропейских языков и сравнительно полное представление о звуковом и грамматическом строе общеиндоевропейского праязыка, то этим мы в значительной мере обязаны тому, что до нас дошли письменные памятники древнеиндийского, древнегреческого, латинского, готского, старославянского и др. языков. Без этих памятников это представление было бы гораздо более смутным. Показания письменных памят-ников важны между прочим и тем, что они могут более или менее точно датировать засвидетельствованные ими факты; далее, они могут отражать такие вымершие языки, которые не оставили после себя потомков.
§20. Однако изучение письменных памятников не может заменить изучения живых языков как источников для истории языка, и притом это изучение связано с известными трудностями. Самое понимание письменных памятников возможно только при существовании живой традиции, связывающей язык этих памятников с нынешними живыми языками. Так, памятники латинского языка понятны нам только потому, что пользование этим языком не прекращалось с того времени, как он был еще живым языком, до последнего времени. Непрерывная письменная традиция связывает и древнегреческий язык с современным новогреческим литературным языком. Санскритский язык сохранил свою понятность для современных санскритологов благодаря тому, что изучение его среди индийских ученых не прерывалось с того времени, как он стал литературным языком. Та же непрерывная традиция церковно-литературного употребления и у старославянского языка. Наоборот, отсутствие такой непрерывной традиции делает недоступными для понимания сохранившиеся до настоящего времени критские и этрусские надписи.
§ 21. Но существование живой традиции недостаточно для верного понимания письменных памятников как свидетелей о языке. Пользуясь показаниями письменных памятников, следует помнить, что практическое письмо не стремится к точной передаче произносимой речи и не имеет в виду такой передачи: задача его — передача мысли, высказываемой в речи; история же языка изучает не эти мысли, а внешнюю форму речи: те звуки и сочетания звуков, которые служат для передачи мысли. Поэтому некоторые факты, интересные для историка языка, могут не отразиться на правописании, если это не мешает правильному пониманию написанного; например, для различных звуков может употребляться одна и та же буква, как в русском письме, где буква «е» может обозначать и звук е, и звук о. Наоборот, для большей ясности понимания письмо может обозначать такие оттенки мысли, для которых нет особых выражений в языке: ср. различия в значении, обозначаемые правописанием с прописной и строчной буквы, в старом русском правописании такие варианты, как миръ и мiръ, они и оні, различение рода в множ. ч. прилагательных и пр. Вообще, всякое практическое письмо, хотя бы и звуковое, является очень несовершенным способом для передачи произносимой речи.
§22. Обыкновенно звуковое письмо, т. е. такое, буквами которого передаются звуки языка, при возникновении письменности на языке передает произношение с такой точностью, какую допускают средства, находящиеся в распоряжении правописания. Но с течением времени, так как язык не остается без изменения, правописание все более и более удаляется от произношения, становясь этимологическим и историческим. Установившееся написание слова продолжает служить письменной передачей слова и тогда, когда произношение этого слова уже не соответствует его правописанию. Так, например, написание вода, возникшее тогда, когда в 1-м слоге этого слова произносился звук о, продолжает употребляться для обозначения того же слова и в нынешнем русском литературном правописании, хотя теперь в русском литературном языке это слово звучит уже не с о, а с а в первом слоге, несмотря на то, что буква «о» в русском письме продолжает оставаться знаком для звука о. С течением времени вследствие изменений языка письменные знаки могут получить новое значение, отличное от старого, и традиционное чтение написанного может иногда сильно отличаться от первоначального. В таком случае традиция не позволяет нам судить о произношении, существовавшем в ту эпоху, от которой дошли до нас письменные памятники. Так, при чтении латинских памятников в настоящее время букву «с» перед е, i русские и другие славяне, а также немцы читают как ц, итальянцы как ч, французы, англичане и испанцы как с; букву «s» между гласными все читают как з, и такое чтение существует много веков. Поэтому мы никогда не могли бы догадаться о том, как читали эти буквы римляне классической эпохи, если бы нам не помогли греческие памятники, передающие латинское с всегда через «к»: KiKepwv = Cicero, Kaioap = Саеsar, K^vooj = сетш, а латинское s всегда через «о», как видно из приведенных примеров, а также отчасти сравнительное изучение романских языков. Точно так же и в греческом письме вследствие перехода в греческом языке звука b в v и звука е (долгого) в i буквы «Р» и «h» стали читаться как v, i (см. примеры в § 16), и мы никогда не могли бы догадаться о произношении этих букв в классическую эпоху, если бы нам не помогала передача латинскими писателями греческого «Р» через «v» и греческого «h» через «е»: bibliotheca, Thebae, Athenae, thesaurus. В славянском письме букву «ж» русские стали читать как а после мягких согласных, и так теперь читают эту букву и болгары и сербы; буква же «и» уже в древнейших памятниках часто заменяется буквами «оу», и в настоящее время на месте ее везде читается у. Поэтому ничто не указывало бы нам на первоначальное произношение этих букв, если бы мы не обратились к сравнению между собой живых славянских языков.
§23. Благодаря непрерывной живой традиции, связывающей язык письменных памятников языка прошлого с настоящим, мы судим не только о произношении (как мы видели, эти суждения могут быть ошибочны, если не проверяются другим путем), но и о грамматическом строе языка и о значениях слов в языке, сохраненном нам письменными памятниками. Но если слово встречается только в таких памятниках, которые позднее в течение значительного промежутка времени не переписывались или не изучались, то значение такого слова может забыться, и традиция не помогает восстановить значение слова: в памятниках греческих, латинских, старославянских и других можно найти ряд слов, значение которых остается вовсе неизвестным или выясняется более или менее лишь благодаря привлечению говоров живых языков.
§24. Во всяком письме, существующем более или менее продолжительное время, устанавливается нормированное правописание, закрепляющее принятые почему-нибудь написания слов в одном неизменном виде. При наличности установившегося правописания те или другие принятые написания уже перестают передавать произношение: в русском вода буквою «о» передается не тот звук, который передается этой буквой в слове воду, и тот же звук, какой передается буквою «о» в слове вода, передается буквою «а» в слове давай; написание «г» в родительном падеже ед. ч. прилагательных совершенно не соответствует произношению этой формы; в слове сжалиться одинаково напишет букву «с» и тот, кто произнесет это слово с долгим ж в начале слова: жжалиться, и тот, кто говорит: зжалиться.
Если в каком-нибудь письменном памятнике мы находим строго выдержанное правописание, то мы можем судить только о тех особенностях языка писца, проявлению которых правописание не мешает. Так, встречая, положим, в нынешних русских книгах имен. ед. муж. р. прилагательных на -кий, мы не можем решить, произносит ли автор в этом окончании к твердо или мягко, хотя правописание само по себе как будто передает произношение с к мягким; встречая написание платит, мы не знаем, произносит ли автор в этом слове а, как написано, или о, но встречая в род. ед. формы сахара и сахару, кипятка и кипятку, мы знаем, что орфография не узаконивает непременно одну из этих форм, а потому можем думать, что написавший сахару или кипятку произносит эти формы с конечным у, а написавший сахара или кипятка — с конечным а или с неясным звуком. Но ничто не мешает орфографии узаконить одну из таких форм, и тогда написание «-у» или «-а» в род. ед. уже не будет указывать на то, как говорит автор.
§25. Таким образом, чтобы судить о языке писца или автора написанного текста, необходимо иметь представление о той системе правописания, какой он пользовался. Тогда указания на язык будут давать: 1) те случаи, которые не регулированы правописанием; 2) случаи отступления от принятого правописания. Правописание на одном и том же языке может сильно разниться в разные периоды и в разных местах, иногда вне зависимости от изменений, произошедших в языке, и от диалектических различий. Поэтому при изучении письменных памятников необходимо изучить их орфографию. Отдельные слова, взятые в виде примеров из какого-нибудь письменного памятника, часто совершенно не могут свидетельствовать о языке писца, раз мы не знаем его правописания; даже цельные памятники должны изучаться в связи с другими памятниками той же эпохи.
§ 26. Случаи отступления от нормированного правописания являются главным материалом при изучении фонетики и морфологии языка по письменным памятникам. Вообще, вполне грамотно написанные памятники в любую эпоху и на любом языке, где существует этимологическое правописание, встречаются реже, чем памятники с уклонениями от принятой орфографии. Только в печатных книгах стремление следовать установленной орфографии проводится настойчивее; поэтому печатные памятники зачастую являются менее ценными источниками для истории языка, чем рукописные.
§27. Отступления от грамотного письма бывают двух видов: описки и ошибки. Описки — чисто графическое явление, которое ничего не дает для суждения об языке, но знакомство с наиболее обычными видами описок важно для того, чтобы не принимать описки за отражение фактов языка. Большая часть описок сводится к следующим категориям: 1) сходные по начертанию буквы могут смешиваться лицами, не вполне твердыми в письме. Так, у малограмотных русских мы встречаем смешение «б» и «д», «т» и «ш», «Є» и «ы» и т. п.; 2) в буквах или буквенных сочетаниях, состоящих из ряда одинаковых элементов, может быть пропущена часть буквы или, наоборот, добавлен однородный элемент буквы; может быть, например, написано «пт» вместо «пп» и наоборот, «шш» вместо «ши» и наоборот и т. п.; при повторении в слове нескольких букв повторяемые буквы могут опускаться, и, наоборот, может повторяться целый слог, особенно если такое повторение находит себе опору в данном уже повторении одной буквы; таковы написания типа гололодный, попопрыгунья и т. п.; 3) вместо одной буквы пишется другая, именно та, которая должна стоять в следующем слоге: жужа вместо мужа, быба вместо рыба, гуру вместо гору и т. п.; при этом буква заменяется буквой, занимающей в следующем слоге то же положение: гласная заменяется гласной, согласная согласной и т. д.; 4) реже — обратная графическая ассимиляция: вместо нужной буквы пишется буква предыдущего слога: вова вместо вода и т. п. Так как в языке тоже известны случаи пропуска одного из двух одинаковых слогов (ср. схимонах вместо схимомонах и др.) и ассимиляции звуков звукам следующего слога (ср. украинское багатий из богатый и т. п.), то часто трудно бывает решить, имеем ли мы дело с опиской или с отражением звукового явления.
§28. При анализе собственно ошибок надо исходить из того поло-жения, что каждый пишущий стремится писать грамотно, а не выдавать своего произношения, и, следовательно, надо стараться определить, какие звуковые и грамматические или орфографические представления связываются у пишущего с известным написанием. Так, пишущий на нынешнем русском литературном языке привык соединять с буквой «о» представление о звуке о под ударением, о звуке а непосредственно перед ударением и об особом не вполне отчетливом гласном звуке (в научной транскрипции принято его обозначать буквою «ъ») в остальных случаях; поэтому, встречая эти звуки в названных положениях, он одинаково, если не знает точно правописания слова, может обозначить их буквою «о» (например, не только воду, вода, дорогой, но и подорит, довай, зогубить); но для звуков а и ъ в тех же положениях ему известно и употребление буквы «а»; поэтому во всяком слове, правописания которого писец точно не знает, мы одинаково можем ждать и «о», и «а», причем вероятность употребления той или другой буквы будет зависеть в известной степени от того, как часто в словах, написание которых приходилось видеть, встречалась та или другая буква. Таким образом, написание довай вместо давай и т. п. так же может свидетельствовать об аканье, т. е. о переходе старого предударного о в а, как и написания тапор, вада.
Подобно тому, как писец с акающим произношением (т. е. таким, в котором безударные о и а совпали) может выдавать свое произношение смешением «о» и «а» в безударных слогах, так и всякое совпадение двух звуков, различаемых правописанием, вызывает смешение соответствующих им букв на письме. Совпадение различавшихся некогда звуков Є и е, правда, не во всех случаях, в одном звуке е приводит к смешению букв «Є» и «е» даже там, где «е» обозначает звук о, не передаваемый обычно в грамотном письме буквою «Є». Совпадение ц и ч в одном звуке в севернорусском наречии вызвало смешение букв «ц» и «ч» в севернорусских памятниках (уже в XI веке). Наблюдая это смешение, мы можем сделать только вывод, что буквами «ц» и «ч» писцы обозначали один и тот же звук или одинаковые звуки, т. е., по крайней мере, понятие о разных звуках не связывалось с различием в обозначавших их буквах. Если буквы «ц» и «ч» обозначали один звук, то памятники не позволяют решить, был ли этот звук звуком ц или звуком ч, или ни тем, ни другим (например, средним между ними). Не всегда, однако, употребление одной буквы вместо другой говорит только о совпадении звуков, обозначаемых этими буквами: иногда можно сказать, какой именно из обозначаемых этими буквами звуков являлся в данном случае. Это бывает тогда, когда мы имеем в памятнике не простое смешение, а употребление одной буквы вместо другой в строго определенных случаях. Так, некоторые южнорусские памятники, начиная со 2-й половины XII в., не смешивая букв «Є» и «е», однако, в новых закрытых слогах (т. е. таких, которые раньше не были закрытыми) перед мягкой согласной употребляют «Є» вместо «е», не наоборот: камень, шість, учитіль и пр. Это позволяет говорить, что в этом положении писцы произносили именно тот звук, который и в других случаях они обозначали буквой «Є», а не тот, который обозначали буквою «е».
§29. Отступления от установленной орфографии могут с течением времени становиться правилом, узакониваться как новая орфография. Так было, например, с русскими отступлениями от старославянской орфографии, положившими начало русской орфографии церковнославянских текстов, без и, без с м в начале слова и .а. после согласных, но с сохранением старославянского «ф», старославянских неполно-гласных сочетаний и т. д. Эта русская орфография получила свои видоизменения в разных областях; так, севернорусское совпадение ц и ч вызвало в новгородских памятниках смешение букв «ц» и «ч», а это смешение затем было узаконено как орфографический прием, как показывают между прочим псковские памятники, в которых смешение букв «ж» и «ш» с «з» и «с» гораздо реже, чем смешение «ц» и «ч», хотя в языке одинаково совпали как ц с ч, так з и с мягкие с ж и ш. Но раз от-ражение известной языковой черты становится орфографическим правилом, показательная сила этого отражения теряется. Предположим, что новгородская орфография со смешением «ц» и «ч» была усвоена где-нибудь, где в говоре сохранилось правильное старое различение ц и ч, причем грамотность туда проникла при посредстве новгородской письменности. Различая в своем произношении звуки ц и ч, писцы в этой местности все-таки смотрели бы на эти буквы как на два равнозначащие варианта букв для обозначения обоих звуков, и продолжали бы их смешивать. Нечто подобное представляет узаконение правописаний расту, работа, разговор, баран, стакан в местностях, где эти слова произносятся с неударяемым о.
§ 30. Отступления от точной передачи звуков в звуковом в широком смысле письме носят обыкновенно исторический или этимологический характер. Поэтому для понимания правописания следует обра-титься к его истории и изучить этимологические законы, действующие или действовавшие в языке. Раз письмо имеет исторический и этимологический характер, то понятно, что пишущий в тех случаях, когда встречается сомнение относительно правильного написания слова, прибегает к историческим и этимологическим домыслам. Так, анекдотические написания присудствие (особенно судебное) и филосовский могут быть вызваны не только тем, что для писца безразлично «д» и «т», «в» и «ф» в данных положениях обозначают звуки т и ф, но и сознательной этимологией, связывающей первое слово со словом суд, а второе — с многочисленными прилагательными на -овский. Поэтому при анализе письменного памятника следует считаться не только с заменой одной буквы другой вследствие совпадения звуков, обозначаемых этими буквами, но и с возможными этимологическими и историческими домыслами писцов.
§31. Ошибки, т. е. отступления от установленного правописания, носят различный характер: против тех правил правописания, которые менее соответствуют произношению пишущего, ошибок бывает более, чем против правил, не стоящих в противоречии с его произношением. Если язык, на котором написан известный памятник, не является родным языком пишущего, но все же близок к его языку, то ошибок против грамотного письма мы можем ждать во всех случаях расхождения между языком пишущего и языком, на котором он пишет. Однако здесь возможно различное отношение к особенностям правописания, не соответствующим языку писца. Об этом отношении мы можем между прочим судить, изучая правописание древнейших памятников русского письма, представляющих списки с оригиналов, писанных на старославянском языке. Прежде всего мы видим, что писцы этих памятников не стремились к точной передаче старославянского произношения и заменяли звуки старославянского языка родными звуками, когда правописание не давало точных указаний на произношение или когда оно указывало на такие звуки или сочетания звуков, которые не встречались вовсе в русском языке. Старославянская буква «юс большой» обозначала в старославянском письме звук о носовое, которому в русском языке во всех случаях соответствовали те звуки, которые обозначались в других словах буквами «оу» и «ю»; поэтому русский писец, не зная другого значения этой буквы, кроме обозначения звука у, должен был смотреть на юс большой как графический вариант букв «оу» и «ю», а потому правильное различение букв «юс большой», с одной стороны, и «оу», «ю», с другой, как чисто графическое, не связанное с различным звуковым значением букв, представляло для русского писца большие затруднения; вследствие этого уже в древнейшем памятнике русского письма, «Остромировом Евангелии», написанном в 1056 г. и отличающемся в общем большой выдержанностью старославянского правописания, буква «юс большой» часто смешивается с буквами «оу», «ю», в других памятниках XI в. встречается очень редко, заменяясь по большей части буквами «оу», «ю», а позднее и вовсе выходит из употребления. В таком же положении русский писец находился и по отношению к буквам «^», обозначавшей в старославянском письме сочетание j с е носовым, и «и», обозначавшей там сочетание]а, а для русского писца служившим знаками одного сочетания jа. Совпадение в значении этих букв вызвало устранение буквы «^» из памятников русского письма. Легче было писцу не смешивать букв «юс малый», а, обозначавшей в старославянском письме е носовое, и «а йотированное», м, так как «юс малый», а, в старославянских оригиналах писался только после согласных и воспринимался русским писцом как знак для а после мягких, а «и» писалось в старославянских оригиналах преимущественно в начале слова и после гласных и читалось русским писцом как jа. В старославянском языке было между прочим сочетание жд: дъждь, пригваждати, раждати, рождвнъ, мвжда и пр.; в русском языке того времени, когда на Руси появилась письменность, этому сочета-нию соответствовало или одно ж: ражати, роженъ, межа, или сочетание ждж: дъжджь, пригважджяти; сочетания же жд в русском языке тогда вовсе не было (позднее оно явилось, например, в слове ждать, которое в Х в. произносилось как жьдати, с гласным звуком ь между ж и д). Так как случаев, где старославянскому жд в русском языке соответствовало ждж, было очень немного, обыкновенно же в соответствии со старославянским «жд» являлось ж, то русские писцы могли смотреть на старославянское «жд» как на графический прием, читая его по-сво-ему, как ж; но в соответствии с русским ж в старославянском было не только жд, но и ж: можєши, живъ, жена и пр.; правильное различение ж и жд, читавшихся одинаково как ж, для русских писцов было поэтому затруднительно, и они часто писали вместо «жд» одно «ж», а в XII в. перестали употреблять «жд» там, где в русском языке произносилось одно ж. В другом положении находились русские писцы, когда они встречали старославянские слова, заключавшие те звуки и сочетания звуков, какие были известны и русскому языку. В этих случаях точная передача старославянского правописания не представляла большой трудности. Русский писец правильно писал по-старославянски: брати са, гласъ, дрЬво, плЬнъ, хотя по-русски соответствующие слова звучали не так (а именно: бороти ся, голосъ, дерево, полонъ), потому что в его языке были такие слова, как братъ, глазъ, древьний, плісьнь; точно так же он писал рабъ, растоу, ладим (по-русски эти слова тогда звучали: робъ, росту, лодия), потому что и в его языке были слова с начальными ра, ла: ратай, разъ, ласкавъ и пр. Старославянскую букву «ф», которая в старославянском письме обозначала звуковое сочетание шт, русские писцы поняли как обозначение того звукового сочетания шч, которое они произносили в таких словах, как пущу, пуще, ищу и т. п., потому что в старославянском письме в соответствующих словах писалась эта буква. Вследствие такого понимания значения буквы «ф» русские писцы, читая по-старославянски, стали произносить тот же звук, что и в слове пущу, в тех словах, где в своем родном языке произносили ч, но где по- старославянски писалось «ф»: свЬ^а, хо^у (по-русски соответствующие слова звучали: свіча, хочу), хотя по-старославянски они звучали иначе, с звуковым сочетанием шт. Так как произношение этих слов с шч затруднений не представляло, то ошибки в написании «щ» там, где в русском языке слышалось ч, встречались сравнительно редко.
§ 32. Памятники со строго выдержанной орфографией не позволяют судить об очень многих особенностях речи писца, в особенности о его произношении. Но по правописанию можно судить о тех особенностях языка, которые принадлежали тому говору, где правописание возникло, и о тех, которые потом наслаивались на правописании. Так, русское правописание до последней реформы сохраняло яркие следы своего старославянского происхождения, и в реформированном правописании эти следы не совсем стерлись. Ср. написание через «а» приставки раз- и слов работа, расту, «жд» в слове дождь, в дореформенном правописании ея, род. ед. м. р. прилагательных на -аго, им. мн. прилагательных ж. и ср. р. на -ыя, -ія: всё это — черты церковнославянского правописания. Кроме следов старославянского или церковнославянского языка, в современном русском правописании находим и следы акающего произношения: приставка раз- пишется через о под ударением, через а без ударения, в глаголе расту осталось а в настоящем времени, где ударение во всех формах на окончании, и заменено буквой о в прошедшем времени, так как в муж. р. о является под ударением; кроме того, пишется а в безударных слогах там, где раньше было о, и где о до сих пор в окающих говорах русского языка, в словах: баран, стакан, паром, бразды и др.
§33. Из всего сказанного видно, что для того, чтобы судить о языке писца по письменным памятникам, надо предварительно изучить орфографию, которой пользовался писец, установить отношение графической и орфографической системы памятника к системам современным и предшествовавшим, выяснить степень грамотности и орфографические привычки писца и т. д. Без подробного изучения правописания памятника самого по себе и на фоне других памятников те или другие примеры, извлекаемые из памятника, как свидетели о языке писца не имеют цены.
§34. Таким образом, показания письменных памятников получают известную достоверность: 1) при тщательной проверке этих показаний теми выводами, какие дает сравнительное изучение живых языков; 2) при анализе правописания памятника в целом: отдельные вы-рванные из памятника написания не могут быть объяснены при отсутствии ясного представления об индивидуальных особенностях памятника; 3) при сравнительном изучении правописания данного памятника совместно с правописанием родственных памятников, т. е. принадлежащих той же или близкой школе письма; 4) при историческом изучении правописания памятника, т. е. выяснении последовательных этапов в правописании; история правописания — вспомогательная дисциплина, без которой нельзя изучать историю языка по письменным памятникам; 5) при сравнительном изучении правописания, сущест-вующего на данном языке, с правописанием на других языках, если между ними есть какое-нибудь соприкосновение — чтение на одном языке проверяется транскрипцией на другом языке (латинское произношение проверяется транскрипцией его в греческом письме, греческое произношение — латинской транскрипцией и т. д.), значение букв азбуки одного языка — значением букв азбуки других языков, если установлена зависимость этих азбук одной от другой (греческое произношение средних веков проверяется показаниями готской и славянской азбук; с своей стороны, значение букв готской и славянской азбук отчасти выясняется из сравнения с греческой азбукой).
§35. Кроме письменных памятников, отражающих так или иначе особенности языка писцов, говоривших на изучаемом языке, документальные сведения о языке можно извлекать также из упоминаний о нем в письменных памятниках других языков. Для русского языка такие сведения содержатся в свидетельствах иностранных писателей о России, в которых находится и материал для суждения о русском язы-ке, современном этим свидетельствам, например, отдельные русские слова, термины, собственные имена и пр. Древнейшие данные мы находим у арабских писателей IX в., сообщающих между прочим названия некоторых русских рек, городов и т. п., затем у византийского императора Константина Багрянородного, жившего в конце Х в., который говорит о поездках русских князей «на полюдье», передает имена русских племен, названия городов, днепровских порогов и т. д. Позднее имеются свидетельства западных писателей; значительное количество последних появляется с XV в. Материал, заключающийся в свидетельствах иностранных писателей, очень скуден и по ценности во много раз уступает материалу, извлекаемому из собственно русских письменных памятников. Кроме того, этот материал очень неточен, потому что русские слова иностранными писателями в их передаче сильно искажаются, частью применительно к своему произношению и правописанию, а иногда и своей этимологии, частью потому, что могли дойти из вторых рук. Обращу внимание на сообщаемые Константином Багрянородным названия днепровских порогов, потому что они дают некоторые сведения о русском произношении Х в., почти за сто лет до появления древнейшего дошедшего до нас памятника русского письма — Остромирова Евангелия. По-видимому, то лицо, которое сообщало Константину названия порогов, знало несколько болгарский язык: названия двух порогов передаются у Константина в виде 'OotpoPouvippax и Boulvippax, где ярах, очевидно,— «порог», но в болгарской огласовке. Остальные частности названий порогов выдают рус-ское произношение того же лица. Названия порогов Neao^t и Bepou- tZh показывают, что русские в это время произносили а и у там, где в общеславянском и древнеболгарском языках произносились носовые гласные: по-старославянски эти имена должны были бы звучать как Неясыть и Вьриштии. Из названия BepoutZh видно, что русские в этом слове произносили не шт, как болгары, что Константин передал бы через «ot», а, вероятно, ч, так как в греческом письме нет средств для более точной передачи шипящей ч. Написания 'OotpoPouvippax и Boulvippax («Островьныи праг» и «Вълньныи праг»), по-видимому, указывают на длительное произношение г, какое существует сейчас в южновеликорусском, белорусском и украинском и какое тогда, вероятно, было в южнорусском. Из названий BepoutZh, 'OotpoPouvippax, Ne- ooouph (= не съпи) видно, что в то время еще произносились гласные ъ и ь в середине слова, а из слов Neaoht, Boulvippax и 'OotpoPouvi- ярах—что в конце слов уже гласных ъ и ь не было.
§36. Прежде чем излагать историю русского языка, я дам характеристику главнейших источников истории русского языка: 1) современного живого русского языка, 2) письменных памятников русского языка. Первая часть будет заключать в себе: а) характеристику нынешнего русского (великорусского) литературного языка в московском произношении, б) краткий обзор наречий и говоров нынешних русских языков.