Язык теории

В истории эмпирического познания еще со времен Гиппократа обнаружена определенная частная проблема науки. Эта проблема связана с опытом, чаще всего понимаемым как чувственный контакт человека с объектами материального мира .

В политологии, как и во всех общественных науках, объектом непосредственного наблюдения являются, конечно же, люди, их поведение и последствия их поступков. Такие же термины, как, например, «власть», «политика», «государство», «ценность», «мотив», «интерес» и т. п., касаются конструктов, которые невозможно наблюдать непосредственно. Единственно возможный способ их изучить - путем умозаключений на основании изучения эмпирических последствий человеческих поступков.

«Эмпирические термины» являются противополож-ностью «теоретическим терминам», несмотря на то, что и те, и другие относятся к реально существующему миру, доступному чувственному познанию.

Это «раздвоение» мира иногда проявляется в ходе дискуссий о языке научной теории. В таких случаях предла-

^ J. Giedymin, Problemy.Zalozenia.Rozsrrzygniqcia. Studia nad logicznymi podstawami nauk spolecznych, Poznan 1964, s. 52, 81 гают, принимая во внимание эти 2 вида терминов, что в качестве теории следует признавать исключительно систему «... взглядов, содержащих, по крайней мере, одно положение, основанное не на эмпирическом опыте, т. е. такое, которое содержит теоретические термины»1. В этом случае теорию следует трактовать как кратко сформулированные при помощи «теоретических терминов» отчеты о взаимосвязях, то есть отчеты, которые объединяют отдельные наблюдаемые события и свойства. Судить об истинности или ложности такой теории можно, исходя из того, насколько теория применима или неприменима к утверждениям об объектах, наблюдаемых непосредственно. Принятие этой точки зрения позволяет специалистам по методологии осмыслить отношение языковых выражений к исследуемой наукой внеязыковой действительности. Таким образом, проблему научной теории можно постичь не только в логическом контексте, но, прежде всего, в контексте философских принципов, объясняющих при-роду значения и природу познания.

Такой подход к теории вызвал в методологии бурную и многогранную дискуссию, в ходе которой часть исследователей высказывалась за убеждения, называвшиеся некогда «догматом редукционизма», добиваясь, чтобы каждому понятию в теоретической терминологии соответствовали бы определенные события, которые можно наблюдать и которые позволили бы подтвердить или опровергнуть истинность этого понятия. Если бы эта попытка удалась, то можно было бы признать, что теоретические термины не означают в сущности никаких ненаблюдаемых физических объектов.

интерпретации, предлагаемой сторонниками инстру мги тализма. Эта интерпретация, в свою очередь, была споиет венна такому стилю научного мышления, в соответстви и с которым, научные законы и научные теории не явли ются ни истинными, ни ложными утверждениями о при роде существующей действительности. Они лишь служит инструментом, позволяющим упорядочить и спрогнози ровать наблюдаемые факты.

Такие размышления выявляют парадоксальность ситуации, в которой пребывают теоретические понятия. В том случае, если они хорошо справляются со своей ролью, а, следовательно, позволяют сформулировать законы, объединяющие наблюдаемые явления, можно без них обойтись, признав их излишними и подменяя их исключительно понятиями, сформулированными на основе наблюдений. Лишними и даже вредными они оказываются и в тех случаях, когда не справляются со своими функциями, когда им недостает эмпирического эквивалента. А поскольку в каждой теории теоретические термины либо исполняют, либо не исполняют свое предназначение, то в обоих случаях можно признать их излишними. Этот парадокс называется «дилеммой теоретика» и впервые был обнаружен во время дискуссии по поводу одной из частных версий описательной концепции науки, целью которой стало правдивое описание непосредственно наблюдаемого мира.

Все же, оказалось, что в науке невозможно пренебречь «теоретическими терминами» из-за сложности, которая возникает при попытке перевода с языка, при помощи которого ученые пытаются выразить то, что непосредственно чувственно постижимо, равно как и то, что доступно чувственному восприятию, но лишь путем опосредованного контакта. Перевод «теоретических терминов» в «эмпирические термины» до конца невозможен. Именно поэтому для того, чтобы придать какому-нибудь языку эмпирическую интерпретацию, необходимо, чтобы этот язык содержал в своем составе так называемый «наблюдательный язык», т. е., такой язык, все_нелогичные термины которого интерпретированы непосредственным образом, а тем более, при помощи наглядных процедур.

Вся сложность проблемы «переводимости» языка еще раз демонстрирует современный уровень эмпирических знаний об условиях, в которых происходит чувственное познание действительного мира, где познающий субъект выступает стороной действующей и активной, а не пассивным наблюдателем доступной его чувствам реальности. Тем более, что «эмпирические термины» отягощены некой смысловой нагрузкой, выходящей за рамки «чистых чувственных ощущений».

Эти особенности приводят к тому, что каждый тип теории (если только эти теории имеют, что сказать о реально существующем мире) - без оглядки на то, содержит ли он положения с «эмпирическими терминами» или исключительно положения с «теоретическими терминами», можем ли мы назвать эту теорию описательной (принимая во внимание «эмпирические термины») или же толковательной (принимая во внимание содержащиеся в ней «те-оретические термины») - остается все в той же ситуации, если мы говорим о переводе на наблюдательный язык, то есть, о невозможности однозначно описать теории на ос-нове эмпирических данных.

До сих пор никому не удалось разрешить эту проблему. Спор о том, что использование термина «теория» допустимо только для такой структуры, язык которой состоит исключительно из эмпирических терминов, или, наоборот, из терминов теоретических, весьма показателен.

Сторонники таких исключений убеждены, что то, что является самым главным в теории, что позволяет выйти за рамки эмпирического, описательного познания, описывающего действительность как она есть, это как раз и является ее «фундаментом», «ядром» или «теоретической онтологией», кроющейся в ее теоретической части, содержащей выражения, выходящие за пределы сферы эмпирических знаний, в которых идет речь о том, что недоступно непосредственному наблюдению, что выходит за рамки актуального опыта1. Теория является формой представления мира, выходящей за пределы того, что можно увидеть и измерить. Такая теория не возникает в результате индуктивных обобщений. Она берет свое на-чало в человеческом воображении, является творческой гипотезой, говорящей о том, какой вид может иметь оп-ределенный, не поддающийся наблюдению пласт дейс-твительного мира.

Это теоретическое «ядро» выполняет функцию логической предпосылки для остальных суждений «общей» теоретической системы, будучи их объяснением и логическим обоснованием. Иногда же название «теория» сохраняется только для этой узкой части теоретической системы. В этом случае описание определенного явления или определенного типа явлений выходит за пределы теории, теория же этого явления находится вне пределов его описания. Центр тяжести при определении того, что же является теорией, переносится с характеристики ее языковой структуры на функции, которые должна выполнять эта система.

Слабым местом «узкого» понимания теории является стирание однозначного, не поддающегося определению, разделения ее компонентов на «теоретические» и «наблюдаемые». Описание получается отделенным от толкования и становится функцией науки, теории же остается функция толкования.

В конечном итоге, зачастую необоснованно считают, что индуктивный характер науки служит признаком ее несовершенства, а научная дисциплина, которая создает описательную теорию, находится на начальной, эмпирически-описательной стадии своего развития, является дисциплиной идеологической (описательной, феноменалистической)1. Однако же, такой взгляд на вещи спровоцирован убеждением, что хорошо обоснованные, имеющие солидные основания, теории должны иметь дедуктивную структуру. Они должны объяснять мир, ссылаясь на не поддающийся наблюдению пласт действительности, и быть логически обоснованными. По этой самой причине науки делятся на эмпирические и теоретические, как будто первые не пользуются теориями, а вторые пренебрегают чувственным опытом. В этом случае эмпирические науки трактуются как идеографические, ограничивающие себя до изложения суждений о наблюдаемых объектах или событиях для того, чтобы формулировать эмпирические обобщения, касающиеся цикличности или закономерности, проявляющейся в наблюдаемом срезе действительного мира.

Однако это не является результатом, заслуживающим названия «теоретического», который достигается лишь тогда, когда, мы, допуская существование объектов, не поддающихся непосредственному наблюдению, приписывая миру чувственно непостижимые структурные характеристики, методом дедукции - на основании начальных условий - анализируем данные явления, описанные в результате непосредственного наблюдения, и тем самым объясняем причины явлений, лежащих в плоскости изучения посредством чувственного опыта. Достижение такого результата в виде объясняющей теории дает право определять данную сферу научных знаний как теоретическую. Это одна из причин, по которой общественные науки слывут «худшими», либо вообще не заслуживают называться науками - в смысле науки, объясняющей те или иные явления - поскольку им не удается преодолеть стадию регистрации фактов, и они по-прежнему остаются на эмпирически-описатель- ном уровне.

Проблемы, которые в науке создает язык, теоретически неизбежны. Они ослабляют приведенные выше взгляды, поскольку невозможно выстроить эмпирический фундамент науки, не прибегнув к теории1. Более глубокий анализ этой проблемы свидетельствует о том, что теория в эмпирических науках не является единственной системой упорядоченных математических дедукций - положений, которые можно доказать в довольно краткой форме - но лишь должна в своей аргументации придерживаться краткости в отношении того, что наблюдаемо, равно как и содержать постулаты и модели, которые ниоткуда невозможно дедуцировать.