Синтагматика

154. Всякое высказывание логически состоит из двух членов: того, о чем говорят, и того, что об этом говорят; то, что об этом гово­рят, составляет повод или (в широком смысле) предикат; член же, представляющий собой причину повода, является темой или (в широком смысле) субъектом.

Повод соединяется с темой грамматической связью, например связкой etre «быть»; этот знак составляет одно целое с поводом (La terre — est ronde «Земля кругла»). Субъект является местопребыва­нием предиката, и связка локализует предикат в субъекте.

Если я'говорю: Galilee affirme que la terre tourne «Галилей утверт ждает, что земля вертится», то la terre tourne «земля вертится» представляет собой понятие, которое я, так сказать, вкладываю в ум Галилея, приписывая последнему это понятие при помощи глаго­ла affirme «утверждает»; этот глагол, соединенный с la terre tourne (поводом), является грамматической связью, которую мы назвали модальной связкой (§ 33). Таким образом, в логически полном пред­ложении поводом служит весь диктум. Модальная связка —это переходный глагол, диктум которого является объектным дополне­нием, а, как известно, последнее не отделимо от своего глагола: Paul — bat Pierre «Павел бьет Петра».

Такой же механизм мы наблюдаем и в предложении-д и к т у м е и — что, собственно, одно и то же — в предложении, сведенном к диктуму. В La terre est ronde прилагательное rond —это качество, местопребыванием которого является la terre; глагол etre, или, вернее, его основа, соединен с прилагательным и связывает его с субъектом la terre (§ 29).

В La terre tourne повод образует основа глагола, а роль импли­цитной связки играет общее понйтие действия или состояния, содер­жащееся путем совмещения значений (§ 225) во всем глаголе: ср. souffrir «страдать» и etre souffrant «быть страдающим», vivre «жить» и etre en vie «быть живым», la terre tourne «земля вертится» и 1а terre est en rotation «земля находится во вращении», je travaille «я работаю» и je suis au travail «я на работе».

Сравнивая (La terre) tourne «(Земля») вертится» и (La terre) est ronde «(Земля) кругла», мы еще более убеждаемся в том, что связка не отделима от повода. Она образует с ним частичную синтагму, где играет роль определяемого, а повод — определяющего. Именно бла­годаря ей и с нею сам повод в целом является определяющим темы. Если обозначить последнюю буквой А, повод — буквой Z и связку— буквой с, то формулой любого высказывания будет не А+ с -\-Z (La terre — est — ronde), a AxcZ (La terre —est : ronde); ради удоб­ства ее можно свести к AZ, но при том само собой подразуме­ваемом условии, что всякое Z заключает в себе свою связь, свою связку [69].

155. Любая совокупность знаков, отвечающая формуле AZ, на­зывается синтагмой; следовательно, синтагмой являются как предложение, так и любая большая или меньшая группа знаков, которую можно свести к форме предложения.

Для редуцированных синтагм «тему» принято заменять опре­деляемым, а «повод» — определяющим. В этом случае мы тоже предпочитаем заменять А символом t, a Z — символом f. Впрочем, в дальнейшем мы будем употреблять tf (или ft) для обо­значения любой синтагмы.

Во всех формах высказывания тема (А) и повод (Z), определяемое (t) и определяющее (f) находятся в отношении взаимозависимости, дополнительности, взаимного обусловливания.^Нельзя представить себе высказывание, не сказав или не подумав, по поводу чего оно было сделано. Этот род отношения обнаруживается во всех типах синтагм: не может быть субъекта без предиката, и на­оборот; не может быть также связки без члена, который она соединяет с определяемым (например, не может быть переходного глагола без объектного дополнения и, наоборот, объектного дополнения без переходного глагола, и т. д.) [70].

Принцип дополнительности абсолютен в проявлениях речи, между тем как в языке, с мнемонической точки зрения, наряду со случаями дополнительности наблюдаются и случаи одностороннего определения; так, прилагательное обязательно определяет существи­тельное, в то время как существительное не обязательно определяет­ся прилагательным.

Следовательно, всякая синтагма²⁷ являет­ся продуктом грамматического отношения взаимозависимости, устанавливающегося между двумя лексическими знаками, кото­рые принадлежат к двум дополняющим друг друга категориям. В этом смысле можно сказать коротко: всякая синтагма бинарна (состоит из двух элементов).

Таким образом, синтагматическое отношение исключает сочине­ние и происходящие от него сочетания. В самом деле, два сочинен­ных предложения, хотя и связанные между собой, независимы (§ 71). Но если два или несколько членов соединены по способу сочинения в одном предложении (например, в форме перечисления или про­тивопоставления), то они считаются за один член; в предложении: Les chevaux, les chiens, les chats sont des animaux intelligents et utiles «Лошади, собаки, кошки — умные и полезные животные» три существительных считаются за один субъект, а два прилагатель­ных — за один предикат. То же и в Cet homme est pauvre, mais honnete «Этот человек беден, но честен».

156. Бинарный характер синтагмы менее очевиден, хотя и столь же реален, если один из членов или оба вместе представляют собой словосочетания. Словосочетание может заключать в себе более двух синтагматических единиц, но они всегда группируются в двучлены: machines : a coudre — Singer «машины : для шитья — Зингер», pat­rons — de robes : pour dames et f illettes «выкройки платьев : для дам и девочек». Даже при возможности двух аналитических вариантов ум должен выбирать один из них, а не отказываться вовсе от анализа; так, mattre d’ecole de village означает или «школьный учитель, пре­подающий в деревне», или «учитель, преподающий в деревенской школе». То же относится и к нем. Dorfschullehrer.

157. Синтагма может быть имплицитна.

158. Предваряя теорию транспозиции (§ 179 и сл.), сформулируем два следующих правила, которые вытекают из бинарного характера синтагм:

1) Словосочетание не может быть производным словом, а произ­водное слово — словосочетанием. В самом деле, pot a lait, нем. Milch- topf «горшок для молока», принадлежа к той же категории, что и простое слово pot (Topf) «горшок», не являются производными; наоборот, porte-plume «ручка» [=(chose qui) porte une plume «(пред­мет, который) несет перо»] и нем. Federhalter «ручка» [=etwas (-er), was eine Feder halt «нечто, что держит перо»] представляют собой производные, образованные первое с помощью имплицитного суф­фикса, а второе — с помощью суффикса -ег [71]; из этого следует, что суффикс — это t всей совокупности сложной основы, равнозначной одной единице f.

159. 2) Префиксальное слово не имеет суффикса, а суффиксаль­ное — префикса. Так, в (je) reelis «я переизбираю» гё- является префиксом, определяющим elis «избираю», и reelis не является про­изводным от elis; но в (re-elec)-tion «переизбрание» гё- это элемент частичной синтагмы, определяющей во всей своей сово­купности суффикс -tion.

Существенным вариантом второго случая являются слова, где «префикс» представляет собой в действительности предлог, перешед­ший вместе с сочетающимся с ним словом в косвенном падеже в осно­ву глагола или прилагательного (§ 174, А); так, en barque «на судне» (синтагма tf) образовало глагол embarquer=6yKB.

160. Основной характерной чертой синтагмы любой формы является то, что она свободна, т. е. составляющие ее лексические знаки могут заменяться любым другим знаком той же категории, отчего синтагма грамматически нисколько не меняется. Так, table ronde «круглый стол» можно изменить в table саггёе, polie «стол квадратный, полированный» и т. д. или в table саггёе «квадратный стол», planche саггёе «квадратная доска», feuille саггёе «квадратный лист» и т. д. Даже такие нелепые сочетания, как table tendre «неж­ный стол» или cercle саггё «квадратный круг» совершенно правиль­ны с грамматической точки зрения.

Само собой разумеется, что никакой прямой замены знаков одной и той же категории быть не может, если фигурирующий в синтагме знак сам по себе представляет целую категорию. Так бывает, на­пример, с суффиксами. В imitation «подражание» суффикс -ation не может быть прямо заменен ничем другим; но так как он обозна­чает действие вообще, то косвенно подсказывает все отвлеченные существительные, которые могут означать разновидности этого понятия и определяться с помощью imiter: fait сГ imiter «подражать»: «факт подражания»; dessein, intention d’imiter «намерение, умысел подражать» и т. д. Таким образом, синтагма imitation является абсолютно свободной.

Это же относится и к чисто грамматическим связям. В la maison de mon рёге «дом моего отца» предлог de выражает отношение управ­ления, которое изменяется в зависимости от контекста и охватывает неограниченное число форм (latendresse d’une mere «нежность мате­ри», la passion du jeu «страсть к игре» и т. д.). В каждом случае de предполагает множество семантических эквивалентов: la maison appartenant a, posssdee par mon рёге «дом, принадлежащий моему отцу»; la tendresse manifestee par une тёте «нежность, проявляемая матерью»; la passion inspiree par le jeu «страсть, внушаемая игрой» и т.

В речи аналогичный случай представляют актуализаторы: в топ chapeau «моя шляпа» можно произвести лишь ограниченное число прямых замен (ton, son chapeau «твоя, его шляпа» и т. д.); но топ chapeau «моя шляпа»=«шляпа говорящего лица», а это лицо может меняться до бесконечности; данная синтагма —это свободная син­тагма речи.

Из этого следует, что любая синтагма может быть заменена во всей своей совокупности синтагмой той же категории: table ronde «круглый стол» принадлежит к той же разновидности, что и planche саггёе «квадратная доска», arbre vert «зеленое дерево», bois dur «твер­дая древесина» и т. д., потому что каждое из этих сочетаний анали­зируется совершенно так же.

Таким образом, синтагма отличается от агглютинированного сочетания (§ 217), которое не допускает замен типа table ronde «круг­лый стол», table саггёе «квадратный стол»; table roride «круглый стол», pomme ronde «круглое яблоко»; нельзя заменить ouvrir les hostilit6s «открыть военные действия» выражениями ouvrir la guerre, ouvrir la bataille «открыть войну, открыть бой». С другой стороны, если агглютинированное сочетание может быть заменено другим со­четанием, то при такой замене общего грамматического отношения не обнаруживается (tout a coup : sur-le-champ «внезапно : вдруг»).

161. Синтагма может составлять полное высказывание (предло­жение) или только часть этого высказывания. Но это различие при­обретает разное значение в зависимости от того, будем ли мы подхо­дить к нему с дискурсивной точки зрения, сточки зрения реализации речи, или с мнемонической и ассоциативной точки зрения языка.

1) Дискурсивно полная синтагма представляет собой, естествен­но, предложение, а частичная синтагма—часть предложения. В Le frere de Paul est mon ami «Брат Павла есть мой друг», т. е. в пол­ной синтагме, le frere de Paul «брат Павла» является сложным субъектом и, следовательно, частичной синтагмой, где frere — опре­деляемое, a Paul — определяющее; точно так же est mon ami «есть мой друг» образует сложный предикат, частичную синтагму, состоя­щую из связки (/) и атрибута mon ami(/’); в свою очередь, топ ami разлагается на два члена: ami — определяемое и mon (=de moi) — определяющее.

С другой стороны, всякий член предложения может быть синтаг- матизирован путем прибавления к нему определяющего, что не вно­сит никакого изменения в грамматическое значение этого члена. Если, например, le general «генерал» становится le general de la II^е division «генерал 2-й дивизии» или le general auquel on a confie le commandement de Гагтёе «генерал, которому вверено командо­вание армией», то все эти выражения выполняют одну и ту же функ­цию в данном предложении; это относится и кЫапс «белый», и Ыапс de neige «белоснежный». В Je te punirai «Я тебя накажу» и Je te pu- nirai si tu desobeis «Я тебя накажу, если ты не послушаешься» пре­дикат punirai остается предикатом как с добавлением обстоятель­ственного дополнения si tu desobeis, так и без него.

2) Ассоциативно полная синтагма представляет собой такую син­тагму, которую мысленно можно свести к предложению, содержаще­му личный глагол с субъектом — номинативом или эквивалентом номинатива. Номинатив — это имя (простое или сложное), обозна­чающее одушевленный или неодушевленный предмет (enfant «ребе­нок», mattre d’ecole «школьный учитель», laboureur «пахарь»; table «стол», pot a lait «горшок для молока», encrier «чернильница»); экви­валентами номинатива являются представляющие или деиктики (§ 125): il «он», ceci «это», moi «я», je «я», qui «который, кто» и т. д.

Вот несколько примеров превращения частичных синтагм в пред­ложения: (Un homme) qui trahit sa patrie=ll la trahit «Человек, который изменил своей родине=Он ей изменил»; (Je sais) que tu mens—Tu mens «(Я знаю), что ты лжешь—Ты лжешь»; Une pomme rouge (=qui est rouge)=Elle est rouge «Румяное яблоко (=которое румяно) =Оно румяное»; La maison de mon рёге (=qui est a mon pёre) = Elleest a lui «Дом моего отца (=который принадлежит моему отцу)= Он принадлежит ему»; Mon chapeau (=qui est a moi)=Il est a moi «Моя шляпа ( = которая принадлежит мне)=Она моя»; Cette table (=1а table qui est ici)=Elle est ici «Этот стол (=стол, находящийся здесь) =Он здесь».

Слова, элементы которых поддаются анализу, подчиняются тем же условиям. Отвлеченные имена качественные (vertu «доброде­тель») и действия (mort «смерть» и т. д.) также можно превращать в предложения, но механизм превращения может быть выявлен толь­ко с помощью теории транспозиции (§ 195).

162. Из изложенного выше следует что всякая грамматическая связь синтагмы, производной от предложения, может быть сведена к глаголу. La maison de mon рёге означает дом, который принад­лежит моему отцу, и напоминает предложение: Cette maison appar- tient a mon рёге «Этот дом принадлежит моему отцу»; отношение при­надлежности скрыто содержится в de=qui appartient а «который принадлежит»; de — это глагольная связь, которую мож­но заменить связкой (appartenir, etre а «принадлежать») и которая соединяет определяющее с определяемым. В une pomme ronde «круг­лое яблоко» мы тоже различаем определяемое — существительное и определяющее — прилагательное; связкой здесь служит простое сопоставление существительного и прилагательного; она выражает то же отношение, что и связка в Cette pomme est ronde «Это яблоко круглое».

Таким образом, в индоевропейских языках всякое грамматическое отношение являет­ся глагольным²⁸. Вся грамматика в целом заключена в глаголе; и наоборот, всякий гла­гол сам по себе выражает или содержит в себе нечто от грамматики, потому что он является связкой (§ 165, 167) или содержит в себе связку.

163. Фонологическая система также имеет свою синтагматику. Фонологические синтагмы распознаются в зависимости от возможно­сти замены данных элементов другими элементами той же категории и одних совокупностей другими, представляющими то же фонологи­ческое отношение; например, nt (в anta) может быть заменено nd, тр — mb. Эти пары воспринимаются как однородные, потому что первый согласный закрывает, а второй открывает слог. Если замены в этом случае несравненно менее многочисленны, чем в случае соб­ственно знаков, то это объясняется значительно большей бедностью фонологической системы.

Этим также фонологическая синтагма отличается и от более сжа­тых сочетаний, которые можно уподобить агглютинациям, например от полувзрывных (нем. z), придыхательных (нем! р' в Pute) и т. д.

Фонологической системе присуща также взаимная обусловлен­ность (§ 239). Наиболее известный пример — это ассимиляция. Так, в греческом и латинском языках звонкий согласный становится глу­хим перед суффиксом, начинающимся с глухого: legein : lektos «выбираю : избранный», лат. ago : actus «делаю : сделанный». В большинстве языков носовой, закрывающий слог, произносится в за­висимости от последующего согласного: нем. impfen «прививать», Ente «утка», Enkel «внук». В русском языке согласный палатали­зуется перед передненёбным гласным: ср. тебе, но с тобой.

Во всех этих случаях мы имеем дело не с фонетической эволю­цией, а с условиями, создавшимися в какую-нибудь данную эпоху в результате функционирования языка. Во всех этих случаях мож­но сказать, что один из звуков обусловливается другим, и наоборот.

Так, t, открывающий слог, требует, чтобы закрывающий слог носо­вой имел форму п; и наоборот, закрывающий слог п требует, чтобы за ним следовал зубной, например t; поэтому kt, nt и т. д. являются фонологическими синтагмами. Фонему, которая вызывает ассими­ляцию, можно считать определяющим, а ассимилированный звук — определяемым, вследствие чего kt, nt и т. д. являются синтагмами. tf, в то время как в англ. lovd (loved) и laikt (liked) vd и kt — это- синтагма f t.

I f Грамматические" отношения — согласование и управление

164. Между субъектом и предикатом или между определяемым и определяющим существует отношение присущности или соотно­шение.

Присущность — это теснейшее взаимопроникновение обоих членов; она указывает, что нечто (субъект) либо принадлежит к роду, обозначаемому атрибутом (La terre est ипе planete «Земля —планета»), либо обладает качеством, обозначаемым этим атрибутом, свойством, которое может быть или постоянным каче­ством (La terre est ronde «Земля кругла»), или чем-либо случайным: состоянием или действием (La terre tourne «Земля вертится»).

165. Грамматически присущность выражается согласова­нием.

Согласование выражается основой связки etre [ее наклонение (§ 48), так же как и ее время (§ 113, 16) выполняют другие функции] и во французском языке согласованностью в роде и числе атрибута с субъектом (La terre est ronde) или только в числе, если это глагол (La terre tourne).

Непереходные глаголы marcher «ходить», travailler «работать», souffrir «страдать» и т. д. в результате совмещения значений (§ 225) содержат в основе и связку, и атрибут: marcher=etre en marche «ходить=быть в состоянии ходьбы»; travailler=etre au travail «работать=быть занятым работой»; souffrir=etre souffrant «стра- дать=быть страдающим»; Cet homme boit (habituellement)=est un, buveur «Этот человек (обычно) пьет=пьяница».

Как всякая связь, связка согласования может быть чистой (etre «быть») или лексикализованной (devenir «становиться», sembler «казаться», passer pour «слыть за» и т. д.).

Непереходный глагол типа tourner «вращаться» и т. д. может и не содержать связки согласования, а сам быть лексикализованной связ­кой. Это бывает в результате сжатия двух сочиненных предложений. Так, например, La pluie tombe; (elle est) abondante «Падает дождь; (он) силен» превращается — в результате подражания предложению La pluie est abondante «Дождь силен» — в La pluie tombe abondante «Падает сильный дождь». Тот же глагол tomber «падать» является еще более чистой связкой в tomber malade «заболеть», tomber amou- reux «влюбиться», где он определенно означает devenir «стать». На­против, сочинительное происхождение остается еще очень заметным при наличии срединной паузы и сходных интонаций у обоих членов (§71), например, в И vit dans la retraite, indifferent a tout «Он живет в уединении, ко всему равнодушный» в отличие от И vit indifferent a tout «Он живет ко всему равнодушный».

166. Соотношение — это отношение между двумя внеш­ними [72], независимыми друг от друга предметами, например livre «книга» и table «стол» в Le livre sur la table «Книга на столе»; cerise «вишня» и noyau «косточка» в La cerise a un noyau «Вишня имеет кос­точку». Это отношение может быть установлено, исходя из того или другого члена; другими словами, оно обратимо: Paul est pres de Pierre : Pierre est pres de Paul «Павел около Петра : Петр около Павла»; Cette maison appartient a mon рёге : Mon рёге possёde cette maison «Этот дом принадлежит моему отцу : Мой отец владеет этим домом»; Pierre bat Paul : Paul est battu par Pierre «Петр бьет Павла : Павел избиваем Петром». Только чисто психологические соображе­ния заставляют выбирать один из членов как тему, а другой — как предмет высказывания (§61 и сл.).

Лингвистически соотношение выражается синтаксической зави­симостью, называемой управлением.

Психологически управление выражает всегда — либо в прямом, либо в переносном значении — положение одного предмета по отно­шению к другому; например, в прямом: Une chose est sur, sous, dans, devant, contre, pres d\me autre «Вещь находится на, под, в, перед, против, около другой»; в переносном (промежуток во времени): Un evenement en prdcede un аиіге(или lui succede)«Однопроисшествие предшествует другому» (или «следует за ним»)* и т. д.; концептуаль­ный промежуток: Une chose appartient a quelqd’un «Вещь кому-то принадлежит», Une chose ressemble a une autre «Вещь похожа на дру­гую». Впрочем, уже само слово «отношение» вызывает представле­ние о пространственном положении. Но это общее понятие имеет множество разновидностей. Например, управление может выражать и в прямом, и в переносном смысле предварительное по­ложение: s’approcher d’un endroit «приближаться к месту» значит быть там «потенциально», s’en eloigner «удаляться от него»— «заранее» быть далеко от того места. Всякое направленное движение означает предвосхищение какого-нибудь состояния. Это столь же естественно, как в синтаксической зависимости, называемой согла­сованием, devenir vieux «стареть» по отношению к etre vieux «быть старым».

167. Приведенные выше примеры показывают, что в наших язы­ках отношение управления, естественно, выражается предлогом. Отвлеченно управление может обозначаться с помощью связки управления etre а «принадлежать» и в обратной конструк­ции — avoir «иметь» (Cette maison est a mon рёге : Mon рёге a cette maison «Этот дом моего отца : Мой отец имеет этот дом»), и объект­ного дополнения, образующего со связкой предикат управления. В etre а предлог а передает положение (мате­риальное или идеальное) субъекта по отношению к объекту (положе­ние, которое можно конкретизировать множеством способов: etre dans, sur, sous «быть в, на, под», appartenir «принадлежать», ressem- Ыег «походить», obeir «повиноваться» и т. д.). Связка avoir «иметь», означающая то же отношение в обратной конструкции, также имеет множество вариантов: avoir = contenir «содержать», envelopper «включать», tenir «держать», posseder «обладать», gagner «приобре­тать», prendre «брать», avaler «глотать», manger «есть» и т. д. Однако обратная конструкция, логически всегда возможная, не во всех слу­чаях принята в языке: так, рядом с Paul a la ^vre «У Павла лихо­радка» вариант La Пёуге est en lui, a lui, букв. «Лихорадка находит­ся в нем, у него» звучал бы противоестественно.

Как мы видим, связка управления лексикализуется несравненно чаще, чем связка согласования; вернее, она бывает обычно лексика- лизована, и это обстоятельство скрывает грамматический аспект ее природы. Для того чтобы выявить его, достаточно констатировать, что глаголы управления обладают тем же свойством,что и всякая грамматическая связь (§ 178); они непонятны при отсутствии двух членов, которые ими соединяются: глагол s’approcher «приближать­ся» будет лишен смысла, если не представить себе лицо, которое приближается, и то, к чему оно приближается.

168. Таким образом, понятие связки управления перекрывает понятие переходного глагола независимо от того, свя­зано ли дополнение с глаголом непосредственно (manger du pain «есть хлеб») либо при помощи ничего не означающего предлога (obeir a un maitre «повиноваться учителю», s’emparer d’une ville «овладеть городом»), или лексикализовано (passer par un endroit «проходить через место»).

Но даже при полной лексикализации переходный глагол всегда можно редуцировать (логически) в avoir или etre а. Само собой разу­меется, что при распространении на обиходный язык такая редукция часто кажется принудительной, потому что действие, выраженное глаголом, сопровождается многочисленными обстоятельствами, ко­торые скрывают основное отношение и дают возможность обнару­жить его лишь путем последовательных ассоциаций; ср. manger «есть», absorber «поглощать», ingurgiter «жадно глотать», faire en­trer «втолкнуть», avoir «иметь» или Paul s’approche de Pierre, sera ргёэ de Pierre, sera a Pierre «Павел приближается к Петру, будет около Петра, будет у Петра».

Такое обобщение позволяет объяснять характер объекта, «на который воздействуют», и отличать его от «производимого» объекта, о чем речь будет ниже (§ 171, 3): petrir la pate «месить тесто» (объект, на который воздействуют) значит «воздействовать на тесто; прила­гать к нему, как говорится, руку; заниматься тестом».

169. Различие между La pluie tombe abondamment «Дождь па­дает обильно» и La pluie tombe abondante «Падает обильный дождь» (§ 165) соответствует разнице в конструкциях, выражающих отноше­ние управления: Paul vit d’une vie tranquille «Павел живет спокой­ной жизнью» и Paul vit une vie tranquille «Павел ведет спокойную жизнь». В первом случае глагол vit (точнее, его основа) является атрибутом, определяемым d’une vie tranquille «спокойной жизнью», подобно тому как tombe «падает» определяется abondamment «обиль­но»; во втором случае vit «живет (ведет)» — это связка (лексикализо- ванная), a une vie tranquille «спокойная жизнь» — объектное допол­нение, так же как tombe «падает» — связка и abondante «обиль­ный» — атрибут согласования. Соответствующими чистыми связ­ками будут avoir и etre: Paul a une vie tranquille, букв. «Павел имеет (ведет) спокойную жизнь», La pluie est abondante «Дождь обилен».

170. Переходность часто передается с помощью связки etre, за которой следуют переходное существительное или прилагатель­ное, т. е. слово, выражающее не вещество или качество, как, напри­мер, arbre «дерево» и vert «зеленый», а отношение между двумя оду­шевленными или неодушевленными предметами (например, parent, frere, ami «родственник, брат, друг» и т. д.; voisin «сосед», plein «полный», semblable «похожий», autre «другой» и т. д.). Так, оборо­ты, вроде Paul est le frere de Pierre «Павел брат Петра», Ce village est voisin de la ville «Эта деревня находится по соседству с городом», полностью сравнимы с оборотами, содержащими переходный глагол с предлогом или без предлога: etre autre=differer «быть другим= отличаться», что образно можно привести к etre loin de «быть далеко от»; une bouteille pleine de vin «бутылка, полная вина» — это une bouteille qui a du vin «бутылка, в которой вино», т. е. le vin est dans la bouteille «вино находится в бутылке»; Paul est Гаті de P\erre=aime Pierre, est aimi de Pierre «Павел Друг Петра =любит Петра, любим Петром».

171. Синтаксическое отношение причинения (causation) возникает из отношений согласования и управления.

Причинение по способу согласования отвечает формуле: сделать так, чтобы А стало В, а причинение по способу управления: сде­лать так, чтобы А было у В (или чтобы у В было А). Схематические примеры: согласование — Le vent fait que les feuilles tombent «Ветер заставляет листья падать», La neige fait que les montagnes sont blanches «Снег делает горы белыми»; управление: Paul fait que la chaise soit pres de la table «Павел придвигает стул к столу».

Необычность этих оборотов свидетельствует о том, что язык для выражения отношения причинения чаще всего употребляет скрытые приемы. Эти приемы многочисленны и разнообразны; все они в той или иной степени синтезируют два сложных понятия, анализ кото­рых приведен выше. Напомним наиболее употребительные из них, не останавливаясь на синтаксических деталях.

1) Два глагола, содержащиеся в аналитической формуле, могут быть сближены, отчего создается впечатление одного общего поня­тия: Paul fait travailler Pierre «Павел заставляет Петра работать»; такое сближение сопровождается другими особенностями: Paul fait faire un habit au tailleur «Павел заказывает портному сделать одежду», и т. д.

2) Faire etre tel ou tel «делать тем или иным», faire avoir «снаб­жать» или faire etre а «отдавать» сжимаются в простые глаголы, кото­рые можно назвать каузативными связками. Как и следовало ожидать, их лексикализация принимает самые разно­образные формы; faire etre=rendre (Paul rend ses parents heureux «Павел делает счастливыми своих родителей»); faire avoir превра­щается Bpourvoir «обеспечивать», munir «снабжать» и т. д. (pourvoir du necessaire=faire avoir le necessaire «обеспечивать необходимым= доставлять необходимое»). Faire etre а «отдавать» можно заменить donner «давать», adresser «отсылать», envoyer «отправлять» и т. д. (Paul donneun livre a Pierre=Paul fait qu^fun livre soit a Pierre «Павел дает книгу Петру=Павел делает так, чтобы книга была у Петра»).

3) Максимальное сжатие дают так называемые каузатив­ные глаголы, которые заключают в себе и связку, и атрибут согласования или дополнение управления: egayer «веселить» значит faire etre gai «заставить быть веселым», blanchir=faire etre blanc «белить=заставить быть белым» (каузативные глаголы согласова­ния); argenter, dorer, colorer=faire avoir de l’argent, de Гог, des couleurs «серебрить, золотить, окрашивать=заставить иметь сереб­ро, золото, краску» (каузативные глаголы управления).

Если оставить в стороне синтаксические отношения согласова­ния и управления, то причинение приобретает более простую форму, отвечающую формуле faire etre «заставить быть» или n’etre pas «не быть»; так, faire etre принимает формы сгёег «создавать», engendrer «порождать» и т. д.; faire n’etre pas=dёtruire «разрушать», апёапПг «уничтожать», tuer «убивать». Именно причинение этого рода и поз­воляет понять, что представляет собой «производимый» объект пере­ходных глаголов; последние относятся к каузативным глаголам это­го типа, но они делают особый упор на формы действия, на средства его осуществления и т. д. Так, cuire le pain «печь хлеб» значит: faire it re le pain par la cuisson «производить хлеб печением». Чтобы лучше понять различие между производимым объектом и объектом, на ко­торый воздействуют, сравним cuire le pain : cuire la pate «печь хлеб : печь тесто»; регсег un trou : регсег un mur «пробивать дыру : проби­вать стену» (см. также § 263).

Эти эквивалентности, собранные воедино в столь коротком па­раграфе, могут показаться искусственными; в действительности Же,

речь здесь идет о целой сети замещающих ассоциаций (§ 287 и сл.),, функциональных эквивалентностей (§ 36), которые находятся в скры­том состоянии в подсознании говорящих субъектов.

172. П р имечание. Термин «согласование» дает повод к путанице, потому что в обиходном языке он обозначает два разных явления. Прежде всего, как было указано выше, это грамматическое выражение отношения присущности (единственное значение, кото­рого мы придерживаемся). Но, кроме того, он означает и фор­мальную согласованность соединяемых членов (неза­висимо от характера этого соединения). Согласование выражается* как мы уже видели, связкой etre или ее эксплицитными или импли­цитными эквивалентами; согласованность выражается всеми приема­ми формальной унификации, которые могут сблизить члены (путем согласования или управления!), например согласованностью в роде и числе (la terre est ronde «земля кругла»), согласованностью времен (Je croyais que vous etiez parti «Я думал, что вы ушли»); в греческом языке — согласованностью падежей в случае аттракции относи­тельного слова соответствующим ему указательным словом, напри­мер в Axioi genesthe Z£s eleutherias h§s kektsethe «Станьте достойны­ми свободы, которой вы обладаете». Фрей в своей «Grammaire des fautes» совершенно справедливо замечает, что формальная согласо­ванность, которую он называет конформизмом, является дискурсив­ным соответствием аналогии; со своей стороны, я добавляю, что она является соответствием тому, что в фонетике называется ассимиля­цией фонем (лат. afferre вместо adferre «приносить»). В отличие от со­гласования это не грамматическая связь.

173. Если согласованность не смешивается с согласованием, та не менее верно и то, что психологически согласование, как с по­мощью, так и без помощи форм согласованности (§ 165), представ­ляет собой более тесное отношение, чем управление; грамматически согласование — более синтетический, а управление — более анали­тический прием. Из этого следует, что согласование скорее приводит к формальной согласованности, чем управление; ср. лат. Paulas- vivit tranquillas «Павел живет спокойно» и Paulas vivit Romae «Павел живет в Риме». Но синтетический характер согласования в языке, склоняющемся к синтезу, может иметь следствием и переход от синтаксиса управления к синтаксису согласования путем транспо­зиции.

Наиболее широко известен случай относительных прилага­тельных (§ 147): chaleur solaire «солнечная теплота» вместо chaleur du soleil «теплота солнца» (лат. bellum punicum «пуническая война» вместо bellum contra Poenos «война против пунийцев»; vespertinus redit domum, букв, «вечерний возвращается домой» вместо vespe- Ге=«он вечером возвращается домой»). Ниже (§357 и сл.) мы увидим,, что отношения управления имеют форму согласования в определяю­щих словах (артиклях, указательных и притяжательных местоиме-

ниях, прилагательных качества и т. п.),т.е. в традиционных фор­мах, которые не поддаются аналитической тенденции современных языков.

174. Наконец, отметим, что отношения согласования и управле­ния существуют не только между словами, но и внутри самих слов, (префиксальные и суффиксальные композитумы; см. § 141 и сл.). Словообразование требует более глубокого статического исследова­ния, чем то, каким оно располагает в настоящее время: следовало* бы не только установить различие между синтагмами согласова­ния и синтагмами управления, но и принять во внимание импли­цитные элементы. Здесь мы ограничимся лишь уточнением некото­рых деталей, касающихся префиксальных и суффиксальных слов (§ 159).

А. Одни префиксальные слова образуются по способу согласова­ния, другие — по способу управления.

1) В словах первой категории мы встречаем префиксы, равнознач­ные наречиям образа действия и количественным наречиям: ге- (гё-), sur-_f super-у extra-у pseudo-, me-, mat-, in- и т. д.: relire «перечи­тывать один или несколько раз», surfin «чрезвычайно тонкий»,, maladroit «недостаточно ловкий» и т. д.

2) В словах второй категории префиксы являются связями управ­ления, имеющими значение предлогов; назовем a(d-) «к», еп- «в», еп- «от», de- (de-) «от» и т. д. Здесь нужно различать два случая: либо основа слова функционирует как существительное, управляемое предлогом (§ 159), например embarquer «сажать на судно», debarquer «высаживать с судна», либо косвенное дополнение, управляемое предложным префиксом, находится вне слова и ему предшествует предлог, выполняющий ту же функцию, что и префикс: apporter (quelque chose) a quelqu’un «принести (что-нибудь) кому-нибудь», introduire dans «ввести в», s’interposer entre «поместиться между»; кроме того, косвенное дополнение может быть опущено: Dependez се tableau «Снимите эту картину» (с места, определяемого ситуацией) или обобщено и неопределенно, например emporter «уносить» в предложении: L’age етроле les plaisirs «Возраст уносит с собой ра­дости» («абсолютное» употребление на том же основании, что и упо­требление переходных глаголов, например manger «есть» в II faut manger pour vivre «Нужно есть, чтобы жить»).

Б. Суффиксальные слова вообще образуются по способу управле­ния, причем суффикс служит определяемым: encrier «чернильница»= «предмет для чернил», reglement «упорядочение»=действие от гла­гола regler «упорядочивать», potier «горшечник»=«тот, кто (делает) горшки». Только суффиксальные слова, выражающие понятие оцен­ки (уменьшительные, уничижительные и т. д.), о которых говорится в § 396 и сл., управляются по способу согласования, и их суффикс является определяющим: ]агбіпеІ=«маленький сад», criailler^изда­вать неприятные крики», vieillot=«CTapOBaTbim>.

Лексические категории

175. Лексическими категориями²⁹ мы называем категории знаков, выражающих понятия и комбинируемых в речи с помощью грамматических связей.

Лексические категории в наших языках содержат в себе слова или, точнее, виртуальные семантемы (§ 468), означающие предметы (одушевленные и неодушевленные), качества, процессы и разновид­ности качества или действия; другими словами: существительные (homme «человек», pierre «камень»), прилагательные (rouge «крас­ный», bon «добрый»), глаголы (march-er «ходить») и наречия (bien «хорошо», tres «очень»). Все они должны актуализироваться в речи, причем в пределах категорий сами члены несут на себе (в той или иной степени) знак их актуализации. В этом отношении глагол занимает, как мы это видели в § 116, особое место, так как он может фигурировать только в актуальной форме (nous marchons); march— это только основа, marcher — транспонированный глагол (§ 182,2).

Лексические категории могут существовать в языке лишь в том случае, если они характеризуются внутренними или внешними язы­ковыми знаками. При отсутствии же всякого знака, устанавливаю­щего различие между категориями, последние могут быть только в мысли и не являться принадлежностью речевой деятельности. Если язык, например литературный китайский, позволяет одному и тому же слову функционировать в качестве существительного (скажем, «лошадь»), глагола («ехать верхом»), прилагательного («ло­шадиный»), наречия («на лошади»), то его нельзя отнести ни к одной из этих категорий; напротив, фр. cheval «лошадь» может быть толь­ко существительным, потому что оно фигурирует в синтагмах, кото­рые его характеризуют как таковое (le cheval «лошадь», топ cheval «моя лошадь», pour un cheval «для лошади», le cheval trotte «лошадь идет рысью» и т.д.). Тоже и в отношении rouge «крас­ный»: это прилагательное, так как оно всегда определяет существи­тельное (fleur rouge «красный цветок»); флексия у chevaucher «ездить верхом» глагольная; наречие tres «очень» может определять только прилагательное (tres bon «очень хороший»), и т. д.

176. Лексические категории характеризуются их значением, и это значение не отделимо от их функции. Прилагательное призвано служить эпитетом существительного, а существительное может быть характеризовано только прилагательным [о случаях транспозиции, например в (maison) de campagne «деревенский (дом)», см. § 190]; глагол нз мыслим без субъекта, а субъект, который является место­пребыванием предиката, не мыслим без глагольного определения; наконец, наречие призвано определять прилагательное или глагол.

Этот дополнительный характер отношений между категориями является лишь мнемоническим соответствием синтагматическим отношениям, осуществляемым в речи; категории предполагают син­тагмы так же, как синтагмы предполагают категории; благодаря категорийному признаку слова являются членами потенциальных синтагм.

В самом деле, всякая синтагма состоит из отношения взаимозави­симости (знак х), которое устанавливается между двумя членами (а и Ь)_у принадлежащими к дополнительным категориям (формула axb; пример: Cette robe est rouge «Это платье красное»). Но, с дру­гой стороны, каждый из членов синтагмы определяется непосред­ственными мнемоническими ассоциациями с прочими членами той же категории: Cette robe est rouge : Cette robe est large «Это платье крас­ное : Это платье широкое» и т. д.; Cette robe est rouge : Cette pomme est rouge «Это платье красное : Это яблоко красное» и т. д. (одно­категорийные ассоциации, формула )• Наконец, синтагма в

своей совокупности определяется мнемонически другими синтаг­мами, материал для которых поставляют те же категории: Cette robe est rouge : Cette table est саггёе : Cette montagne est haute «Это платье красное : Этот стол квадратный. Эта гора высокая»

ит. д. (односинтагматические ассоциации, формула }).

177. Предельный случай лексических категорий составляют меж­дометия (если оставить в стороне чисто подражательные шумы, исключающие всякое сообщение мысли; см. § 40). Действительно, с одной стороны, междометия выражают виртуальные понятия гла­гольного характера: patatras! передает понятие падения, ouf!— облегчение, gare! —предостережение и т. д., зато, с другой — они употребляются только как моноремы (§ 61 и сл.), с интонациями, подтверждающими их характер предложения (§ 40): ОиП=«Я испы­тываю облегчение», Patatras! = «Что-то упало», Gare! = «Береги­тесь!»

Кроме того, в противоположность словам-предложениям речи (§42), например La pluie! «Дождь», Un avion! «Самолет»!, которые всегда могут вернуть себе свою функцию собственно слов (La pluie tombe «Дождь идет»; Voici un avion «Вот самолет»), междометия мо­гут стать словами только путем транспозиции: un patatras «падение», crier gare «предостерегать» и т. д. Другими словами, это слова-пред­ложения языка.

Отметим параллелизм между междометием и глаголом: последний встречается в предложении только в актуальной форме, а в некото­рых случаях бывает даже равнозначен предложению (Tu marches «Ты ходишь», Sortez! «Выйдите!» и т. д.); как и у междометия, у него имеются транспонированные формы (инфинитив, причастие, имена действия). (Эти две общие характерные черты свидетельствуют о сродстве обоих типов (глагола и междометия).

178. Из сказанного следует, что грамматические знаки и связи, выражающие отношения, не образуют категории в указанном выще смысле, потому что для нас существуют только лексические категории. Функция связи (связок, предлогов, союзов, окончаний, актуализаторов, количественных определителей[73] и имплицитных грамматических знаков) заключается в том, чтобы группировать в синтагмы знаки, принадлежащие к дополнительным категориям, с точки зрения отношения определяемого к определяющему. Следо­вательно, они находятся вне категорий. Лучше всего их характер выявляется в фактах транспозиции, о чем см. ниже.

Следует отметить, однако, что связи в огромном большинстве случаев бывают лексикализованы (§ 135), т. е. грамматическое отно­шение в них определяется пространственными, временными или отвлеченными понятиями, которые относятся к категориям. Следова­тельно, при анализе в каждом случае нужно исходить из отношения между связью и лексической характеризацией; так, de является чи­стой связью управления в la bataille de Leipzig «Лейпцигская битва», в то время как bei «при» в нем. die Schlacht bei Leipzig «Битва при Лейпциге» добавляет к этому пространственное понятие близости. Известно, впрочем, что лексический элемент может преобладать настолько, что полностью скрывает грамматический характер связи; это наблюдается, например, в случае переходных глаголов (manger «есть», tuer «убить» и т. д.; см. § 136) и модальных связок (penser «думать», affirmer «утверждать» и т. д.; см. § 30).

Синтагматика и функциональная транспозиция [74]

179. Языковый знак, полностью сохраняя свое семантическое значение, может изменить грамматическое значение, приняв на себя функцию какой-нибудь лексической категории (существитель­ного, глагола, прилагательного, наречия), к которой он не принадле­жит. Так, например, существительные planete «планета» и campagne «деревня», не меняя своего значения, становятся (функционально) прилагательными в (systeme) pjanetaire «планетная (система)» и (maison) de campagne «деревенский (дом)»; предложение tu mens «ты лжешь» сохраняет свой смысл, становясь существительным и объектным дополнением в (Je sais) que tu mens «Я знаю, что ты лжешь». Такую систему грамматических замен мы будем называть функциональной транспозицией.

180. Необходимо проводить строгое различие между функцио­нальной транспозицией, относящейся исключительно к грамматике, и семантической³⁰, которая касается также и лексики, потому что одновременно с изменением значения знаков (обычно в результате употребления их в переносном смысле) изменяется и их категория; это наблюдается, например, в случае, когда sang «кровь» становится прилагательным в sanglant «кровавый» (ср. vaisseau sanguin «кровеносный сосуд», функциональная транспозиция) и glace «лед» в (un froid) glacial «леденящий холод» (ср. la periode glaciaire «ледниковый период»). Кроме того, замена функций относится к синхронии, изменение же смысла относится к эволюции. Конечно, эта эволюция может быть очень близкой к состоянию рассматри­ваемого языка, и часто трудно бывает решить, имеем ли мы в данном случае тот или другой тип. Впрочем, интересующие нас здесь функ­циональные замены имеют стилистические различия; так, прилага­тельное planetaire «планетная» содержит в себе известный оттенок выражения (технический термин!), который мы не обнаруживаем в systeme desplanetes «система планет». Но это относится уже к самой природе прилагательного: понятие planete в обоих случаях тожде­ственно, и для нас важно только это.

Но как бы ни обстояло дело с этими предельными случаями, функциональная доминанта и семантическая доминанта представ­ляют собой нормы, очень удобные для классификации.

Интересно отметить некоторые слова, принадлежащие к той или другой категории транспонированных слов соответственно их упо­треблению в речи: la vegetation tropicale «тропическая раститель­ность» — это растительность, которая встречается в районах тропи­ков (функциональная транспозиция); une chaleur tropicale «тропи­ческая жара» — это жара, столь же сильная, как в тропических районах (семантическая транспозиция). Здесь в первом случае по­нятие tropiques «тропики» берется в целом, а во втором — из содер­жания этого понятия извлекается одна характерная его особенность. Так же можно противопоставить: ecole enfantine «детская школа» и naivete enfantine «детская наивность»; наконец, подобное различие мы усматриваем и в heroine cornelienne «корнелевская героиня» в зависимости от того, говорим ли мы о Шимене или о Шарлотте Корде.

181. В настоящем изложении мы оставляем в стороне неправиль­ности формы, которые часто влечет за собой транспозиция. Читатель найдет их описание во втором разделе (§ 230, 243, 251 и т. д.). Меха­низм замен не только не должен затемняться, но, наоборот, должен вскрывать тождество рассматриваемых знаков, несмотря на изме­нение их формы. Так, суффикс глагола chevaucher «ездить верхом» (статически) плохо отграничен; la marche «ход» имеет нулевой суф­фикс (§248); в (la question) impots «(проблема) налогов» знак транспо­зиции вовсе отсутствует; amabilite «любезность» отличается от aimable «любезный» формой своей основы; equestre «конный» имеет основу, которую можно заменить основой cheval «лошадь» (замеще­ние; см. § 287). Такое замещение основы в комбинации с нулевым суффиксом позволяет утверждать, что succes «успех» транспонирует глагол reussir «иметь успех» в имя действия, подобно тому как meurtre «убийство» делает это с tuer «убить» (ср. tuerie «бойня»). В (Je crois) que tu reussiras «Я думаю,что ты будешь иметь успех» и в (Je doute) que tu reussisses «Я сомневаюсь, чтобы ты имел успех» оба при­даточных предложения имеют одно и то же (функциональное!) зна­чение, несмотря на разные наклонения и времена, и т. д.

182. Мы не собираемся излагать, хотя бы только в общих чертах, проблему транспозиции в целом. Мы ограничимся описанием лишь нескольких типичных случаев, достаточных для того, чтобы опреде­лить характерные черты, общие всем функциональным заменам, и установить то тесное отношение, которое существует между транс­позицией и синтагматикой. Что касается деталей применения этих правил, то к общему языкознанию это не относится.

183. Прежде всего установим с помощью приведенных выше при­меров те технические термины, которыми мы будем пользоваться дальше. Как мы уже видели, существительное planete «планета» становится прилагательным в форме planetaire «планетная» с по­мощью суффикса -aire, а предложение Tu mens «Ты лжешь» субстан­тивируется в (Je sais) que tu mens «(Я знаю) что ты лжешь» благодаря ничего не означающему союзу que. Мы будем называть транспо­нируемым (transponend, от лат. transponendum «то, что долж­но быть транспонировано») знак, который должен подвергнуться транспозиции[75] (в данном случае planete «планета» и tu mens «ты лжешь»), а знак, выражающий новую категорию (в данном случае -aire и que), будем называть транспонирующим (transpo- siteur) или категорийным знаком: первый из этих терминов означает действие, функцию, второй — характер, значение транспо­зиции; так,-ш>е является транспонирующим знаком существитель­ного и категорийным знаком прилагательного. Наконец, транспони­руемое (transponend), после преобразования его с помощью транспо­нирующего (transpositeur), становится транспонирован­ным (transpose).

184. В области виртуальных знаков или семантем наиболееизвест- ной формой транспозиции является суффиксальное словопроизвод­ство. Суффикс — это знак, указывающий, в какую новую категорию переходит та или иная семантема (которая принимает в этом случае форму основы), и имеющий своей функцией уточнять, определять эту категорию, подобно тому как вид определяет род: laboureur «пахарь=человек — который пашет», chevaucher «ехать верхом= ехать — на лошади», rougir «краснеть = становиться — красным», act if «деятельный=тот, кто — действует (чьим качеством является действие)», fermement «твердо=обр азом — твердым» и т. д.

Факты эти слишком известны, чтобы на них стоило останавли­ваться. Гораздо важнее в связи с суффиксацией отметить два общих факта, которые можно обнаружить во всех областях транспозиции:

1) Первое транспонированное может последовательно вызывать одну или несколько других вытекающих одна из другой транспозиций; примеры: riche «богатый», enrichir «обогащаться», enrichissement «обогащение»; fleur «цветок», fleurir «цвести», florai- son «цветение»; agir «действовать», actif «деятельный», activement «действенно».

2) Как мы уже видели, одна и та же семантема может переходить одновременно в несколько различных категорий: lent «мед­ленный» : lenteur «медленность», ralentir «замедлять», lentement «медленно» ит. д. Замечательный случай таких параллельных транс­позиций представляет глагол: причастия, инфинитивы и герундий транспонируют глагольное понятие соответственно в прилагатель­ное, существительное и наречие; ср. nous mangeons «мы едим» и шап- geant «кушая», mang-e «съеденный», mang-er «есть», avoir, etre mange «съесть, быть съеденным», en mange-ant «кушая». Правда, эти транспозиции менее очевидны, чем в случае других суффиксаль­ных, так как они почти во всем подчиняются глагольному синтакси­су (ср. nous mangeons du pain «мы едим хлеб» и mangeant du pain «кушая хлеб» и т. д.), но тем не менее они являются транспони­рованными и суффиксальными. Такие транспонированные, очень близкие к спрягаемому глаголу отличаются этим от других парал­лельных транспонированных, которые не подчиняются правилам синтаксиса глагола: condamner¹ un innocent : la condamnation d’un innocent «осудить невиновного : осуждение невиновного»; oubliant sa promesse : oublieux de sa promesse «забыв свое обещание : забывчи­вый в отношении своих обещаний»; (on se deshonore) en condamnant un innocent : par la condamnation d’un innocent «(бесчестят себя) осуждая невиновного : осуждением невиновного».

185. Примечание. Как видно из уже приведенных и по­следующих примеров, главная характерная черта транспозиции

заключается в том, что она имеет свою точку отправления и-точку прибытия; ее движение осуществляется в «едином направлении». Этому типу, который Фрей * правильно называет направлен­ной транспозицией, он противопоставляет свобод­ную транспозици ю³¹, обнаруживаемую нами, например, в louer «сдать, снять [квартиру 1) съемщику, 2) у владельца]», в китай­ском cie₄ (как и в нем. borgen) «давать взаймы» и «брать взаймы», и т. д. И то, и другое значение каждого из этих слов может свободно взаимозаменяться (без траспонируемого и транспонирующего). Эта теория нуждается в критике как в отношении формы, так и в отношении ее сущности. Употребление термина «транспозиция» в данном значении вряд ли соответствует общепринятому, которое подразумевает односторонний перевод; так, например, мелодию «ля» переводят в «си»; но возвращение к первой тональности не будет транспонировкой. Кроме того, по моему мнению, здесь происходит не з а м е н а, а всего лишь противопоставление двух глаголов louer, двух глаголов borgen и т. д. Тут мы имеем дело со знаками, которые, не меняя места, поддерживают между собой про­тивопоставительные или дополнительные мнемонические отношения. Тождество формы двух слов, например louer «снять, сдать», не является чем-либо существенным (так же, как в случае омонимов): между первым и вторым словами существует точно такое же отно­шение, как и между нем. vermieten «сдавать внаем» и mieten «брать внаем», где отношение подчеркивается различием формы. Ведь никто не пытается говорить о возможности свободной замены mieten и vermieten или Wirt «хозяин» и Gast «гость», которые по-французски оба представлены словом hote (1 — «тот, кто принимает», 2 — «тот, кого принимают»). Следовательно, речь здесь идет о противополож­ных понятиях, вложенных в одно общее понятие: это виды одного рода.

В грамматике случай свободной транспозиции Фрей усматривает в отношениях между субъектом и объектным дополнением (L'oiseau batit son nid «Птица вьет свое гнездо»; Je vois Voiseau «Я вижу пти­цу»). Однако эти функции не могут заменять друг друга, потому что они и противоположны, и вместе с тем дополнительны; l’oiseau «птица» не перешло вместе со своей функцией из падежа субъекта в падеж объектного дополнения, и наоборот. Это становится более ясным, если различие подчеркивается формой: ср. Vhiver est passe «Зима прошла» и Le printemps succede a Vhiver «Весна сме­няет зиму» (наряду с suit Vhiver «следует за зимой»); La ville est prise «Город взят» и L’ennemi s’est empare de la ville «Враг овладел городом» (наряду с a pris la ville «взял город»). К тому же, по моему мнению, переход субъекта в дополнение представляет собой случай направленной транспозиции (см. ниже § 190 и особенно § 253).

186. Но суффиксальное словопроизводство представляет собой лишь частный случай транспозиции виртуальных знаков, которую смешивают с характеризацией вообще и со словообразованием в частности. Как мы увидим далее, всякий характеризатор и всякий член f словосочетания являются транспонироьанными знаками.

Чтобы уяснить себе это, достаточно заметить, что анализ суффик­сальных слов выявляет функциональные эквиваленты, которые являются либо характеризованными понятиями, либо словосочета­ниями: laboureur «пахарь» — это «пашущий» человек, «который па­шет»; chevaucher «ехать верхом» означает: «ехать на лошади»; 1а chaleur solaire=«TemiOTa солнца, которая идет от солнца». Немец­ким композитумам часто соответствуют французские суффиксаль­ные : Giesskanne: arrosoir «лейка», Tintenfass : encrier «чернильница» и т. д., в то время как Landhaus и maison de campagne «деревенский дом» представляют собой формы словообразования, независимые от суффиксации. И, наконец, мы знаем, что те суффиксы, этимология которых известна, некогда были определяющими словосочетаний, а словосочетания — определяющими характеризованных понятий: фр. с1аігешепІ=лат. clara mente «ясно», нем. (Kind)-heit=roTCK. haidus «лад, манера», и т. д.

187. Актуализация, как и характеризация, относится к транспо­зиции. В самом деле, актуализированное понятие представляет со­бой не что иное, как характеризованное понятие речи; следовательно, как и всякий характеризатор, который является транспонированным знаком [ср. campagne «деревня» и (maison) de campagne «деревенский (дом)»]і знак, актуализирующий другой, может выполнять эту функ­цию только при условии, если он является транспонированным зна­ком: се cheval=le cheval qui est ici , dans cet endroit «эта лошадь= лошадь, которая здесь, в этом месте»; mon chapeau=le chapeau qui est a moi, le chapeau de moi «моя шляпа^=шляпа, которая при­надлежит мне; моя шляпа». В фразе Буало: Enfin Malherbe vint «Наконец пришел Малерб» глагол актуализирован временной флек­сией исторического прошедшего, определяющей действие путем ло­кализации его в прошлом. Возьмем еще прилагательное Ыапс «белый»; в результате первой транспозиции (лексической и вирту­альной) оно становится глаголом при помощи связок etre «быть», devenir «становиться», se faire «делаться», sembler «казаться» и т. д. или глагольного суффикса в blanchir «белить». В свою очередь, обра­зованный таким способом глагол актуализируется своим временем по примеру tourne «вертится»: (cette robe) est blanche «(это платье) белое», (mes cheveux) blanchis sent «(мои волосы) белеют» (в настоящем времени).

188. Предельная форма транспозиции охватывает предложения (по преимуществу актуализированные), которые превращаются в актуализированные и виртуальные существительные, прилагатель­ные и наречия.

Предложение может стать предложением-членом, т. е. предложе­нием, которое в результате одного или нескольких других парал­лельных транспозиций принимает форму существительного, прила­гательного или наречия. Je suis innocent «Я невиновен» становится прямым объектным дополнением в (J’affirme) que je suis innocent «(Я утверждаю), что я невиновен», затем в (J’affirme) etre innocent «(Я утверждаю) быть невиновным» [76] (как мы уже видели, инфинитив выполняет функцию существительного) и, наконец, в (J’affirme) mon innocence «(Я утверждаю) мою невиновность». Другие приме­ры: Le docteur est arrive : (Je vous annonce) que le docteur est arri­ve : (Je vous annonce) l’arrivee du docteur «Прибыл доктор : (Я вам сообщаю), что доктор прибыл : Я вам сообщаю о прибытии доктора»; Се probleme est simple : (Je constate) que ce probleme est simple : (Je constate) la simplicite de ce probleme «Эта задача проста : (Я устанавливаю), что эта задача проста : (Я устанавливаю) простоту этой задачи». Точно так же: Que mon fils soft heureux! : (Je veux) que mon fils soit heureux : (Je veux) le bonheur de mon fils «Чтоб мой сын был счастлив! : (Я хочу), чтобы мой сын был счастлив : Я хочу счастья моему сыну». Предложение Je те рготёпе «Я прогули­ваюсь», введенное в другое: Je lis pendant que je me рготёпе «Я чи­таю, пока я прогуливаюсь», становится придаточным, которое мож­но заменить оборотом: (Je lis) en me promenant «(Я читаю) прогули­ваясь»; герундием, равнозначным обстоятельственному дополнению: pendant та promenade «во время моей прогулки», т. е. наречию (об этих эквивалентностях см. дополнительно § 194).

189. Мы не можем продолжить за пределы изложения этих об­щих взглядов исследование, которое затрагивает всю грамматику в целом[77]; поэтому выделим из него лишь некоторые положения, могу­щие служить нам рабочей гипотезой в последующих исследованиях.

Всякий транспонированный знак являет- сясинтагмой, определяемым которой служит транспонирующее, а определяющим — транс­понируемое.

В самом деле, всякий транспонирующий знак является общим категорийным знаком, т. е. знаком, отвлеченно выражаю­щим категорию заимствования, причем этот знак уточняется, кон­кретизируется и определяется транспонируемым. Так, Jabour-eur имеет в качестве определяемого категорийный знак -еиг, означаю­щий одушевленный предмет вообще, который уточняется знаком, указывающим на деятельность, какой занимается этот одушевлен­ный предмет.

Из этого следует, что всякий транспонированный знак является мотивированным знаком: ср. poire «груша, плод» и poir-ier «груша (дерево)»; campagne «деревня» и (maison) de-campagne «деревенский (дом)»; rouge «красный» и roug-ir «краснеть»; cheval «лошадь» и (aller) a-cheval «(ехать) на лошади»; j’ai froid «мне холодно» и (je tremble) parce que j’ai froid «(я дрожу) потому, что мне холодно», и т. Д.

190. Правило, обратное приведенному выше, формулируется сле­дующим образом: транспонированным знаком

служит всякое определяющее синтагмы, ка­тегория которой не является дополнитель­ной категорией определяемого.

Но ведь принцип дополнительности (§ 176) обнаруживает, что прилагательное и глагол призваны определять существительное, а наречие — прилагательное или глагол. Из этс[го сдедует, что син- тагмц, символами которых являются terre tourn-[78] «земля верт-», robe rouge «красное платье», travail!- beaucoup «много работ-», tres fort «очень сильный», исключают всякую транспозицию. Синтакси­ческие формы согласования (с формальной согласованностью или без нее), которые соединяют определяющее с определяемым, симво­лизируют спонтанный характер этого соединения.

Всякая транспозиция показывает, что категория, подлежащая транспозиции, не является дополнительной категорией определяе­мого. Это наблюдается, например, в тех случаях, когда прилагатель­ное определяет глагол (£tre blanc «быть белым», devenir blanc «ста­новиться белым», blanch-ir «белить»), или наоборот (apte a travailler «способный работать»); когда прилагательное определяет другое при­лагательное (ср. horrible «ужасный» и horriblement laid «ужасно некрасивый») и, наконец, когда предложение определяет существи­тельное (un homme que je ne connais pas «человек, которого я не знаю») или глагол (Je crois que je ne le connais pas «Я полагаю, что я его hq знаю», Je souffreparce que j’ai froid «Я страдаю потому, что мне холодно»), и т. д.

Наиболее общим и важным является случай существительного, потому что существительное, призванное выполнять функцию субъекта[79], представляет собой единственный определяемый знак, который сам не является определяющим. Существительное опреде­ляющее всегда бывает транспонированным знаком; оно может опре­делять прилагательное или причастие (Ыапс de poussiere «белый от пыли», poussier-eux «запыленный»; mort de faim «умерший от голо­да»), существительное (etoile du pole «звезда полюса», etoile polaire «полярная звезда»[80] и, наконец (главным образом), глагол — в каче­стве ли обстоятельственного дополнения (couper avec une scie «резать с помощью пилы», sci-er «пилить»), деятеля страдательного залога (£tre tue par un ennemi «быть убитым врагом»), прямого объектного дополнения (obeir a un maitre «повиноваться учителю», s’emparer d’une ville «овладеть городом», prendre une province «взять об­ласть») или косвенного объектного дополнения [donner (un livre) a un ami «дать (книгу) другу»].

С другой стороны, всякое определяющее существительное связа­но со своим определяемым по способу управления, т. е. посредством предлога — или эксплицитного (maison de campagne «деревенский дом»), или нулевого (§ 253; prendre une forteresse «взять крепость»), либо предлогом совмещающего значения, который может быть за­менен эксплицитным оборотом (scier=couper avec une scie «пилить= резать пилою»). Следовательно, всякое управление предполагает транспозицию.

191. Так как всякое определяющее синтагмы с недополнитель­ными членами является транспонированным знаком, то отсюда сле­дует, что его категорийный знак представляет собой одновременно связь, соединяющую определяющее с определяемым. Таким образом, за исключением категорийных существительных, которые не могут определять другой знак, всякий транспонирующий знак является связью, а всякая связь с не­дополнительными членами является транс­понирующим знако м[81].

Таким образом, суффиксы являются транспонирующими, кото­рые соединяют определяющее с определяемым путем согласования (как эксплицитного, так и имплицитного): (route) pierreuse «камени­стая (дорога)»транспонирует pierre «камень» в прилагательное и со­единяет это прилагательное с существительным путем согласования в роде и числе; (les cheveux) blanchissent «(волосы) белеют» транспони­рует blanc «белый» в глагол и соединяет этот глагол с существитель­ным путем согласования в числе[82]; (agir) energiquement «(поступать) энергично» транспонирует energique «энергичный» в наречие и со­единяет его с глаголом путем имплицитного согласования (ср., с точкй зрения согласования, agir energiquement «поступать энергично» и action energique «энергичный поступок»). Само собой разумеется, что суффиксы существительных не являются связью, поскольку они выступают как определяемые синтагмы (labour-eur «пахарь», beau-te «красота»).

Относительное местоимение транспонирует предложение в при­лагательное и соединяет его с существительным путем согласования. В самом деле, мы знаем, что относительное местоимение согласуется в роде и числе со своим указательным словом — согласование, кото­рое принимает эксплицитную форму в синониме lequel,laquelle«ко­торый, которая» и т. д. Напротив, если относительное местоимение субстантивируется, то оно перестает быть связью: Qui perd (gagne) «Кто проигрывает (выигрывает)», Celui qui regne dans les cieux «Тот, кто царствует на небесах», Quiconque enfreint la loi «Всякий, кто на­рушает закон» и т. д. Здесь, как и выше, относительное предложе­ние, которое функционирует как дополнение, обязательно подлежит транспозиции: On punira quiconque enfreint la loi «Накажут всякого, кто нарушает закон», On sevira contre quiconque Г enfreint «Сурово поступят против всякого, кто его нарушает» и т. д.

192. Предлоги и союзы выполняют одновременно и параллель­ные, и совершенно различные функции. Как те, так и другие являют­ся транспонирующими и превращают свои транспонируемые в опре­деляющее глагола[83]; но первые транспонируют предметы (т. е. суще­ствительные), а вторые — процессы, т.е. предложения: (Je те рго­тёпе) avec un ami «Я прогуливаюсь с другом», (Je travaille) tandis que les autres s’amusent «(Я работаю), в то время как другие развле­каются». Так как время ассимилируется пространству (§ 113, 16), то употребление предлога столь же естественно в pendant la nuit «в течение ночи», как и в devant la maison «перед домом».

В результате второй транспозиции союзная группа может стать предложной (pendant que tu dors : pendant ton sommeil «пока ты спишь : во время твоего сна»), но между двумя типами сохраняется четкое различие, потому что в первом случае предлог управляет предметным существительным (обращение), а во втором — отвле­ченным существительным (транспонирующий процесс: dormir : sommeil «спать : сон»). Из этого следует, что подлинно предложный член не может изменяться в союзный.

193. Определения глагола и прилагательного бывают внутрен­ними и внешними. Первые определяют качество или количество про­цесса (Je travaille mal «Я плохо работаю», Cette fleur est tres odo- rante «Этот цветок очень пахуч»). Только они и могут определять процесс без транспозиции. Но эта возможность их крайне ограни­чена, потому что основной запас качественных и количественных определителей составляют прилагательные, перешедшие в наречия (energiquement «энергично», grandement «возвышенно»). К тому же в тех случаях, когда качество или количество устанавливается пу­тем сравнения, возникает транспозиция (Travailler comme un negre «Работать как негр», Je lis mieux que je ne parle «Я читаю лучше, чем говорю», J’ai moins d’argent que toi=que tu n’en as «У меня меньше денег, чем у тебя=чем ты их имеешь»).

Внешние определения, вводимые, как мы видели выше, с по­мощью предлогов и союзов, указывают на обстоятельства, при ко­торых совершается процесс (обстоятельства места, времени, причи­ны, условия, цели, средства и т.д.). Все они —результат транс­позиций.

К третьей категории относятся модальные определения, которые касаются всего предложения в целом (о них говорилось в § 152). Примеры: Cette hypothese est certainement еггопёе «Это предпо­ложение, несомненно, ошибочно=Можно не сомневаться, что оно ошибочно»; Vous avez peut-etre raison «Может быть, вы правы; Ceci л’est nullement (л’est pas) ргоиуё «Это вовсе не доказано», и т. д.

Эта классификация определений глагола или определений наре­чий показывает, насколько плохо установлено понятие наречия. Ясно, что в этом понятии нет никакой функциональной основы и что его главным основанием служит форма определяющего: последнее называется наречиемс того момента, когда внешне оно будет сведено к одному слову. Полностью раскрывают данное эмпирическое правило функциональные эквиваленты. Это станет понятнее лишь после прочтения второго раздела книги, но, однако, уже и сейчас легко убедиться, что наречие, сведенное в одно слово, содержит в себе эллипсис [Tu as beaucoup d’argent, je n’en ai pas auiant (que tu en as) «Ты имеешь много денег, у меня их нет столько (сколько ты их имеешь)»] или является кумулятивным знаком (Je demeure /d=dans cet endroit «Я живу здесь=в этом месте)».

194. Пр имечание I. Функциональная эквивалентность приведенных выше оборотов (§ 188): que le docteur est arrive : 1’arri- vee du docteur «что доктор прибыл : прибытие доктора»; que се рго- Мёте est simple : la simplicite de ce probleme «что эта задача про­ста : простота этой задачи»; pendant que je me promene : pendant ma promenade «пока я прогуливаюсь : во время моей прогулки»; (un homme) que je ne connais pas : inconnu de moi «(человек), которого я не знаю : мне незнакомый» — представляет собой случай интер- версивной транспозиции.

Последняя заключается в том, что из двух параллельных синтагм, транспонированных из одной и той же основы и функционально вза­имно заменяющихся, одна имеет в качестве определяемого опреде­ляющее другой синтагмы, и наоборот. Приведенные примеры по­казывают, до какой степени широко употребительна такая интер­версия.

Другие случаи носят менее общий характер; так, (lutter contre) la vie chere «(бороться против) дорогой жизни» — это гипостаз (т. е. транспозиция с имплицитным категорийным знаком), равнозначный le fait que la vie est chere «факт, что жизнь дорога»; можно сказать также и (lutter contre) la cherte de la vie «(бороться против) дорого­визны жизни». Равным образом говорят: ab Urbe condita и a condi- tione Urbis «с основания Рима». Впрочем, интерверсивная синтагма­тика не связана с транспозицией, почему мы и не будем развивать здесь этот вопрос. Напомним лишь (§ 115, На), что всякое партитив­ное отнсшзние, т. е. всякое количественное определение выражается образованной по способу управления синтагмой, определяемое ко­торой является частью, а определяющее — целым (например, une douzaine d’oeufs «дюжина яиц»); однако отношение это в значитель­ной степени оказалось инверсированным синтаксическим отноше­нием согласования (douze ctufs «двенадцать яиц»). Такую же интер­версию мы обнаруживаем и в следующих примерах: le midi de la France : la France meridionale «юг Франции : южная Франция; le haut de la ville : la haute ville «верхняя часть города : верхний го­род»; la moitie d’une livre : une demi-livre «половина фунта: пол­фунта»; французским le sommet d’une montagne «вершина горы», le pied d’un arbre «основание дерева» соответствуют латинские summus mons, infima arbor. Интерверсия наблюдается и в том случае, когда модальное наречие принимает форму глагола в параллельной син­тагме: La terre ne tourne pas : Je nie que la terre tourne «Земля не вертится : Я отрицаю, что земля вертится»; И a d’afcord nie, mais il a finalement avoue : II a commence par nier, mais il a fini par avou- er «Сначала он отрицал, но под конец он признал : Он начал с отри­цания, но кончил признанием».

195. Примечание II. Интерверсивная транспозиция помо­гает нам понять, почему отвлеченное существительное, даже изоли­рованное, может быть превращено в предложение по примеру такого номинатива, как lafcoureur (=«человек, который пашет, человек пашет»; см. § 161, 2). В самом деле, когда говорят: Les misogynes ne croient pas a la vertu des femmes «Женоненавистники не верят в добродетель женщин», то, как мы уже видели, это выражение экви­валентно ne croient pas que les femmes puissent ё1ге veriueuses «не верят, что женщины могут быть добродетельны»; но если сказать: Brutus ne croit pas a la vertu «Брут не верит в добродетель», то это будет означать: «в добродетель людей, того-то или того-то; словом, любого человека; здесь у vertu «добродетель» есть обобщенное им­плицитное дополнение, и путем интерверсии мы получаем ne croit pas qu⁹on puisse &tre vertueux «не верит, что можно быть добродетель­ным». Следовательно, предложение: on peut etre vertueux «можно быть добродетельным» равнозначно отвлеченному имени vertu, и такой перевод представляет собой лингвистический аспект установ­ленного логиками принципа: «Понятие есть эквивалент бесконечного числа виртуальных суждений»*.

196. Этих замечаний, поневоле неполных и схематичных, все же достаточно для того, чтобы показать, какую огромную роль играет транспозиция в наших языках. Замкнутые в своих основных кате­гориях, знаки служили бы весьма ограниченным источником средств для удовлетворения многочисленных потребностей речи. Но бла­годаря межкатегорийным заменам мысль освобождается, и выраже­ние обогащается и получает различные оттенки.

Отметим еще, что, как бы ни были сложны приемы транспози­ции, именно последняя подтверждает существование в языке кате­горий. Высказывались сомнения, что во французском языке суще­ствуют части речи, и нам известны усилия, какие прилагал Ф. Брю- но, пытаясь избавиться от них, но тщетно; достаточно просмотреть приведенные в этой главе примеры, чтобы в этом убедиться: именно транспозиция подтверждает существование лексических категорий*,

С другой стороны, каждый язык имеет свои формы транспози­ции, служащие важным критерием при установлении катего­рий. Во втором разделе мы отмечаем различие, которое наблюдает­ся в этом отношении между французским и немецким языками (§ 310).

Наконец, транспозиция может представлять интерес для педа­гогов. После того как стала очевидной та невероятная сложносгь, какую транспозиция еносит в механизм языка, и те трудности, кото­рые вытекают из нее для анализа языка, мы пришли к мысли о не­обходимости основываться при начальном обучении родному языку на формах нетранспонированных; но если строгое проведение этого принципа окажется затруднительным, все же необходимо учиты­вать его по мере возможности, если мы хотим дать приступающим к обучению правильное представление о словарном составе и грам­матике.

В ходе дальнейшего обучения разбор транспонированных форм и превращение их в формы, свободные от всякой транспозиции, должны выступать на первом плане при изучении всякого языка, равно как систематическое изучение тех ресурсов, которые обеспечи­вают транспозицию, является удобной отправной точкой для сти­листической практики и обогащения средств выражения.

Языковый знак в его отношениях с синтагматикой[84]

а) Произвольный и мотивированный знаки

197. Установленное Ф. Соссюром противопоставление произволь­ных[85] и мотивированных знаков принадлежит к числу положений, играющих виднейшую роль в теории лингвистических систем. Оно определяет — двумя различными способами — значение (ценность) языка; механизм произвольного знака показывает, каким образом изолированный знак оказывается связанным с определенным поня­тием б^з помощи какого-либо контекста. Нам это кажется естествен­ным, потому что нас вводит тут в заблуждение традиционное употреб­ление языка; но как получается, что такое слово, как «дерево», выражает понятие дерева?

Действительно, известно, что произвольный знак не содержит в своем означающем ничего, что относилось бы к значению слова. Что же касается знака (относительно) мотивированного, каким его мыслит Соссюр, то он является результатом комбинации двух про­извольных знаков [dix-neuf «девятнадцать», petit-fils «внук», vif- argent «ртуть», poir-ier «груша (дерево)», coup-eret «резак» и т. д.] и, следовательно, не дает разрешения проблемы, потому что если она и не возникает в отношении всего знака в целом, то существует в отношении его элементов. Как бы там ни было, речь здесь идет о двух разных категориях: фактически мотивированный знак в изоли­рованном состоянии заключает в себе нечто относящееся к выра­жаемому им понятию, все равно, будет ли это рациональное указа­ние, как в dix-neuf, неопределенное, как в petit-fils, или просто воображаемое, как в vif-argent; другими словами, он остается про­извольным знаком, несмотря на свое относительное мотивирование.

Теория произвольности и мотивирования в том виде, в каком ее сформулировал Соссюр, выражает самую сущность характера языко­вого знака, где властвует произвольность; но все же эту теорию мож­но дополнить и систематизировать.

198. Ф. Соссюр объясняет произвольность знака теоретически безграничным множеством противопоставительных ассоциаций, ко­торые связывают знак с другими знаками языка (тесные или слабые, непосредственные или промежуточные ассоциации). При этом он уточняет, что две части знака определяются взаимодействием двух ассоциативных рядов; другими словами, знак бывает произвольным и в своем означаемом, и в своем означающем[86].

Знак, произвольный в своем означаемом, определяется всеми означаемыми, с которыми он ассоциируется путем дифференциации, так же как понятие, по Бергсону, определяется всем, с чем оно ассо­циируется или что ему противопоставляется извне. Но то же можно сказать и в отношении означающего: с чисто теоретической точки зрения, слово arbre «дерево» заменимо любым звуком или сочетанием звуков, не имеющими никакого значения во французском языке; с практической точки зрения, пользуясь фонологическими терми­нами, arbre определяется всеми означающими, с которыми оно свя­зывается дифференциальными ассоциациями. Так, оно противопо­ставляется не только marbre «мрамор», единственному слову, кото­рое с ним рифмуется, но и всем тем словам, которые имеют общие с ним элементы, например с ассонансами cabre «коза», sabre «сабля», glabre «гладкий», delabre «упадочный», арге «терпкий», сарге «ка­перс», sable «песок», cable «канат»; со словами, обладающими более отдаленным с ним сходством, например zebre «зебра», guebre «огнепо­клонник», tenebre «потемки», lepre «проказа» и т. д.; со всеми сло­вами, которые, в свою очередь, являются центрами ассоциаций того же рода, например lepre : lettre «проказа : письмо», lettre : litre «письмо : литр», litre : libre «литр : свободный» и т. д.³³ Таким образом, arbre постепенно может быть связано со всеми означающи­ми языка и им противопоставлено[87].

199. Обратимся теперь к мотивированному знаку и спросим себя, наблюдается ли такой же параллелизм, какой мы констатировали в обеих частях произвольного знака, mutatis mutandis (с соответ­ствующими изменениями), и в случае мотивирования; иначе говоря, может ли знак быть мотивированным своим означаемым или своим означающим, либо тем и другим вместе?

Начнем с означаемого. Этот случай совершенно ясен; его осветил Соссюр на примерах dix-neuf «девятнадцать», poir-ier «груша (дере­во)» и т. д.: два понятия с чисто произвольными языковыми зна­ками соединяются, чтобы образовать сложное понятие, близко или отдаленно напоминающее действительное значение полного знака.

Но знак может быть мотивирован и своим означающим, если последний дает повод к одному или"нескольким восприятиям (аку­стическим, иногда также зрительным; ср. § 201), которые подчерки­вают значение, выражаемое знаком. Так, глагол croquer «грызть, хрустеть» содержит в своих звуках нечто, производящее впечат­ление дробления, размалывания, что вызывает представление о хрусте.

Наконец, знак может быть мотивирован с двух сторон; так, croque-mort (=«могилыцик») соединяет два понятия, два означае­мых, которые оба вызывают представление о похоронах, подкреп­ляемое чувственным впечатлением, производимым первым элемен­том.

Установление того, что знак может быть мотивирован своим означающим, дополняет, как нам кажется, теорию знака. Поэтому мы несколько остановимся на этом, хотя здесь мы и имеем дело с фактами, отчасти давно уже изученными (вспомним хотя бы только о «символике звуков»); но принципиальные вопросы, которые с этим связываются, все же заставляют нас вернуться к этому.

б)] Знак, мотивированный означающим

200. Ф. Соссюр умышленно игнорировал этот знак*, так как вни­мание его привлекали исключительно междометия (восклицания и ономатопеи), которые он считал,— возможно, ошибочно — чужды­ми системе языка.

Конечно, междометие находится вне языка, если оно является чистым воспроизведением звука или шума, если, например, говорят «тик-так, тик-так» в подражание звуку, издаваемому маятником. Но междометие относится к языку с того момента, как оно получает значение предложения: Vos mains sont sales; pouahl «Ваши руки гряз­ны; фу!» (роиаЬ!=«мне это противно»); Je vise: pif paf, et voila mon lievre par terre «Я прицеливаюсь: пиф-паф, и вот мой заяц на земле» (pif paf=«раздаются два выстрела»). В этих случаях междометия представляют собой одночленные предложения, как и всякие дру­гие (§ 40).

Кроме того, междометия, не изменяя своей формы, могут путем гипостатической транспозиции (§ 257 и сл.) войти в состав вполне характеризованной лексической категории: brouhaha «гомон, шум», crincrin «пиликалка (о скрипке)», crier haro, букв, «кричать караул; громогласно возмущаться», faire fi «пренебрегать, гнушаться», marcher cahin-caha «ходить кое-как», repondre du tac au tac «отве­тить ударом на удар, отплатить» и т. д. Путем эксплицитной транс­позиции (равной суффиксальному словопроизводству) междометия образуют такие слова, как cliqueter «стучать», cliquetis «стук», сга- quer «хрустеть», craquement «хруст», croasser «каркать», miauler «мяукать» и т. д. Мало того, во многих случаях говорящие субъекты утрачивают чувство того, что экспрессивное благодаря своим звукам слово произошло из ономатопеи (если, конечно, это происхождение может быть доказано историей языка), и у них сохраняется лишь интуитивное восприятие наличия отношения между звуковой формой и впечатлением, которое производит самый смысл слова: cahoter

«трясти [88], grincer «скрежетать зубами», crisser «корчить», palp iter «трепетать», tinter «звенеть». Далее, некоторые звуки и их сочета­ния вызывают чувственные представления, которые могут совпадать с впечатлением, производимым значением соответствующего слова: взрывной k подчеркивает впечатление дробления (casser «дробить», craquer «хрустеть», croquer «грызть», crever «трескаться»); р — впе­чатление взрыва (peter, petiller «трещать»). И наконец, нам известно экспрессивное значение удвоения (murmurer «бормотать», susurrer «шелестеть») и чередований гласных, которые часто его усиливают (сапсапег «канканировать», barboter «барахтаться в грязи», far- fouiller «рыться»).

201. Случается также, что артикуляция звука или сочетания звуков определяет мышечные движения губ, языка, челюстей, в чем говорящие могут усматривать символическую связь с выражаемой мыслью; так же могут истолковываться слушающими субъектами (являющимися в этом случае одновременно и «видящими») и изме­нения лица, вызываемые артикуляцией. Так, губные (р, b> f) при произнесении их заставляют скопляться воздух в ротовой полости; вследствие этого щеки надуваются, откуда проистекает возможность совпадения этих звуков с представлением избытка, полноты: bourrer «пичкать», boursoufler «надувать», empiffrer «пичкать», gonfjer «раз­дувать», enfler «надувать» и т. д. 'Артикуляция глаголов happer «цапать» и lapper «лакать» воспроизводит grosso modo (приблизи­тельно) те самые действия, которые они обозначают.

При произнесении округлых гласных (ои, и) губы вытягиваются; это движение, даже вне речевой деятельности, выражает плохое на­строение, насмешку, презрение[89]: bouder «дуться», faire la moue «надувать губы»; не случайно, конечно, и то, что слова на -ouille являются уничижительными или шутовскими (vadrouille «попойка», fripouille «прохвост», bredouille «несолоно хлебавши»), или становят­ся ими в переносном значении (andouille «колбаса», фигурально «болван»; citrouille «тыква», фиг. «большая голова; большой и глу­пый человек»; nouille «лапша», фиг. «размазня»; grenouille «лягуш­ка», фиг. «ухажор»); это же относится и к прилагательным на -и: bourru «сердитый=бука», grinchu «ворчливый=ворчун», malotru «грубый=грубиян, олух», tetu «упрямый=упрямец», соси «рога- тый=рогоносец (о муже)», lippu «толстогубый=губошлеп».

Необходимо отметить еще, что наши голосовые органы произво- _ч дят mutatis mutandis те же символические движения, что и наши руки, кисти рук и т. д. Мы увеличиваем степень открытости рта, чтобы показать большие, и уменьшаем его, чтобы показать малые

размеры чего-либо; при указании на длину мы выдвигаем губы впе­ред, и т. д. Точно также мы стремимся увеличить раствор рта, когда произносим vaste «обширный», large «широкий», grand «большой» и т. д.; мы вытягиваем губы, чтобы сказать long «длинный» и profond «глубокий». Напротив, представление о малых размерах выражается, как отметил Есперсен, во множестве языков словами, содержащи­ми гласный /, самый закрытый из всех наряду с и (petit «малый», minime «самый малый», miniature «миниатюра» — согласно народной этимологии; menu «мелкий», tenu «тонкий», pointu «острый», minu­scule «крошечный», итал. piccolo, англ. little «маленький» и т. д.[90]

202. Но это не все: ударение и интонация слов тоже могут при­обретать символическое, или, иначе говоря, мотивирующее значе­ние. Мы знаем ударение настояния (§ 14, 367), которое может падать на первый согласный любого слова или группы слов, произносимых с эмоцией: Mais ttais-toi done! «Да замолчи же!»; C’est ssi amusant! «Это так забавно!» Отметим, что в данном случае ударение не зависи­мо от слов; его можно ставить на любое слбво и, следовательно, оно не имеет ничего общего с мотивированием того или иного слова, взя­того в отдельности. Здесь мы имеем дело с речью. Но если слово само по себе аффективно, то оно обычно произносится с ударе­нием настояния, которое в этом случае его мотивирует. Почти не­возможно не подчеркнуть первые слоги таких оскорбительных слов, как canaille «негодяй», scelerat «злодей», pendard «бездельник» и т. д. Слово cochon имеет окситонное ударение, когда речь идет о домаш­нем животном, но ударение приходится на первый согласный (и является мотивирующим), когда вместе с Куртелином мы утверж­даем, что Ciboulot est un ccochon «Сибуло — свинья». Профессора университета можно назвать extraordinaire в том смысле, что он является «экстраординарным, внештатным», и extraordinaire «выдаю­щимся», когда он является замечательным преподавателем. Ср. так­же: L’homme est naturellemen/ egoi’ste «Человек по природе эгоист» и Cet incorrigible etourdi a naturellement manque son train «Этот неисправимый вертопрах, конечно, пропустил свой поезд»[91].

203. В отношении мотивирующей интонации необходимо сделать такие же оговорки, как и в отношении ударения. В наших языках это по существу синтаксический прием, т. е. независимый, осуще­ствимый исключительно в речи и применимый к теоретически без­граничному числу высказываний. Значение интонации имеет мо­дальный характер; другими словами, она выражает или подчерки­вает модальность, без которой не может бытьпредложения;она актуа­лизирует предложение как мысль в том ее понимании, в каком мы определили ее в § 27, актуализирует представление. Во всем этом нет ничего, что напоминало бы мотивирование слов. Но все меняется, если модальное выражение имеет единственное значение или опре­деленное, ограниченное число значений; в этом случае интонация мотивирует в той мере, в какой воспринимаемо это ограничение. Так, bah! допускает только две интонации: произнесенное на высо­кой ноте, оно означает: «То, что было сказано, меня совершенно не касается», а произнесенное с понижающейся интонацией: «Я этим в высшей степени удивлен». Слова dame! «ну! конечно!», sapristi! «чорт возьми!», diable! «чорт!», mazette! «кляча!», helas! «увы!» имеют только одно основное модальное значение, и оно было бы непонятно без соответствующей интонации, составляющей, следовательно, одно целое вместе со звуками, на которые она падает. Многие стереотип­ные выражения отличаются от имеющих такую же форму свободных синтаксических оборотов только одной интонацией; ср. Que voulez- vous: du vin ou de la biere? «Чего вы желаете: вина или пива?» и Que voulez-vousl II n’y arien a changer a cela[92] «Что поделаешь! Здесь ничего нельзя изменить». Более глубокое исследование, к которому так и не приступили, показало бы, что модальная интонация выхо­дит далеко за пределы этих случаев и, как бы крадучись, проникает и в собственно слова; так, почти немыслимо произнести серьезным тоном такие прилагательные, как ravissant «восхитительный», char- mant «очаровательный», delicieux «прелестный», или на ‘высоком регистре — такие, как sinistre ^«мрачный», lugubre «печальный» и т. д.

204. Как можно было заметить, почти все упомянутые до сих пор случаи мотивирования посредством означающего принадле­жат экспрессивному языку или, иначе говоря, относятся к стили­стике. Это нисколько не умаляет их значения: разве Трубецкой не наметил программу фонологической стилистики?[93] И все же мы пред­почли бы найти примеры чисто концептуальных и логических зна­чений, выраженных звуковыми приемами. Исследование в этом направлении слишком мало продвинулось вперед, чтобы оно могло дать очень обильный урожай. Ударение может быть, например, средством транспозиции и, следовательно, мотивирования, потому что любой транспонированный знак является синтагматическим (§ 180); так, безударные грамматические слова получают ударение, становясь существительными (des si et des mais «возражения») или прилагательными (ср. une republique «республика» и republique une et indivisible «республика единая и неделимая»). И наоборот, междо­метия, гипостазируясь, теряют ударение (un coucou «кукушка», le tictac d’une horloge «тикание часов»).

Марузо (§ 436, прим.) отметил во французском языке перемеще­ние ударения на начальный звук [со смыканием голосовой щели (’) перед гласным], подчеркивающее логические противопоставления (пример: Cette nouvelle n’est pas ^yofficielle, mais simplement ’offi- cieuse«Эта новость является неофициальной, а только официозной»). Если в контексте фигурируют оба члена противопоставления, то нельзя говорить о мотивировании слов, взятых каждое в отдельно­сти. Но это перемещение констатируется, когда передается только один из членов; в этом случае противопоставляемый член скрыто вызывается в представлении ударением: Bien peu de personnes savent que la chauve-souris est un ma/nmifere (et non pas un oiseau) «Очень немногие знают, что летучая мышь млекопитающее (а не птица)»; Donnez-moi un exemplaire brozhe (et non relie) «Дайте мне сброшированный экземпляр (а не переплетенный)».

В заключение добавим, что если мотивирование посредством означающего представляет собой столь же осязаемую действитель­ность, как и мотивирование посредством означаемого, единственно признававшееся Соссюром [тип poir-ier «груша (дерево)» и т. д.], то оно нисколько не искажает основного понятия знака, потому что это мотивирование, как и другое, полностью относительно и никргда не раскрывает существенного значения знака без помощи много­численных внешних ассоциаций[94].

в) Имплицитное мотивирование

205. Из всего изложенного мы видели, что произвольность и мотивированность являются относительными понятиями: в проме­жутке между ними мы находим все возможные степени перехода. Это значит, что число ассоциаций, которые возникают непосредствен­но из знаков, неравномерно; возможно, следует допустить, что чем мотивированнее обычный знак, тем больше сосредоточивается внима­ние на его внутреннем строении, вследствие чего уменьшается коли­чество и значение внешних ассоциаций его «ассоциативного поля»[95]. И наоборот, чем произвольнее знак (например, arbre «дерево»), тем многочисленнее отношения, которые он устанавливает за свои­ми пределами для определения своего значения. Эта неравномер­ность числа ассоциаций относится, повидимому, и к означающему и к означаемому. Мы видели (§ 198), что означающее arbre опреде­ляется всеми означающими, которые более или менее сходны с ним, не будучи ему тождественны; напротив, такое экспрессивное слово, как craquer «трещать, хрустеть», живет главным образом за счет своих собственных средств; его ассоциативное поле состоит в основ­ном из близких ему экспрессивных слов (claquer «хлопать», cracher «плевать», croquer «грызть» и т. д.). Наконец, можно полагать, что такие чистые восклицания, как аїе! или boum!, существуют благо­даря одной только своей способности вызывать в представлении со­ответствующие образы.

Таким образом, понятие ассоциативного поля отличается боль­шой эластичностью. С таким же правом можно говорить о близких и о далеких ассоциациях; совершенно очевидно, что небо скорее наводит на мысли о звезде, туче, синем и т. д., чем о дороге или о доме.

206. В связи с тем, что в группе ассоциаций, определяющих знак (даже внутри ассоциативного поля), существует иерархия, возни­кает вопрос: возможны ли такие предпочтительные, или преимуще­ственные, ассоциации, которые возникают настолько императивно и стихийно, что без них нельзя понять вызывающие их знаки?

Прежде всего установим строгое различие между языком и речью³⁶. В зависимости от индивидуального характера говорящих субъектов и от ситуации, в которой развертывается речь, один знак может вызвать в представлении какой-нибудь другой, предпочти­тельный перед прочими: у дровосека дерево вызовет преимуществен­но представление о дереве как материале, у изнывающего от жары путника—представление о тени. Напротив, в языке мы встре­чаемся со скрытыми ассоциациями, которые, не исключая других, неизбежно возникают одновременно с представлением знака, неза­висимого от всякой ситуации и от всякого контекста. Такие случаи существуют, и мы должны остановиться на них, потому что они при­ведут нас к особому аспекту мотивирования[96]. Чтобы уточнить нашу мысль, приведем несколько примеров.

Так, эпитет cMtain «темнорусый» применим только к волосам[97] camus «курносый» и aquilin «орлиный» — к носу, have «истощен­ный», Ыёше «бледный» и rougeaud «краснолицый» — к цвету лица; hennisse «ржет»—только к лошади, aboie «лает» — к собаке, miaule «мяукает» — к кошке, gazouille «чирикает» — к птице; птица мо­жет pondre «нести» только яйца и т. д. Некоторые предметы мыслят­ся лишь как части целого: voile «парус», gouvernail «руль (лодки)», brancard «оглобля (часть повозки)», branche «ветвь (часть дерева)» и т. д.

207. Спросим себя теперь, существуют ли такие знаки, которые, будучи совершенно простыми по своему звуковому составу, являют­ся все же мотивированными тем, что они вызывают неизбежную внутреннюю ассоциацию, т. е., другими словами, являются имплицитными синтагмами и, следовательно, мотивированными знаками. Здесь имеются в виду случаи, относящиеся к «совмещению означаемых» (§ 225). Совмещение подчеркивает мотивирование, если кумулятивный знак имплицитно соединяет два лексических поня­тия, связанных между собой синтагматической связью. Ясно, что немец в слове Schimmel непременно различает понятия «лошадь» и «белый»; англ. to starve содержит в себе понятия «умирать» и «го­лод»; фр. jument —это только «кобыла», a biche — «самка оленя». Во французском языке имена, обозначающие самок животных, имеют суффиксальную форму (anesse «ослица», lionne «львица», chatte «кошка», louve «волчица» и т. д.), и этот образец по аналогии, есте­ственно, распространяется и на совершенно аналогичные имена jument, biche (сюда же hase «зайчиха», truie «самка свиньи», laie «самка кабана» и т. д.)*. Приравнивание jument к anesse не более искусственно, чем приравнивание tr і «сортировка» (снулевым знаком) к distribution «распределение», lavage «промывание» и т. д. И если, например, нем. Pflug мотивированно потому, что оно производится (в синхронии!) от pflugen с помощью нулевого знака, то фр. charrue «плуг», выражающее то же понятие, мотивируется путем совмеще­ния значений.

208. Классификация мотивирований путем совмещения значе­ний должна быть темой специального исследования; здесь мимохо­дом мы отметим лишь некоторые из них:

названия, обозначающие детенышей животных: poulain «жеребе­нок», veau «теленок», poussin «цыпленок» и т. д. (ср. lionceau «льве­нок», anon «осленок»);

названия профессий: boucher «мясник», boulanger «булочник»,, maquignon «барышник», veterinaire «ветеринар» (ср. bijoutier «юве­лир», serrurier «слесарь» и нем. Fleischer «мясник», Pferdehandler «барышник», Tierarzt «ветеринар»);

названия орудий: charrue «плуг», sas «сито» (ср. tamis «сито» с нулевым знаком);

названия родства: рёге «отец», fils «сын», frere «брат», «soeun> «сестра»[98];

собирательные: foret «лес», verger «фруктовый сад» (ср. sapiniere «ельник» и т. д.);

привативные прилагательные: aveugle «слепой», borgne «кривой»,, manchot «однорукий» и т. д.;

отрицательные глаголы: ignorer «не знать», refuser «отказать»,, nier «отрицать», renoncer «отказать»;

уничижительные глаголы: puer (stinken) «вонять» и т. д.

Просматривая эти различные образцы, начинаешь, кажется* понимать, что мы не вправе больше говорить просто о преимуще­ственных внешних ассоциациях: непосредственная ассоциация неизбежна, составляя одно целое со знаком, который она имплицитна мотивирует. Кроме того, оба члена, содержащиеся в ней, образуют синтагму; соединяет их грамматическая связь: один член является определяемым, другой определяющим (jument= «самка лошади»,, veterinaire = «лекарь животных» и т. д.). Но это не все: в то время как эксплицитное мотивирование чаще всего, как мы это видели, бы­вает несовершенным или наивным (ср. ebeniste «краснодеревец»* oiseau-mouche «птица-муха», rouge-gorge «малиновка»), имплицит­ное мотивирование путем совмещения значений более естественно и логично; оно всегда выражает основной характер понятия, которое* им обозначается.

209. Необходимо признать, однако, что здесь мы имеем дело с преимущественным типом, с предельным случаем, представленньїмі к тому же более значительным числом знаков, чем этого можно была ожидать на первый взгляд. Но как бы то ни было, здесь, как и всюду в речевой деятельности, мы, надо полагать, найдем примеры все менее и менее совершенного слияния, которые незаметно приве­дут нас к произвольному знаку.

Мы удаляемся от идеального типа, когда имплицитно мотивиро­ванный знак предоставляет нам выбор между двумя ассоциациями, которые обе, правда, неизбежны; так, «отец» заставляет думать и а «ребенке», и о «матери». По-немецки reiten означает только «ездить верхом», зато fahren допускает выбор между «плыть на судне» и’ «ехать в повозке». Далее, у других знаков число ассоциаций посте­пенно возрастает, вследствие чего они становятся менее неизбеж­ными; кроме того, не всегда различают внутренние ассоциации (тип jument) или внешние (тип chatain). В свою очередь, внешние ассоциации тоже незаметно удаляются от идеального типа; так, видят глазами, слушают ушами, но воспринимают пятью органами чувств. Если определенная часть некоего целого (например, руль, локомотив, крыша) вызывает непосредственно в представлении это целое (корабль, поезд, дом), то иное видим мы в обратном слу­чае; многочисленность частей мешает непосредственности мысленно­го представления. Такое же множество непосредственных ассоциа­ций наблюдается и в случае некоторых определенных действий, на­пример «писать» (перо, карандаш, чернила, бумага и т. д.).

Так, постепенно, мы приходим к знакам, вызывающим неогра­ниченное число ассоциаций, из которых ни одна не является безус­ловно преимущественной и из которых каждый говорящий субъект может сделать нужный ему выбор в зависимости от случайностей речи; а эти-то знаки и являются произвольными знаками, как их определил Ф. Соссюр.

210. Таким образом, отправляясь от двух полюсов, между кото­рыми протекает жизнь знаков, можно установить следующий иде­альный принцип: сущность полностью мотивированного знака со­стоит в том, что он опирается на одну обязательную внутреннюю ассоциацию, а сущность полностью произволь­ного знака — в том, что он мысленно связывается со всеми другими знаками с помощью факультативных внеш­них ассоциаций. Грамматически идеальный мотивированный знак должен состоять из единой синтагмы, а произвольный знак — из теоретически неограниченного числа синтагм («дерево» = пред­мет, у которого имеются листья, ветви, корни, который дает тень, который больше куста; предмет, который может быть буком, елью И т. д.).

Наконец, мы видим, что имплицитное мотивирование заставляет пересмотреть понятие «простого слова», которое в действительности представляет собой упрощенное понятие, потому что «простое» слово не всегда бывает произвольным. Подчеркнем, однако, что это типо­логическая действительность (une realite typologique); язык, в кото­ром, как, например, во французском, имеется много простых (в обыч­ном смысле) слов, обладает иной физиономией, чем язык, например немецкий, изобилующий эксплицитно мотивированными знаками.

211. Приложение I. Отметим мимоходом мотивирование нулевым знаком (о чем см. § 248), например tri «сортировка», marche «ходьба» по сравнению с distribu-tion «распределение», travers-ee «переезд» и т. д.

Подробнее мы остановимся на гипостазе (§ 257 и сл.). В самом деле, здесь приходится различать два случая в зависимости от того, существует ли или не существует в качестве независимого слова определяющее. Оно ни о чем не говорит в rouge-gorge «малиновка = (птица, у которой) красная шейка», но совсем иным оказывается в случае собственно фигур, состоящих из слов, которые берутся или в прямом, или в переносном смысле.

В une flotte de cent voiles «флот в сто парусов» (синекдоха) voile = «парусное судно»; это имплицитная синтагма, потому что без данного выше, хотя бы и бессознательного, анализа все выра­жение было бы попросту абсурдным.

Возьмем еще к примеру La ville est en revolution «Город — в вос­стании» (метонимия); здесь ville = «жители города» (ведь нельзя же предполагать, что восстали дома!). И наконец, в Marie est une dinde «Мария — индюшка» слово dinde несомненно означает: «глу­па, как индюшка» (метафора)[99]. Тем не менее, между фигурами ти­пов, представленных jument «кобыла», aveugle «слепой» и т. д., имеется существенное различие [100]: они обладают подлинно синтаг­матическим характером, но изолированный знак не в состоянии его вскрыть; смысл переносного выражения проясняется лишь с помо­щью соответствующего контекста, и этот контекст только косвенным образом вскрывает внутренний комплекс, в котором заключен смысл любой фигуры. «Парус» есть . . . парус; выражение же une flotte de cent voiles позволяет придать этому слову переносное значение. Отсюда следует, что фигура никогда не принадлежит полностью язы­ку и всегда относится, по крайней мере частично, к речи; она даже принадлежит ей целиком, если создаваемый образ представляет что- либо совершенно новое, если он является чисто индивидуальным порождением; но даже и став обиходным (если только он остается живым), он не может существовать вне речи[101].

212. Пр иложение II. Между фонологической системой И системой языка существует бесспорный параллелизм³⁷, что мы и пытаемся доказать на протяжении всей книги; также находят свое соответствие в фонологической системе и изложенные нами факты, относящиеся к знакам. Но если ограничить сравнение артикулятор­ными элементами, то необходимо учесть два существенных различия между двумя понятиями — знаком и фонемой; с одной стороны, чи­сло фонем ограничено и определенно; знаки же не ограничены в чи­сле, так что ассоциации между фонемами носят скелетообразный, жесткий характер (aspect squelettique et rigide), который мы не обнаруживаем в случае знаков; с другой стороны, не следует забывать, что фонемы лишены семантического значения, и, сле­довательно, мнемонические ассоциации, возникающие между ними, не носят того спонтанного и императивного характера, какой представляют отношения между знаками.

Уточнив это, можно установить, что в фонологической системе произвольным знакам типа «дерево» соответствуют независимые фо­немы, потому что они производят на говорящего субъекта такое впечатление, будто они могут фигурировать в любой звуко­вой синтагме и вызывать мнемонические ассоциации со всеми фо­немами той же категории. Во французском языке такой фонемой яв­ляется ударный открытый краткий а, который обнаруживается в самых разнообразных словах: cap «мыс», plat «плоский», trappe «люк», apte «способный», eclat «взрыв», egal «равный», syndicat «синдикат», vertical «вертикальный» и т. д. и который, повидимому, может быть заменен в данной синтагме любым другим кратким глас­ным (cap «мыс», ёсорре «ковш», оссире «занимает», coupe «чаша», сашре «располагается лагерем», ёquipe «бригада» и т. д.), — впечат­ление, сохраняющееся даже в том случае, если оно не подтверждает­ся существующими в языке словами, например в предшествующем примере — kep, кеир, кошр.

Напротив, чем больше употребление той или иной фонемы зависит от соприкосновения с некоторыми другими фонемами, тем больше она приближается к мотивированному знаку. Так, в немецком язы­ке х (ach-Laut) возможен только после а, о, и (фр. ои), гортанный п — только перед k или g; во французском языке открытый долгий о встречается лишь перед г (or «золото», bord «край», сог «мозоль», remords «угрызения», dort «спит» и т. д.) и, следовательно, соответ­ствует типу chatain «темнорусый, шатен». Что касается мотивирова­ния в собственном смысле, т. е. внутреннего, то оно имело бы свое соответствие в «явно выраженных» фонемах пражских фоноло­гов, если бы это понятие было свободно от всякой критики, чего, од­нако, нет на самом деле; когда француз произносит носовой глас­ный, например ап, то у него не создается впечатления, что произно­шение в нос представляет собой дополнительную характерную черту к ротовому а; ап для него не является чем-либо более сложным, чем а, которому ап отнюдь не подчиняется иерархически. Даже с фо­нетической точки зрения — будет ли тембр носовым или ротовым, будет ли воздух проходить через нос или рот, будет ли мягкое нёбо приподнято или опущено — во всем этом нет ничего такого, что до­бавляло бы к ап новую характерную черту по сравнению с а. Самое большее, можно было бы увидеть внутренние осложнения, т. е. случаи «мотивирования» во взрывных аффрикатах (pf, ts, dz, tch, dj, kx), которые, образуя одну фонему, производят вполне отчетли­вое впечатление, что она состоит из двух, если не последовательно сочетаемых, то все же отличных друг от друга, элементов. То же от­носится к придыхательным взрывным (р\ V ,Ь‘ и т. д.), в которых так­же довольно ясно различаются две составные части. Следовательно, можно сказать, что придыхательные аффрикаты в армянском языке (ts‘, tch⁽) дважды мотивированы; во-первых, по отношению к ts и tch и, во-вторых, по отношению к t, s и ch, которые все три представ­лены в армянском языке. Что же касается имплицитного мотивиро­вания (тип jument), то его нельзя искать в составе звуков.