В. Матезиус О СИСТЕМНОМ ГРАММАТИЧЕСКОМ АНАЛИЗЕ

Организаторы I Международного конгресса лингвистов, происходившего в Гааге в апреле 1928 г., считали, что одна из основных задач, стоящих перед современным языкознанием, состоит в выработке подлинно удовлетворительного метода для всеобъемлющего анализа конкретного языка.

XX в., представляет, как я уже неоднократно отмечал, хоро­шую базу для подобного анализа, а в понимании языка как системы знаков этот анализ получает надежную теоретическую основу.

Значение нового функционального и структурного понима­ния языка впервые выявилось при анализе звуковой стороны языка, и фонология, которая занимается этим анализом, ныне уже прочно стоит на ногах. В области собственно грамматиче­ского анализа подобная задача еще только должна быть выпол­нена. Правда, с 1900 г. предпринималось несколько значитель­ных попыток создать общеприемлемую систему грамматического анализа, но даже результаты поистине неутомимых и ориги­нальных попыток профессора Есперсена нас не могут удовле­творить вполне. И последняя работа Есперсена о граммати­ческой системе современного английского языка, его «Основы грамматики английского языка» («Essentials of English gram­mar», 1933), в которой он прекрасно изложил свои выводы* полученные после длительного и тщательного изучения этого* языка, не оправдывает надежд и не содержит полного и ясного анализа его грамматической системы во всех ее основных ком­понентах. Причины такого скромного успеха различны; на двух причинах мы должны будем остановиться в ходе своих рассуж­дений. Есперсен с похвальным упорством стремится опереться на такие языковые явления, которые поддаются непосредст­венному наблюдению, но при этом, как мне представляется, он недооценивает то обстоятельство, что под оболочкой внешних явлений можно вскрыть более глубокие факты действительно­сти. Он не учитывает в достаточной мере, что научное исследо­вание обязано теоретически обобщать сбивающее с толку богат­ство фактов действительности, так как в противном случае нельзя будет создать такую ясную систему выводов, на базе которой можно продолжать исследование. Именно поэтому у Есперсена нет ясного представления о том, какие принципы следует рассматривать в качестве основных. Относительную значимость языкового факта в грамматической системе данного языка можно определить только путем выявления его функции в рамках всей системы; она отчетливо выступает на фоне удачно подобранного сравнительного материала других языков.-, Проф. Есперсен уже не раз доказывал, что он хорошо пони­мает функциональную точку зрения и всегда с успехом на уровне современной науки использует сравнительный материал дру­гих языков.

английским языком, к правильному пониманию структуры этого языка. Наши ожидания, к сожалению, не оправдались. Хотя книга Есперсена является весьма ценным собранием тонко подмеченных и тонко оцененных грамматических фактов, в ней все же нет анализа грамматической системы. На вопрос, кото­рый в свое время поставили организаторы конгресса в Гааге специалистам-языковедам, до сих пор нет ответа, а метод, с помощью которого можно было бы осуществить ясный и пол­ный анализ конкретного языка, еще не найден. В последующем изложении я хочу показать, каким путем, на мой взгляд, этот метод можно найти.

Системы всех известных языков созданы главным образом в целях общения, а не в целях выражения. Каждое произнесен­ное высказывание состоит из двух актов, которые при автомати­ческой манере человеческой речи сливаются с самим высказы­ванием и проявляются самостоятельно лишь тогда, когда какое- либо внезапное препятствие замедляет темп одного из них или вообще делает его невозможным. Один из этих актов заклю­чается в том, что из конкретной или абстрактной действитель­ности отбираются отрезки с той целью, чтобы, во-первых, именно на них сосредоточилось внимание будущего говоря­щего, и, во-вторых, чтобы их удалось закрепить словарным составом языка, о котором идет речь. Второй акт состоит в том, что языковые знаки, обозначающие отобранные отрезки дей­ствительности, вступают во взаимодействие друг с другом, в результате чего образуется органическое целое, предложение. Эти обычные факты действительности не отменяются наличием крайних случаев, когда для обозначения определенной реаль­ности из словарного состава языка отбирается лишь одно-един- ственное слово, которое затем становится само по себе предло­жением. Если мы хотим дать полный и органический анализ системы выразительных средств, именуемой языком, то, несом­ненно, лучше всего это можно сделать на базе указанных основ­ных актов.

Бьшо бы бессмысленно утверждать, что все проблемы, касаю­щиеся функциональной ономатологии и функционального син­таксиса, являются совершенно новыми и что ни одна из них до сих пор никогда не обсуждалась. Бесполезно было бы, однако, отрицать, что новая формулировка этих проблем, основанная на функциональной точке зрения, поможет по-новому и гораздо глубже осветить эти проблемы, а также по-новому классифици­ровать уже известные и открыть новые факты. Достаточно бегло ознакомиться с содержанием «Основ грамматики английского языка» Есперсена, чтобы понять, как вредит анализу граммати­ческой системы языка недооценка различий между обоими основ­ными актами, из которых слагается высказывание и которые отражаются в языковой системе. Безусловно, каждый интел­лигентный читатель получит в книге Есперсена весьма подроб­ную информацию о синтаксическом строе современного англий­ского языка и его морфологической системе, но способ, посред­ством которого удовлетворяются назывные потребности людей, говорящих по-английски, останется для него совершенно неясным.

Я уже отмечал, что функциональная ономатология изучает инвентарь языковых наименований (называний в самом широком смысле этого слова) и их использование в конкретных высказы­ваниях. Просмбгр языковедческой литературы последних лет показывает, сколь важна эта проблема. Наиболее часто ста­вится на обсуждение серьезная и трудная проблема значения слова. Работа профессора О. Функе «О функции наименования» («On the function of naming»), недавно напечатанная в восемна­дцатом томе голландского журнала «English Studies», содержит поучительный обзор литературы по истории вопроса и приводит результаты исследования этой проблемы в соответствие с основ­ными положениями современного языкознания. В отличие от

А. Гардинера, который в своей книге «Теория речи и языка» («Theory of speech and language»), изданной в Оксфорде в 1932 г., чрезмерно подчеркивает в противоположность контек­стуальному смыслу слова его логическое или лексическое зна­чение, имеющее отношение к языку, Функе открыто заявляет, что функция называния, то есть приведение слов в связь с объек­тивной действительностью, относится к речи, к конструкции предложения и к ситуации, с которой связано предложение. Менее ясно истинное значение для языкознания другого раз­личия, о котором упоминалось в трудах по ономатологии в последние годы. Я имею в виду различие смысла (Meinung) и собственно значения (Bedeutung). К этому вопросу наряду с другими лингвистами неоднократно обращался Ф. Слотти (см., например, в сб. «Donum Natalicium Schrijnen», Nijmegen, 1929, и в первом выпуске «Travaux du Cercle linguistique de Prague», Praha, 1929). Нельзя отрицать, что нечто подобное действительно существует, ибо предмет, который мы имеем в виду (Meinung), обозначается в человеческой речи, как пра­вило, намеком или указанием на какое-либо его свойство неза­висимо от того, идет ли речь о свойстве действительном или предполагаемом (Bedeutung).

Другой вопрос ономатологии, заинтересовавший многих лингвистов в последние годы, касается проблемы частей речи. Здесь я опять могу сослаться на проф. Слотти, который в назван­ных выше статьях исследует сущность частей речи, а в работе, напечатанной в сборнике, посвященном Схрейну, прослеживает всю историю вопроса по этой проблеме за последние годы. Я полностью присоединяюсь к мнению, высказанному Слотти, что самые важные части речи выступают в двух планах: с одной стороны, они выражают классификацию предметов и свойств внешней действительности (а по аналогии с ней и психической деятельности), среди которых опять-таки различаются свой­ства постоянные и свойства преходящие, и, с другой стороны, являются носителями главных синтаксических функций как фор­мальные выразители подлежащего, дополнения, определения и сказуемого. Признание данного факта, однако, — лишь первый шаг к решению целого ряда возникающих в связи с этим проблем. Последние нельзя считать решенными даже после установле­ния частей речи, явно существующих в данном языке, выясне­ния их ономатологического и морфологического характера и их взаимоотношений и в особенности возможностей перехода слова из одной части речи в другую. Части речи являются лишь базой для классификации, с помощью которой говорящий полу­чает возможность овладеть словарным составом своего языка. Система классификаций продолжается и внутри частей речи; характер и значение вторичных категорий, возникающих в результате дальнейших классификаций, насколько я могу оудить, едва ли в достаточной мере занимали до сих пор внима­ние специалистов-языковедов.

При анализе последующих классификаций необходимо раз­личать два ряда фактов. Иногда мы замечаем, что при переходе слова из одной вторичной категории в другую изменяется лишь внешний аспект соответствующих значений, а их общая основа остается неизменной. Напротив, в других случаях различие между двумя вторичными категориями настолько радикально, что сказывается на всем значении слова. Первый тип классифи­кационных различий можно назвать аспектными модификация­ми, второй — категориальными различиями. Точное значение этих терминов иллюстрируют следующие ниже примеры. У существительных аспектная модификация состоит глав­ным образом в различиях числа (например, kamen «камень», kameny «камни», kameni «каменья») и целостности (например, французские un pain, du pain, les pains, des pains) в опреде­ленности (например, английские man, a man, the man) и в ква­лифицирующем роде (в отличие от рода формального), выра­жающем, например, эмоциональную окраску, которая возни­кает при изменении рода в чешском словосочетании kluk nezbed- па «озорной мальчик», или в различии принадлежности к полу: ucitel «учитель», ucitelka «учительница», pan «господин», раш «госпожа». У прилагательных аспектные модификации огра­ничиваются в основном степенями сравнения, так как катего­рия числа и грамматический род являются у них признаками грамматического согласования и не несут собственно ономатоло- гической функции. Это можно наблюдать на примере современ­ного английского языка, в котором имена прилагательные не имеют ни числа, ни грамматического рода. У глаголов разно­образные функции проявляются по-разному. В своем первичном значении, но не в синтаксической функции характер аспектных модификаций носят абсолютные времена и наклонения и, кроме того, все явления, которые можно объединить под общим назва­нием «глагольный вид». Число и грамматический род, выражае­мые личной формой глагола, как и у прилагательных, являются признаками грамматического согласования; к грамматическому согласованию относятся также различия в грамматическом лице, ибо языки типа современного английского свидетельству­ют о том, что это, собственно, функция подлежащего, а не гла­гольного сказуемого. Залоговые различия я отношу скорее к синтаксису и полностью разделяю взгляды проф. Есперсена, изложенные им в его труде «Philosophy of Grammar» [104] (см. стр. 164).

Каждому, кто знает несколько языков, очевидно, что между аспектными модификациями некоторых языков наблюдаются существенные различия. Тогда как в одном языке определенная аспектная модификация может быть существенной принадлеж­ностью его грамматической системы, систематически им исполь­зоваться и обладать отчетливыми формальными средствами для своего выражения, в другом языке эта же самая модификация может представлять собой всего лишь случайный компонент для более точной характеристики значения. Так, например, нали­чие артикля в германских и романских языках свидетельствует о том, что категория определенности выступает в них как суще­ственный элемент грамматической системы, тогда как отсут­ствие артикля в большинстве славянских языков свидетель­ствует о том, что определенность существительных является в этих языках случайным фактором. Аспектные модификации являются определяющим фактором при решении проблем гла­гольного вида в германских языках, так как глагольный вид в этих языках не является существенным элементом граммати­ческой системы, как в языках славянских. В чешском языке, например, каждый глагол уже по способу своего образования относится к определенному видовому типу, в то время как в английском глагол сам по себе, как правило, не принадлежит к какому-то определенному видовому типу и может поэтому переходить без каких-либо формальных изменений из одного видового типа в другой. Для чешского языка, следовательно, необходимо выяснить, какие существуют формальные видовые типы и как они используются в целях передачи конкретного контекста. Для английского, напротив, следует лишь знать, какие формальные средства имеются в распоряжении для выра­жения видовых значений, обусловленных контекстом. Правда, в так называемом расширенном спряжении (expanded или pro­gressive form) современный английский язык имеет формальные средства для выражения специальной аспектной модификации глагольного значения, но основная функция этого спряжения не имеет ничего общего с выражением длительности или с чем- либо подобным глагольному виду в славянских языках. Со строго синхронной точки зрения это прежде всего средство, которое выражает актуальность соответствующего действия, а длительность, подобно описательности или эмфатичности,— лишь вторичный аспект, вытекающий из основной функции. Это становится очевидным при сопоставлении английских пред­ложений I am now going to school «Сейчас я иду в школу» и I now go to school «Сейчас я хожу в школу» и соответствующих чешских Ted’jdu do skoly «Сейчас я иду в школу» и Ted’chodim do skoly «Сейчас я хожу в школу». В чешском подчеркивается различие между действием однократным и действием повторяю­щимся; при этом различие, которое является существенной чер­той чешской видовой системы, выражено таким образом, что действие однократное считается нормальным, тогда как повто­ряющееся действие выражается особой глагольной формой. В английском же, напротив, налицо различие между действием обычным и действием актуальным; за нормальное принимается действие, понятое в общем смысле, тогда как действие актуаль­ное выражается путем расширенного спряжения. В соответ­ствии с терминологией функциональной лингвистики это озна­чает, что в чешском языке маркированным членом противопо­ставления является действие повторяющееся, а в английском — действие актуальное. Противопоставление длительность — недлительность не играет никакой роли ни в чешском, ни в анг­лийском языках.

Что понимается в нашем изложении под категориальными различиями, очень хорошо показывают факты, приводимые К. Ф. Сунденом во второй его работе, изданной вместе с первой в Упсале в 1916 г. (I. «The predicational categories in English»; И. «А category of predicational change in English»). Автор гово­рит, что в своей работе он стремился изучить исконно переход­ные глаголы, активные формы которых приобрели вторичное пассивное значение, что позволяет с их помощью выразить активное сказуемое, относящееся к тому слову, которое в пер­воначальном значении было подчинено ему в качестве прямого дополнения. Сунден называет это предикативным изменением. Данный термин правилен в том смысле, что истинный характер исследуемого глагольного значения можно установить лишь для предложения, в котором соответствующий глагол выступает в качестве сказуемого. Но было бы ошибкой рассматривать дан­ную проблему как проблему чисто синтаксическую. Ясно, что речь здесь идет о факте, тесно связанном с вторичной классифи­кацией ономатологической глагольной категории, и Сунден сам считает, что исследуемый факт является характерной чер­той смысловой структуры английских глаголов. В ономато- логическом освещении эта проблема представляется следующим образом. Переходность и непереходность как основа вторичных категорий в классе глаголов четко различается в ряде языков, и глагол, как правило, в таком языке не может перейти из одной указанной категории в другую, формально не изменив­шись в новый глагол. Такое положение характерно, например, для чешского языка. В современном английском языке, однако, различие между переходным и непереходным глаголом чрезвы­чайно слабое, и глагол поэтому может легко превратиться из переходного в непереходный или, наоборот, причем без формаль­ных изменений в своей структуре. Так, например, глагол to read означает не только cisti «читать», как в предложении Tuto knihu ctu uz po treti «Эту книгу я читаю уже в третий раз», но и cisti se «читаться», как в предложении Tato kniha se pekne cte «Эта книга прекрасно читается». Мы должны допустить, что понятийное содержание английского глагола более отвлеченно и менее конкретно, нежели понятийное содержание аналогич­ного глагола в том языке, где различие между переходностью и непереходностью ощущается сильнее. Так, понятийное содер­жание глагола cisti в чешском языке мы можем передать как выражение глаголом действительного или потенциального действия, которое заключается в том, что написанные или напе­чатанные знаки объединяются в выразительные конструкции, задуманные пишущим. Аналогичный английский глагол to read означает, напротив, пребывание в некоей связи с подоб­ным действием. Этим объясняется и то, почему в современном английском языке возможно широкое употребление таких типов пассивных сказуемых, какие невозможны в языках, где глаголы обладают более узким и конкретным значением. Что указан­ные факты как в английском, так и в чешском языках отно­сятся к ономатологическим особенностям языка, подтверж­дается тем, что нечто аналогичное можно установить в обоих языках также у имен существительных и прилагательных. Категориальным различиям указанных частей речи было уде­лено до сих пор очень мало внимания, и именно поэтому боль­шое достоинство книги Н. Бёгхольма о значении слов в англий­ском языке («Engelsk Betydningslaere», Копенгаген, 1922) состоит в том, что автор рассматривает эти различия в несколь­ких главах.

Под углом зрения вторичных классификаций следует изу­чать также разряды и различия, относящиеся к морфологии. Я уже отмечал, что морфология, занимающаяся группировкой выразительных средств языка в формальные системы, сопри­касается с функциональной ономатологией и функциональным синтаксисом. Поэтому не удивительно, что при таком анализе будет установлено, что морфологические факты с ономатологи- ческой точки зрения обладают совершенно иным значением. Например, в чешской морфологической системе склонения раз­личия в формах между одушевленными и неодушевленными именами относятся к различиям категориальным (baliky — balici «пакеты, посылки, свертки — провинциалы»; te spine — tomu spinovi «той грязи —тому грязнуле»); различия, выражаю­щие принадлежность к полу, относятся к области аспектной модификации (pan «господин»— pani «госпожа»); различия же, связанные с грамматическим родом, не имеют вообще ономато- логического значения (dvur «двор», zahrada «сад», pole «поле»). Таким образом, чешские глагольные классы выражают иногда аспектные модификации (nesu — nosim «я несу — я ношу»; kopnu — корат «я копну — я копаю»), иногда же вообще не несут ономатологической функции (кори — корат «я копаю»). В современном английском языке функции морфологических типов главных частей речи несколько иные, во-первых, потому, что английский. относится к менее флективным языкам, чем чешский, и, во-вторых, потому, что в этом языке имеют место иные отношения между ономатологией и синтаксисом.

Центральной проблемой синтаксиса является, конечно, проб­лема предложения. Попытки найти определение предложения, которым могло бы воспользоваться научное языкознание, все время продолжаются. В последние годы критический обзор этих попыток дали Джон Рис (см. John R і е s, Was ist ein Satz, Praha, 1931) и E. Зейдель (Eugen Seidel, Geschichte und Kritik der wichtigsten Satzdefinitionen, Jena, 1935). А. Гар­динер стремится в указанной выше книге о речи и языке решить очень важный вопрос о том, какое место отвести предложению в грамматической системе. Он относит слова к языку, а пред­ложения — к речи и тем самым приходит к дихотомии, которая подкупает своей исключительной точностью. Однако именно* эта необыкновенная точность рождает у подлинного специалиста недоверие, ибо чем глубже вникаешь в структуру языка, тем больше убеждаешься в ее сложности и тем отчетливее сознаешь, что нельзя найти такие элементарные и отчетливые выводы* которые бы не искажали фактов объективной действительности. Даже поверхностное ознакомление с фактами, о которых идег речь, оказывается достаточным, чтобы инстинктивное недове­рие к утверждению Гардинера оправдалось. То, что по суще­ству подразумевает Гардинер под предложением, представляет собой предложение как индивидуальное высказывание, и только именно так можно понять его рассуждения о сущности предло­жения. Предложения, по его словам,— это конструкции, состав­ляемые всегда лишь на один момент и сразу же забываемые; их сущность характеризуется двояким необходимым отноше­нием, с одной стороны, к явлению, о котором идет речь, с дру­гой — к какому-либо слушателю или аудитории. Все это верно* поскольку под предложением понимается индивидуальное вы­сказывание. Однако мы обязаны поставить вопрос; ограничено ли предложение целиком лишь преходящим моментом высказы­вания и обусловлено ли оно как лингвистический факт в целом только индивидуальной ситуацией произнесения? Ответ на этот вопрос зависит от того, что мы принимаем за предложение: какое-либо словочали группу слов, после которых следует пауза и которые обладают определенным смыслом, или что-либо иное. Можно себе представить, что иностранец, не владею­щий в достаточной мере чешским языком, воскликнет при виде мчащегося коня: «Bezet — кип!» («Бежать — лошадь!»), или больной, помещенный в клинику для душевнобольных, изобра­зит деятельность врача, выписывающего лекарство, словами: «Fan doktor — recept!» («Господин доктор — рецепт!»). В обоих случаях представлена группа слов, завершаемая паузой* в которой при данной ситуации можно уловить определенный смысл. Являются ли, однако, данные группы слов действительно предложениями? Некоторые лингвисты определяют предложение с чисто семиологической точки зрения и отвечают на этот вопрос утвердительно. К ним, естественно, относится Алан Гардинер и из чешских лингвистов — Владимир Скаличка, определяю­щий предложение просто как элементарную семиологическую реакцию (см. жури. «Slovo a slovesnost», I, 1935). По моему мнению, подобное определение предложения настолько широко, что не может быть применимо в языкознании. С лингвистиче­ской точки зрения приведенные группы слов нельзя принимать за настоящие предложения; это патологические замены предло­жений, ибо они не обладают внешней формой, которую соответ­ствующий язык (в нашем случае чешский) создал для конструк­ции предложения. Из такого понимания предложения следует, что предложение — это не продукт преходящего момента и по своему существу не может целиком определяться какой- либо ситуацией. Следовательно, предложение не принад­лежит целиком речи, а связано в своей обычной форме с грамматической системой языка, к которой оно относится. С этим фактом обязано считаться каждое истинно лингвистиче­ское определение предложения; данный факт не отрицает, соб­ственно, и сам Гардинер, совершенно определенно заявляя, что синтаксические формы и интонация относятся к языку. Однако он все время рассматривает предложение только как конкретное высказывание и поэтому из своего правильного постулата не делает необходимого вывода о том, что предложе­ние как абстрактная модель является синтаксической формой и должно быть отнесено к языку. Можно связать сказанное о предложении с приведенными выше замечаниями проф. Функе о номинативной функции. В конечном итоге следует заключить, что в языке слово выступает в своем концептуальном аспекте, а предложение — как абстрактная модель; в речи же слово соот­носится с конкретной действительностью, а предложение реали­зуется как конкретное высказывание.

Этот вывод еще ничего не говорит о месте, занимаемом пред­ложением в грамматической системе. Едва ли можно найти такой язык, который обладал бы одним-единственным образцом построения предложения; но трудно сказать наверняка, какую модель следует принимать в данном языке за образец предложе­ния, а какую нельзя. Языкознание уже рассталось с предрас­судком, будто каждое предложение должно иметь verbum fini- tum, но на безглагольные предложения еще многие лингвисты омотрят свысока (Есперсен в своих «Основах» называет такие предложения «аморфными»), и их систематическому изучению до сих пор не уделяется должного внимания. Если использовать методы аналитического сравнения, то можно быстро прийти к двум важным выводам о месте, занимаемом безглагольными предложениями в современных европейских языках. В неко­торых языках тип безглагольного предложения выражает

самую сущность грамматической системы. В целом их нельзя заменить другим типом предложения, вследствие чего они никогда не исчезнут полностью. Такое положение наблюдается, например, в русском языке, где безглагольные предложения являются нормальным типом для выражения некоторых видов оценочных и притяжательных предикаций. В других языках, например в чешском, безглагольные предложения, не находясь в такой тесной связи с самой сущностью грамматической системы, являются типом окказиональным. Здесь они всегда могут быть заменены глагольными предложениями, а в некото­рых стилях вообще не встречаются. Но даже и в чешском языке безглагольные предложения не являются всего лишь конструк­циями ad hoc и их нельзя исключить из области языка. При сравнении английского языка с чешским обнаруживается пол­ное расхождение в этой области — в каждом из указанных язы­ков имеются типы безглагольных предложений, не поддающиеся копированию в другом языке. Так, например, чешскому языку чужд английский тип безглагольного предложения с стояшим в его конце подлежащим; этот тип в разговорном английском языке встречается довольно часто. Похвалу An excellent idea, this! мы можем по-чешски выразить лишь предложением Tohle je vyborna myslenka! «Это отличная мысль!», а ирониче­ское Much use,’ that! — лишь предложением То mi пагатпё pomuze! «Это мне здорово поможет!». Безглагольный чешский тип в этом случае дает осечку. Из этого видно, что и для окка­зиональных типов предложений отдельные языки создают свою собственную форму, а отсюда следует необходимый вывод, что и такого рода типы относятся к репертуару моделей предложе­ний того или иного языка.