В. Матезиус ПОПЫТКА СОЗДАНИЯ ТЕОРИИ СТРУКТУРНОЙ ГРАММАТИКИ

[65]

Когда я десять лет назад пытался дать теоретическое обоснование новому пониманию научной грамматики, я использовал при этом свой многолетний опыт, в результате которого мною были сформулированы четыре общих принципа, изложенные прежде всего в статье «Lingvisticka charakteristika a je ji misto v modernim jazykozpytu» («Casopis pro moderni filologii», XIII, 1927, стр.

35 и сл.) и затем в трактате «New currents and tendencies in linguistic research» (MNHMA — сборник, изданный в честь проф. Й. Зубатого, 1926, стр. 188 и сл.). Для меня было очевидно следующее: к правильному научному анализу конкретного языка можно прийти только на статической (синхронной) основе, то есть в результате всестороннего анализа языка на данном временном отрезке; при этом необходимо использовать методы аналитического сравнения, т. е. проводить сравнение языков без учета их генетического родства, направленное на то, чтобы отчетливо выявились существенные черты исследуемого языка; подобное аналитическое сравнение можно эффективно производить только с функциональной точки зрения, то есть исходя из общих потребностей выражения и выясняя способ, при помощи которого отдельные языки, каждый по- своему, удовлетворяют эти общие потребности; наконец, анализ языка, основывающийся на этих принципах и производимый такими методами, должен быть направлен на определение причинных связей между отдельными сосуществующими явлениями одного и того же языка. Эти принципы остались в силе и после того, как они были обогащены систематически разработанным структуральным пониманием, то есть уверенностью в том, что отдельные сосуществующие явления одного и того же языка связаны друг с другом как члены системы. Структурализм завершил теоретическое обоснование нового понимания лингвистики, и наступило время систематической, работы по проведению его в жизнь. Закономерно, что прежде всего систематической разработке новыми методами подверглась фонетическая сторона языка, и соответствующий раздел новой лингвистики, фонология, в данное время занимает уже прочное место в научных интересах лингвистов разных стран.

О быстром росте специальной фонологической литературы ярко свидетельствует второй библиографический бюллетень Международного общества фонологических исследований, вышедший в конце прошлого года в качестве приложения к первой книжке двадцать второго тома журнала «Casopis pro modemi filologii». В бюллетене имеется особый отдел со списком новых работ по исторической фонологии, ибо структурная лингвистика, хотя и считает своей самой важной задачей разрешение синхронных проблем, которыми последовательно даже в области фонетики пренебрегала школа младограмматиков, все же хорошо осознает, что всестороннее научное исследование языка возможно лишь на основе комбинации синхронного и диахронного методов. Это было совершенно определенно провозглашено уже в рабочей программе по структурной лингвистике, предложенной Пражским лингвистическим кружком в 1929 г. I съезду славистов. (Съезд состоялся в Праге; программа напечатана во французском переводе в сб. «Travaux du Cercle linguistique de Prague», т. 1, Прага, 1929, стр. 7—29.) Из этой программы, однако, также явствует, что фонология включает в себя едва ли не половину проблем, стоящих перед структурной лингвистикой, и что предстоит огромная работа не только по изучению фонетической стороны языка, но в еще большем объеме по исследованию слова и словосочетаний. В этой второй части структурной лингвистики сделано пока еще очень мало. Поэтому следует приветствовать тот факт, что молодой чешский финно-угровед Владимир Скаличка в книге «Zur ungarischen Grammatik» (Filosoficka fakulta Karlovy university v Praze. Prace z vedec- kych ustavii, sv. XXXIX, 1935, стр. 1—68) на продуманной теоретической основе и на материале, почерпнутом из венгерского, финского, турецкого и чешского языков, попытался построить структурную грамматику. Его работа в плане грамматическом (то есть формативном — в противоположность плану семантическому) в общих чертах соответствует тому, что понимается под исследованием слова и словосочетания в программе структурной лингвистики, выработанной Пражским лингвистическим кружком.

То обстоятельство, что попытка создания систематизированной структурной грамматики возникла на базе финноугроведения, не является случайным. Уже несколько лет назад я обращал внимание на то, что неиндоевропейское языкозна- ниє, не имея под рукой векового, если не тысячелетнего материала по истории языков, какой имеется в распоряжении индоевропейского языкознания, и будучи поэтому гораздо менее обремененным историческими проблемами, издавна уделяло гораздо большее внимание синхронному анализу языка. Это наглядно проявляется в разном характере глав, посвященных языкам индоевропейским и языкам неиндоевропейским в обобщающем труде «Les langues du monde», вышедшем в Париже (1924) под редакцией А. Мейе и М. Коэна. Именно в связи с этим в исследованиях неиндоевропейских языков было накоплено немало материала и идей, на которые можно опереться при создании структурной грамматики. Это характерно прежде всего для так называемого типологического направления, широко представленного в урало-алтайской лингвистике. Критикуя указанное направление, Скаличка в самом начале книги (см.стр. 129—130[66]) разъясняет собственные цели и собственный метод. Он упрекает прежнюю лингвистическую типологию в том, что она устанавливает незначительное количество чистых типов и стремится совместить типологическое родство с генеалогической близостью. Однако совершенно отвергать результаты работы этого направления нельзя даже и по мнению Скалички. Справедливо, что каждый язык представляет собой индивидуальную систему, ыо число таких возможных систем ограничено в грамматике, равно как и в фонологии, числом возможных комбинаций отдельных признаков. И если в фонологии за тип принимаются комбинации, связывающие определенные структурные возможности, то что-то подобное имеет место и в грамматике. Тип в таком понимании все же гораздо более сложен, нежели тип в старом типологическом представлении. В конце своей книги автор на основе полученных результатов еще раз возвращается к проблеме лингвистического типа (стр.

189 и сл.). Тип для него является крайностью, которая реализуется лишь изредка или не реализуется вообще и в которой наиболее развиты взаимосвязанные языковые явления. Языки, не обладающие наглядным лингвистическим типом, отнюдь не являются смешанными или не совсем чистыми, они в той же степени системны, как и языки с явно выраженным лингвистическим типом. Дело в том, что оттесненное на задний план явление одной комбинации делает возможным наличие в нем явлений другой комбинации.

Скаличка, как это с очевидностью вытекает из его структуральной точки зрения, строит свою систему грамматики на синхронном принципе, используя исключительно аналитическое сравнение анализируемых языков. Функциональный подход определяется тем, что он рассматривает все языки как различное решение одних и тех же проблем. Это определение, приведенное, например, на стр. 184, все-таки не вполне отчетливо и наполняется конкретным содержанием только в связи с проводимым анализом языка. Для меня (в предшествующих работах) основная проблема научного анализа языка заключалась в определении способа, посредством которого исследуемый язык отвечает двум основным потребностям выражения, то есть тому, как в языке реализуются языковая номинация и языковое соотнесение, и лишь на основе этого я пытался исследовать совокупность средств выражения как систему. На основе таких воззрений мною были построены также главы, касающиеся исследований слов и словосочетаний в программе структурной лингвистики, выработанной в 1929 г. Пражским лингвистическим кружком. Это явный переход от речи как непосредственно данного к языку как к чему-то такому, что хотя и обладает идеальным бытием, но познается лишь вторично, или при встрече с отклонениями от нормы, или при систематическом и абстрагирующем научном анализе. Скаличке — на это указывает вся его прежняя научная деятельность и особенно разбираемая книга — свойственна некоторая абстрактность, и свое исследование он начинает непосредственно с языка, с разбора языковой системы.

С речью он соприкасается через дескриптивную грамматику, которая, по его мнению, является для структурной грамматики столь же необходимой основой, как фонетика для фонологии. Однако его интересы, целиком сосредоточенные на системе, не позволяют ему досконально исследовать полноту и достоверность фактов, содержащихся в ней. Каждый из показанных здесь методов исследования имеет свою базу (оба они существуют в соответствии с принципами функциональной и структурной лингвистики), свои достоинства и недостатки. Скаличка в ходе своего исследования вводит несколько важных общих понятий и сталкивается с многочисленными интересными проблемами, обусловленными системой. Он создает, базируясь прежде всего на указанном принципе, законченную систему структурной грамматики, однако абстрактность его рассуждений делает ее схематичной и скрывающей от менее посвященных специалистов многое из того ценного, что содержится в его книге.

Поскольку Скаличку занимает исключительно анализ грамматической системы (в теоретической части, в соответствии с формулировкой на стр. 148,— собственно анализ системы грамматических систем), постольку основная задача складывается у него из двух частей. Следует установить, какие члены создают систему, и определить отношения, при помощи которых они взаимосвязаны в системе. Прежде всего он начинает свой анализ с трактовки минимальной единицы грамматической системы. Он не принимает (по-моему, вполне правильно) за такую единицу морфему, как это дано в проекте фонологической терминологии, выработанной Пражским лингвистическим кружком («Travaux...», 4, 1931, стр. 309 и сл.), а вводит для этой функции понятие семы. Понятием морфема он пользуется в дальнейшем: морфема определяется как соединение сем, выраженное само по себе или с помощью других морфем непрерывным рядом фонем (стр. 138). Однако, лишив морфему ее основного значения в грамматической системе, он тем самым показал, что даже морфология не занимает главенствующего положения при анализе языка. Морфология также выпадает и из моей грамматической системы.

Я рассматриваю ее как науку о группировке языковых средств с точки зрения их формальной близости в противоположность науке о языковой номинации и науке о языковом соотнесении — двум основным разделам грамматики. Равным образом я считаю плодотворным и понятие семы, но определение семы, даваемое Ска- личкой (минимальная грамматическая единица), нельзя считать окончательным, поскольку краткого, чисто количественного определения этой единицы, точно так же как и краткого определения фонемы, далеко не достаточно. Необходимо рассмотреть понятие семы и со стороны качественной. Хотя Скаличка и утверждает (его аргументация носит дедуктивный характер), что сема одновременно является единицей формальной и функциональной, однако практически он оперирует семой прежде всего как функциональной единицей. Отношение формы и функции в языке потребует дальнейшего уточнения. Скаличка справедливо отвергает мнение, что в языке можно разграничить форму и функцию столь точно, чтобы стало возможным противопоставление — в качестве самостоятельных частей грамматики — науки о форме (морфологии) и науки о значении (семасиологии). Главным защитником этой точки зрения является А. Норин. Однако все это еще не решает проблемы. Действительно, в языке не может существовать функция вне формы и форма без функции, и если даже, согласно Скаличке, невозможно доказать, что в языке имеется противопоставление формы и функции, то нельзя отрицать и того, что форма и функция являются не просто двумя сторонами одного и того же явления, а часто взаимно перекрещиваются. В этом и заключается сущность омонимии и омосемии, и именно в этом мы видим важный импульс языковых изменений. Язык хотя и является системой, но языковая система, по-видимому, никогда не достигнет абсолютного равновесия сил. Поэтому при анализе языка чрезмерно логичные и вследствие этого излишне упрощенные построения всегда будут неубедительными. Очень важны усилия Скалички по установлению правил расчленения языка на семы. Это — нелегкая задача, и при ее решении возникают важные проблемы. Сема, как правило, выражается морфемой, то есть, короче говоря, непрерывным рядом фонем, но, с другой стороны, часто встречается и двухсемная морфема.’Флексия -am в слове zen|am обозначает одновременно дательный падеж и множественное число. Иногда необходимо искать критерии, на основании которых можно было бы решить, является ли данная морфема односемной или двухсемной. Автор приводит примеры и при разборе их устанавливает несколько принципов. По его мнению, наиболее удобным было бы использование морфемного критерия: там, где имеются две морфемы, следует признать наличие двух сем. Но к этому, однако, необходимо добавить (это мое замечание), что такой подход справедлив лишь с точки зрения строго синхронной и только для интеллектуального стиля. В эмоциональном стиле иногда нагромождаются морфемы с одним и тем же значением лишь в целях усиления эмоционального воздействия. Более важным является второй критерий Скалички (замечания в скобках принадлежат мне): наличие двух сем следует признавать (и в одной морфеме) там, где в других случаях (в том же языке) имеются две морфемы. Однако вызывает сомнение третий критерий, выдвигаемый Скаличкой и устанавливающий, что там, где существуют две морфемы в других языках, мы должны в данном языке предполагать возможность существования двух сем. Функциональная система не имеет силы сама по себе, если мы из области одного языка переходим в область другого языка, особенно когда Скаличка имеет в виду (что вытекает из его примеров) столь различные языки, как венгерский и чешский. Критерии, выдвинутые Скаличкой и только что приведенные мною, дополнены у него, однако, еще одним важным принципом. Двухсемность морфемы можно признать только тогда, когда обе предполагаемые семы существуют в языке также и обособленно друг от друга. Если они только лишь входят в двухсемное сочетание, то из этого следует, что каждая из них может существовать по крайней мере в двух разных сочетаниях. Так, например, форма множественного числа выступает в чешском языке, с одной стороны, в сочетании с падежной формой (zenam «женщинам» — zene «женщине»), с другой, — в сочетании с личной формой глагола (vidimo «мы видим» — vidim «я вижу»). Другой проблемой является проблема так называемой нулевой морфемы, то есть одной или более сем, фонологически выраженных нулем звука. Такое явление возможно только внутри небольшой системы сем (например, в границах одного склонения), в которой в данном случае необходимо признать существование семы. Хорошим примером является родительный падеж множественного числа типа zen «женщин», в котором двухсемное сочетание родительного падежа и множественного числа выражено нулевой морфемой То обстоятельство, что проблемы, на которые Скаличка пытается пролить свет, весьма значительны, подтверждается, например, исследованиями по современному английскому языку. На страницах английских работ и журналов ведутся ожесточенные споры между Есперсеном (который с механической прямолинейностью осуществляет формальный подход при анализе языка) и его противниками — Е. А. Зонненшайном («The soul of grammar», Cambridge, 1927) и Г. О. Кёрмом («Syntax», New York, 1931), проводящими — часто не менее механистично — функциональную точку зрения. Последние замечания Есперсена по поводу этих споров содержатся в статье «The system of grammar», вновь опубликованной в издании «Linguistica, Selected Papers in English, French and German» (Copenhagen, 1933, стр. 304—345). На эти замечания вместо Кёрма Есперсену отвечает В. Ф. Леопольд в своей статье «Form or function as the basis of grammar?» («The Journal of English and Germanic Philology», XXXIV, 1935, стр. 414 и сл.). Трактовка расчленения языка на семы, отчетливо данная Скаличкой, освещает существо спора в целом, и, напротив, материалы, разбираемые в ходе спора, убеждают меня, что сема в понимании Скалички является единицей по существу функциональной, связанной лишь с возможностью формального выражения в области конкретного языка.

Придя таким образом к понятию семы, воспринимаемому самим Скаличкой, вопреки неудовлетворительности его собственного определения, весьма отчетливо, и исправив на этой основе дефиницию морфемы, автор приступает прежде всего к исследованию того, что (на мой взгляд, не вполне точно) именуется фонологической структурой сем, и формулирует со своих позиций новые задачи морфонологии (стр. 148 и сл.). Затем он описывает способ, с помощью которого можно связать семы и морфемы. Из трех частей, на которые Скаличка делит этот раздел структурной грамматики, наиболее важна первая часть, разбирающая структуру сочетания сем и морфем, организацию морфем в слова и предложения, порядок слов, ударение и паузы, так как именно этим отдельные языки существенно отличаются друг от друга. Так, например, в одном типе языков слово равно семе (морфеме) и противопоставление слова и предложения очень отчетливо (языки изолирующие), тогда как в противоположном типе языков в одном слове объединяется несколько сем и морфем, а в крайнем случае в них исчезает и противопоставление слова и предложения (языки кумулятивные). Если мы расчленим далее семы на семантемы (этот термин автором нигде не определяется, но он разумеет под ним, очевидно, в соответствии с французской терминологией, сему, которая является носительницей собственного значения слова) и формемы (семы, не являющиеся носителями собственного значения слова и, следовательно, представляющие собой противоположность семантеме), мы придем к различению языков агглютинативных и полисинтетических. Различие между ними Скаличка усматривает в том, что в агглютинативных языках слово содержит только одну семантему, тогда как в языках полисинтетических слово может содержать несколько семантем.

Следующий абзац (стр. 150 и сл.) посвящен общим замечаниям об омосемии и омонимии сем. Омосемия означает, что различные реализации сем в фонологическом отношении родственны (сегау «черный», cernejsi «более черный», nejcernejsi «самый черный»). Противоположное явление (dobry «хороший», lepsi «лучший») у семантем сравнительно редко, но у формем оно наблюдается часто (им. п. мн. ч. zen|y «женщины», dus|e «души», mest|a «города»). Противоположностью омосемии является омономия сем, заключающаяся в том,что несколько сем фонологически сливаются. Омонимия семантем, по Скаличке, редка, и в языке наблюдается тенденция к ее устранению. Более подробное исследование этой проблемы явно не входило в рамки общего очерка Скалички, но тем не менее было бы хорошо, если бы он указал на различия в этом отношении в языках неодинаковых типов. В этом ему оказала бы помощь работа Б. Трнки «О homonymii, jeji therapii a profylaxi» («Casopis pro Modern! Filologii», XVII, 1931, стр. 141 и сл.). Скаличка справедливо указывает (как и до него Трнка) на то, что явление омонимии распространено в формемах (ryb|a «рыба», had|a «змей», prsja «грудь», nes|a «неся»).

Раздел о морфонологии, о структуре сочетаний сем, об омосемии сем и об их омонимии Скаличка дополнил на основе материалов, представляемых описательной грамматикой, объяснением основных положений грамматики. Более детально в этой части работы он рассматривает лишь минимальные граммати- ческио единицы (сема, морфема, семантема, формема), тогда как о единицах более высшего порядка — слове и предложении — он говорит только мельком, хотя очевидно, что он учитывает здесь и эти единицы О таком сосредоточении интереса лишь на минимальных грамматических единицах остается только сожалеть, поскольку более подробное исследование понятий слово и предложение, возможно, несколько изменило бы весь характер работы Скалички. Кроме этого, Скаличка был бы вынужден глубже продумать сущность предложения и, по-видимому, заблаговременно бы понял, как мало в практическом отношении дает определение предложения, приведенное им годом позже в статье «К problem u vety» («Slovo a sloves- nost», I, 1935, стр. 212 и сл.).

Вторая часть книги Скаличики (начинается со стр. 152) исследует соотношение грамматических единиц в грамматической системе. Речь идет об оппозициях, в которых противопоставляются друг другу отдельные группы сем и которые автор называет дифференциациями. Характером и богатством дифференциаций прежде всего и определяется грамматический характер языка. Автор показывает, что это означает, в своем кратком обзоре типичных дифференциаций. Прежде всего в дифференциальной оппозиции могут находиться простые семы. Наиболее значительной является оппозиция семантем и формем, проявляющаяся, вероятно, в любом языке. Все четыре языка, разбираемые автором, являются, по его словам, в значительной степени агглютинативными, то есть имеют сравнительно большое количество слов с двумя или более семами (из них по крайней мере одна носит формальный характер) и относительно небольшое количество формальных слов. Из дифференциаций формем наиболее важной является дифференциация производных и флективных суффиксов, по-разному выступающая в различных языках. Семантемы могут делиться на основе формальных категорий на именные и глагольные, субстантивные и адъективные, адъективные и адвербиальные. Примеров автор не приводит, но могу подтвердить, что, например, в чешском языке различие между семантемами именными и глагольными очевидно, тогда как в английском такого различия не наблюдается. Это связано с тем, что в английском языке нет четкой границы между категорией имени и категорией глагола, а в чешском языке указанные категории четко разграничены. Второй по счету является дифференциация сем и морфем. И она в различных языках развита в неодинаковой степени. В турецком языке она почти не представлена, в то время как в языках, называемых флективными, она выражена весьма отчетливо. Дифференциация морфема — слово также достигает в отдельных языках различных степеней развития. В языках флективных в целом ряде словесных категорий каждое слово складывается по меньшей мере из двух морфем — из корня и флецсийной морфемы. Это наблюдается, например, в греческом, латинском, чешском языках у существительных, прилагательных и местоимений, имеющих родовые формы, и у глаголов; в венгерском — только у глаголов. Во многих языках олова четко разграничены, и поэтому такие языки можно разделить на ряд слов. На этой основе покоятся и последующие дифф ер енциации.

Прежде всего речь идет об оппозиции слов семантемных и формальных. Слова формальные, как правило, не принимают производных морфем. Сематемные [или семантематические] слова делятся на категории; здесь часто противопоставляются имена существительные, определяемые прилагательными, и имена прилагательные и глаголы, определяемые наречиями. В некоторых языках одна из двух оппозиций исчезает, и имя существительное совпадает с именем прилагательным, как в турецком языке, или имя прилагательное — с глаголом, как в корейском. Кроме оппозиций слов, которые я назвал бы категориальными, в языке имеют место и оппозиции, возникающие на базе позиции слов в синтаксическом сочетании (для краткости я называю их оппозициями синтаксическими). Некоторые языки, например многочисленные урало-алтайские языки, довольствуются общей оппозицией regens — rectum, выраженной порядком слов, тогда как другие языки, особенно индоевропейские, используют только специальные оппозиции субъект — предикат, предикат — объект, определяемый именной член предложения — определяющий атрибут и т. д. Иногда специальные синтаксические оппозиции могут быть связаны с общей синтаксической оппозицией, как, например, в турецком языке, где, однако, специальные синтаксические оппозиции гораздо слабее, чем, например, в чешском. Синтаксические оппозиции тесно связаны с оппозициями категориальными. Там, где представлены только слабые специальные синтаксические оппозиции, как в турецком языке, слабы и оппозиции категориальные, и наоборот: там, где сильны специальные синтаксические оппозиции, как в чешском языке, сильными являются и категориальные оппозиции. В понимании Скаличкой синтаксических оппозиций много общего с теорией первичных, вторичных и третичных синтаксических единиц, изложенной впервые в 1914г. Есперсеном в вводной главе к 1-му тому его книги «Синтаксис современного английского языка» и более подробно {1924 г.) в 7-й главе его книги «Философия грамматики». Сравнение с теорией Есперсена благоприятно для Скалички. Объяснения датского лингвиста более продуманны и обстоятельны, но им вредит механистичность построений и недостаток сравнительного материала. Напротив, Скаличка дает краткие наброски, но благодаря своей концепции, функциональной по существу, и сравнительному аналитическому методу он вносит больший ъклад в понимание структурного различия анализируемых языков.

Следующей оппозицией является оппозиция слова и предложения. Это относится, однако, к предложению, состоящему из двух или более слов. В одночленном глагольном предложении (scribo «я пишу») речь идет, собственно, об оппозиции между предложением и морфемой. После этих вводных замечаний автор коротко останавливается на типах построения предложений. Его наблюдения весьма метки, но они только выиграли бы от самостоятельной и обстоятельной обработки соответствующего материала. Хотя Скаличка и не допускает ошибки, на которую я должен был указать Гардинеру в прошлогоднем номере журнала «Slovo a slovesnost» (стр. 42 и сл.), поскольку он открыто признает, что обычные формыпредложений принадлежат языку (стр. 160 наст, сб.), но, по моему мнению, он не делает и шага вперед, так как обычными формами предложений (Скаличка называет их клише) он признает лишь те, которые, по его словам, встречаются в строгом интеллектуальном стиле. В чешском языке, например, имеются будто бы (помимо звательной формы) только две формы предложений — сочетание именительного падежа имени с глаголом и сочетание глагола с личным суффиксом. Отвлекаясь от того, что сочетания именительного падежа имени с глаголом могут быть в чешском языке двоякого типа — сочетание именительного падежа с личным глаголом (hoch pise «мальчик пишет») и с причастием (hoch psai «мальчик писал»),— мы можем констатировать, что ошибка в данном случае состоит в том, что в число обычных форм чешских предложений не включены другие формы безглагольных предложений, кроме типа hoch psal. Различие здесь все же существует, однако не то, на которое указывает Скаличка Вероятно, в каждом языке существуют предложения двоякого типа: основные, без которых вообще нельзя обойтись, и случайные, без которых обойтись можно. Различие между ними отчетливо проявляется и в том, что любое предложение случайного типа можно так или иначе передать каким- либо предложением основного типа, но ни в коем случае не наоборот. Правда, случайные формы предложений как раз в силу их случайного характера обильно употребляются в эмоциональном стиле, особенно в предложениях восклицательных, желательных, повелительных, вопросительных, но они встречаются и в других стилях. Особенно заметно это в письменной речи. Совершенно неправильным является утверждение, что благодаря этим предложениям небрежный стиль отличается от строгого стиля. Скорее мы могли бы говорить о различии между стилем сжатой речи и стилем, полно отражающим ход мыслей..

Но не в этом дело. Наиболее важным является то, что и случайные формы предложений принадлежат языку, так как они различаются в разных языках, и тот, кто хочет изучить какой- либо язык, обязан обращать внимание и на эти формы. Случайные предложения, обычные, например, в английском языке, не всегда имеют аналогию в чешском, где вместо них иногда следует употребить другие случайные или же основные предложения (The bell, sir. — Nekdo zvoni, pane «Звонят, сэр»; An excellent idea, this. — To je vyborna myslenka «Замечательная мысль»). Эти различия в формах безглагольных предложений в английском и чешском языках можно вскрыть при сравнении материалов, представленных, с одной стороны, в обстоятельной монографии Фр. Травничка «Neslovesne vety v ces- tine» (I, 1930; II, 1931) и, с другой — в моем труде о безглагольных предложениях в современном английском языке («Sbornik iiloiogicky», 2, 1931). Различие в функциях двучленных назывных предложений в чешском (и английском языке), с одной стороны, и в венгерском и русском языках — с другой, правильно указанное Скаличкой, состоит как раз в том, что предложения, обладающие в первой группе языков только функцией случайных форм, во второй группе языков обладают функцией основной формы *. Существование двучленных назывных предложений, имеющих функцию основной формы, Скаличка связывает (см. стр. 160 его работы) с ослаблением различий между именем и глаголом. Я не знаю, соответствует ли это предположение фактам при сравнении английского и русского языков. Разрешение данной проблемы потребует более подробного изучения соответствующего материала.

Эта вторая часть книги Скалички заканчивается общими замечаниями о дифференциациях, об их признаках и об их значении. Существенно замечание автора о том, что лингвистике нанесло большой ущерб пренебрежение к тому факту, что признак не должен быть всегда постоянным, но иногда может быть лишь потенциальным. Непонимание этого обстоятельства привело, по мнению Скалички, к грамматическому скепсису и грамматическому хаосу последних десятилетий.

¹ Кроме предложений, выраженных какой-либо из привычных форм— основной или случайной, в речи (но не в языке) встречаются такие замены предложений, в которых хотя и чувствуется намерение построить предложение, но его реализации не происходит, так как говорящий не обладает еще достаточным знанием языка или ему в этом мешает какое-нибудь патологическое нарушение. Скаличка в приведенной выше статье считает, однако, и подобные замены предложений предложениями, тогда как я требую для построения предложения использования формы предложения, обычной для данного языка.

Третья часть книги посвящена системным лингвистическим характеристикам анализируемых языков — венгерского, финского, чешского и турецкого. Это, собственно, доказательство практической приемлемости теоретических схем автора. Соответствующие объяснения занимают целых двадцать страниц, из них, однако, только неполная шестая часть посвящена чешскому языку, тогда как остальные пять шестых отведены языкам неиндоевропейским, недостаточно мне знакомым, чтобы судить о правильности их анализа. Автор сам говорит о том (см. стр. 184), что он не разбирает все явления соответствующих языков, но что с помощью метода, намеченного им, это можно сделать с соответствующей полнотой. Без сомнения, оригинальный метод языкового анализа и широкое использование аналитического сравнения указывают на многие значительные и интересные языковые явления. Это приняло бы еще более наглядный характер, если бы Скаличка избрал пластичный способ изложения. В конце книги он извлекает из своих характеристик еще несколько выводов общего характера. Функциональная точка зрения, заключающаяся в том, что для всех языков речь идет только о различном удовлетворении одних и тех же потребностей, подтвердилась исследованием четырех привлекаемых языков. Во всех этих языках обнаружились почти тождественные оппозиции, и различие заключалось почти всегда лишь в их последовательности и потенциальности. Скаличка убежден, что эту закономерность можно распространить на все языки, так как установленные оппозиции не представляют собой чего-либо случайного, а вызваны одними и теми же причинами. Автор снова возвращается к тезису, появлявшемуся уже несколько раз на страницах его работы, к тезису о том, что отдельные признаки дифференциаций и отдельные дифференциации взаимозависимы. Эта структурная связь определяет характерные признаки языков. Чешский язык можно назвать языком с сильно развитыми дифференциациями, турецкий язык — языком со слаборазвитыми дифференциациями. Взаимосвязь грамматических явлений, однако, не так прочна, как в фонологии. В лучшем случае можно лишь утверждать, что два явления хорошо уживаются в языке или что они уживаются плохо. Скаличка подчеркивает это при характеристике языков с сильной и слабой агглютинацией. Он заканчивает свое изложение замечаниями о географическом распространении структурных языковых явлений и проблемах их развития.

В научной литературе мы часто встречаемся с двумя крайностями. Есть книги, объем которых в два или три раза больше, нежели этого требует их идейное содержание, а встречаются книги, в два или три раза меньшие по объему, чем можно было бы ожидать при таком богатстве мыслей, которое в них содержится. Книга Скалички определенно принадлежит ко второму типу. Ей пошло бы на пользу, если бы при том же содержании она была бы несколько большей по объему. В качестве введения в структурную грамматику — не общую и не венгерскую — она не годится, но было бы несправедливо на этом основании определять ее внутреннюю ценность. Это смелая, новаторская попытка молодого лингвиста, способствующая творческому развитию дальнейших исследований в данной области. Надеюсь, что мой разбор работы Скалички в достаточной мере доказал это.

<< | >>

↑

Источник: Н.А. КОНДРАШОВА. ПРАЖСКИЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ КРУЖОК. СБОРНИК СТАТЕЙ. ИЗДАТЕЛЬСТВО ПРОГРЕСС, МОСКВА - 1967. 1967

Еще по теме В. Матезиус ПОПЫТКА СОЗДАНИЯ ТЕОРИИ СТРУКТУРНОЙ ГРАММАТИКИ:

- Диалектология - Иностранные языки - Лексикология. Фразеология. Лексикография - Методики обучения языкам - Общая лингвистика - Основы языкознания - Русский язык - Синтаксис - Словообразование и морфология - Стилистика и культура речи - Фонетика. Графика. Орфография -

- Антропология - Астрономия - Безопасность жизнедеятельности - Библиотечное дело - Биология - Военное дело - География - Зоология - История - Культурология - Литература - Математика - Медицина - Педагогика - Политология - Право России - Право України - Психология - Религоведение - СМИ и журналистика - Социология - Технические науки - Транспорт - Физика - Философия - Финансы - Экология - Экономика - Этнография и демография - Юриспруденция - Языкознание -