Л. Новак ОСНОВНАЯ ЕДИНИЦА ГРАММАТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ И ТИПОЛОГИЯ ЯЗЫКА *

I

В «Проекте стандартизованной фонологической терминоло­гии» \ который Пражский лингвистический кружок представил на обсуждение Международной фонологической конференции (Прага, декабрь 1930 г.), за минимальную морфологическую единицу принимается морфема.

В дискуссии на этой конференции Р. Якобсон подчеркнул ^[68], что «фонология не является разделом грамматики» и что «мини­мальной единицей грамматики является морфема».

Против этого в последнее время внутри самой Пражской лингвистической школы выступил В. Скаличка ^[69]. Он также исходит ^[70] из понимания грамматики, изложенного в упомяну­той дискуссии Якобсоном ^[71]: к грамматике относится все, что относится к сфере языка, кроме фонологии. («Грамматика зани­мается символами, а фонология — элементами, составляющими эти символы».) Но, с другой стороны, за минимальную единицу грамматической системы он признает не морфему, а сему^[72].

Правда, термин «морфема» он сохраняет* но определяет его по-новому ^[73], как «комбинацию сем, которая выражается непо­средственно или с помощью других морфем непрерывной цепоч­кой фонем». Согласно Скаличке, никакая сема не может суще­ствовать без формы. Следовательно, сема одновременно является единицей и формальной и функциональной ^[74]. Поэтому, на его взгляд, невозможно отделить в грамматике науку о функции от науки о форме.

В. Матезиус — единственный ученый Пражской школы, занимавшийся до сих пор теорией Скалички,— хотя и одобряет ^[75] отрицательное отношение последнего к некоторым отмеченным выше положениям «Проекта стандартизованной фонологической терминологии», но не считает окончательной количественную дефиницию семы как минимальной грамматической единицы, предложенную Скаличкой.

Не случайно Скаличка выдвинул свою оригинальную и весьма важную в теоретическом отношении формулировку как раз в связи с анализом урало-алтайских языков туранского типа ^[80]. Он подверг структурному анализу преимущественно турецкий, венгерский и финский языки и сравнивал их прежде всего с чешским языком. Не удивительно, что после структурного анализа неиндоевропейских языков с прозрачным морфемным составом и с непосредственным, прямым отношением между морфемами и соответствующими семами в основу грамматиче­ской системы он положил сему. В результате анализа упомя­нутых неиндоевропейских языков он получил обобщающие сведения по изучению грамматики вообще.

Однако против заключений Скалички можно выдвинуть серьезные возражения, исходя из тех же языковых систем, которые он использовал. Но прежде чем высказать их, коснемся сначала отношений функции и формы в языке. Нам бы следо­вало, собственно, сказать точнее: «в языках», ибо в действитель­ности существуют значительные различия между отдельными языковыми типами. С одной стороны, мы можем встретить языки, в которых нет сложной системы в функциональном плане, благодаря чему в них возможно и прямое, непосредст­венное отношение между функцией и формой, то есть между значением в самом широком смысле слова и между формой, или, пользуясь терминами де Соссюра ^[81], между «означаемым» и «означающим» ^[82].

Чтобы быть более конкретным, за представителей упомяну­тых языковых групп примем два крайних типа: турец­

кий в качестве первого типа и французский в качестве второго. В турецком языке обычно имеет место прямое, непосредственное отношение между формой и функцией, вслед­ствие чего одной семе соответствует одна морфема, и этот язык почти не знает асимметричного дуализма ^[83], состоящего пре­имущественно в омонимии ^[84] и омосемии формальных элемен­тов, формем. Во французском языке, напротив, асимметричный дуализм с богато развитой омонимией и омосемией осуществлен в крайней степени, причем наиболее обычным является соответ­ствие «несколько сем — одна морфема». Вполне естественно, что функциональный план в турецком языке несравнимо проще, чем во французском; это отражается и на плане формальном, зву­ковом, поскольку речь идет о морфемном составе. С этим непо­средственно связано и более свободное сочетание морфем друг с другом в турецком в противоположность их более прочному сцеплению во французском. Поскольку в турецком, например, почти совсем отсутствует омонимичность в кругу словоизмени­тельных аффиксов в пределах имени и глагола, постольку актуа­лизация их значений не зависит ни от присоединения к опреде­ленным корневым морфемам, ни от других формальных средств, ни, наконец, от смысла контекста, как это бывает в языковой системе французского типа.

Эти общие замечания служат исходным пунктом для доказа­тельства того, что тезис Скалички о семе как основной единице грамматической системы нельзя распространять на все языки.

Обратимся, например, к литературному венгерскому языку, в котором можно встретить следующие формы: madar «птица» — madar|a|k, madar|t или madar|a|t в противоположность asztal «стол» — asztal |o|k, asztal|t ; virag «цветок» — virag|o|k, vira- g|o|t; eg «небо» — eg|e|k, eg|e|t; konyv «книга» — konyv|e|k, konyv |e|t; hir «весть» ^[85]—hir|e|k в противоположность gyik «ящерица» — gyik|o|k; hid «мост» — bid|a |k; szek «стул» — szek|e|k в противоположность cel «цель» — cel|o|k, hej «скор­лупа» — hej|a|k; kocsi «подвода, карета» —kocsi|k, kocsi|t, fa «дерево» — la|k, fajt и т. п. Из приведенных форм явствует, что консонатные суффиксы -к- для множественного числа и -t- для винительного падежа и другие им подобные при­соединяются к словам, которые оканчиваются на гласный, тогда как слова, которые оканчиваются на согласный, имеют два разных типа присоединения: в одних случаях в винитель­ном падеже они присоединяются без посредства гласного, в дру­гих — необходим соединительный гласный, причем гласный, не всегда механически обусловленный гармонией гласных, так как в некоторых словах с глубоким, задним гласным им

является соединительный гласный -о-, в других а-, а у слов

с так называемыми нейтральными гласными -і- и -е-, кроме -о- и -а-, встречается еще и -е-.

Ничего не меняет тот факт, что с генетической точки зрения ^[86] мы имеем дело в отдельных случаях то с прежним корневым гласным, то с подлинным соединительным гласным (Binde- vokal).

Иными словами: сам принцип возникновения соединитель­ных гласных касается лишь звуковой стороны языка, точнее, звуковой стороны морфологии, а не функционального плана. Здесь мы имеем дело с морфемами, которые явственно выделяются, то есть отделяются от остальных мор­фем, но которым в функциональном плане не соответствует никакое элементарное формальное значение, то есть никакая сема. Соединительные гласные являются фактом лишь «corps phonique de la langue», следовательно, только элементом «мор­фологической» звуковой стороны языка, «морфологической» не в смысле грамматической морфологии, а «морфологии», как ее понимает, например, география, геология, анатомия или ботаника. Итак, неоснователен вывод о том, что каждая форма должна обладать функцией в том смысле, что это должна быть исключительно только истинная функция в плане функциональ­ном, смысловом в самом широком значении этого слова (sig- шйё). В языке необходимо допускать, кроме формы, то есть «морфологии» его звуковой стороны, и чисто формальные функ­ции, носителями которых являются морфемы или другие зву­ковые элементы (морфемы могут быть также нулевыми (гёго morphologique), стоящими в ряду чередований «гласный]^», как, например, в славянских языках случаи типа kostol — kostol|a в противоположность ог|о|1 — ог|^|1|а).

Сюда относятся и явления, объединяемые понятием гармо­нии гласных. Различные двойные, точнее, тройные ряды глас­ных, которые чередуются в соответствии с фонологическим характером вокализма ^[88] корневого слога или слогов, обладают лишь чисто формальной функцией в области звуковой стороны языка, именно функцией сигнализировать звуковыми средствами о принадлежности суффиксальных и словоизменительных эле­ментов к предшествующему корню или основе. Члены зависи­мых чередований ^[89] типа а/а или о/е как таковые (а с а; о с е и т. п.) также не обладают в функциональном плане со стороны «означаемого» соответствующим эквивалентом. Явления, объ­единяемые понятием гармонии гласных, таким образом сви­детельствуют, что в плане формальном имеются образования, которым со стороны функциональной нет соответствий. То же можно сказать и о зависимых чередованиях согласных с той же самой формальной функцией, которая имеет место при гармонии гласных. Все явления подобного характера свидетельствуют о том, что сема не может быть основной единицей грамматиче­ской системы, как это предлагал Скаличка. В языках, где подоб­ные явления имеют место, нужно анализировать и морфемы, которые с морфологической точки зрения являются важными, но не имеют собственного значения (в самом широком смысле слова, то есть даже чисто формального значения в смысле грам­матической морфологии). Поэтому основной единицей грамматической системы в дальнейшем следует считать морфему. В этой связи могло бы возникнуть следующее возражение: существуют нулевые морфемы, которые имеют свое значение,то есть которым в функциональном плане соответствует одна или больше сем. В связи сэтимможно утверж­дать, что основной единицей грамматики является сема, а не морфема. Однако встречаются и морфемы, которые не имеют соответствующих сем, но этот факт не меняет существа дела, поскольку в таких случаях по аналогии опять-таки можно зафиксировать морфемы с нулевой семой.

Против этого возражения необходимо высказать следующее: существует большое различие между нулевым показателем в плане формы и нулевым показателем в функциональном плане. Нулевой показатель в плане формы является противопостав­лением «что-либо — ничего»; это типично формальное противо­поставление (отсутствие чего-либо здесь выражает формальное средство, одно из выразительных формальных возможностей в звуковом плане). Напротив, нулевой показатель в функцио­нальном плане не мог бы быть вообще оправдан, ибо в функцио­нальном плане пространственная и соответственно пространст­венно-временная оформленностьедва ли имеют силу. В функцио­нальном плане нулевой показатель означает нулевую ступень в полном смысле слова, а не нулевую ступень как полноправ­ную единицу в противовес оформленности. С этой точки зрения, таким образом выдвинутое положение не выдерживает критики. В заключение: термин «морфема» следует сохранить при формальном анализе, а термин «сема»— при функциональ­ном анализе. Проблема более точного и адекватного определе­ния понятий, соответствующих терминам «морфема» и «сема», остается открытой.

К этому можно еще добавить следующее: если для общего языкознания понадобится выдвинуть тезис о двойственности планов, функционального и формального, то в функциональ­ном плане наименьшей единицей можно считать сему, а в фор­мальном плане — морфему. Такую концепцию можно было бы принять, хотя остаются большие трудности в определении и вычленении сем и в их, так сказать, локализации в соответ­ствующих морфемах, особенно в тех языках, где, кар во фран­цузском или английском, оба плана резко противопоставлены. Но как бы то ни было, поскольку морфологию нельзя исклю­чать из грамматики и поскольку морфология не занимается звуковым оформлением, постольку основной единицей грамма­тики остается морфема, а не сема, как предлагал Скаличка.

Выводы, к которым мы пришли, имеют первостепенное зна­чение для проблемы языковой типологии, а тем самым и для проблемы классификации языков с точки зрения их структуры, то есть до известной степени независимо от их взаимного род­ства.

Было показано ^[90], что с точки зрения функционально-струк­турной лингвистики оказалось необходимым восстановить, например, старое подразделение языков с динамическим и с музыкальным ударением; подобно этому в последнее время выяснилось, что следует отвергнуть излишний скепсис по отно­шению к старой, так называемой морфологической типологии языков, которая имела и имеет большое значение при класси­фикации языков мира вообще. Существо дела не меняется от того, что старую формулировку следует уточнить, изменить и дополнить в пределах тех возможностей, которые предостав­ляет нам прогресс современного языкознания. Так, у нас в последнее время больше всего занимался этими вопросами В. Скаличка, пытавшийся уточнить старую типологическую классификацию как раз на основе своего нового определения основной единицы грамматической системы — семы и ее отно­шения к морфеме. А поскольку выше мы вскрыли те затрудне­ния, с которыми столкнулась теория Скалички, то нам необхо­димо установить, в какой степени видоизменяются после нашей критики его теории его выводы, касающиеся языковой типоло­гии и классификации языков.

Можно вполне согласиться с определением Скалички ^[91] изолирующего и полисинтетического языкового типа (1) изо­лирующий тип — сочетание двух сем в двух словах; слово = сема; очень сильно развитое противопоставление между предложением и словом; 2) Полисинтетический тип — сочета­ние [мы бы добавили: по крайней мере] двух семантем ^[92] в одном слове; предложение = слово; очень сильно развитое противопоставление между словом и семой). Между этими двумя крайними типами находятся два последующих: агглю­тинирующий и флективный. Агглютинация, согласно Скалич­ке,— это сочетание двух сем, из которых по крайней мере одна является формальным элементом в одном слове, тогда как флексия, напротив,— это сочетание [мы бы добавили: по край-

ней мере] двух сем в одной морфеме. Последняя формулировка вызывает возражения.

При подобном определении сохраняется прежде всего затруднение, присущее старой типологии, поскольку некоторые языки, хотя и являются агглютинирующими, сохраняют наряду с этим большее или меньшее количество флективных форм, например венгерский и финский языки в противовес турецкому. Указанная типологическая характеристика весьма несовершен­на и, на мой взгляд, не отражает достаточно полно и ярко дей­ствительный структуральный характер соответствующих язы­ковых систем.

Прежде всего следует подчеркнуть, что существует принци­пиальное различие между омонимией словоизменительных эле­ментов, скажем, в таких языках, как словацкий и чешский, с одной стороны, и таких, как финский или венгерский,— с другой. Например, словацкое-а : сЫар|а «мужчины», sluh|a «слуга», zen|a «женщина», diet’| а «ребенок», mest|a «города», miest|a «места» (мн. ч.) и т. п. нельзя удовлетворительно сопо­ставить с финским -п в usko|n (вин. п. ед. ч.) и usko|n«H верю» (1-е л. ед. ч.), так как этой финской паре окончаний лучше всего соответствовало бы сравнение типа chlap|a «мужчины», с одной стороны, с типом krac|a «они идут», viedl |а «вела» — с другой. Это объясняется тем, что в финском с течением времени развилось явственное различие между именем и глаголом, вследствие чего омонимичные формы как в области имени, так и в области гла­гола относятся не к тому уровню, к какому относятся омонимич­ные формы, из которых одна принадлежит имени, а другая — глаголу. Например, usko|n (вин. п. ед. ч.) — usko|n (род. п. ед. ч.) от существительного usko «вера» в противоположность usko|n (1-е л. ед. ч. наст, вр.) от глагола usko|a «верить».

Следующее существенное различие заключается в том, что если в финском языке отдельные окончания употребляются внутри крупных подсистем имени — глагола по всей системе в целом, то в языках того типа, каким является словацкий, упо­требление отдельных окончаний, например, в пределах группы имен существительных, связано с определенными парадигмами. Далее, существует еще большее различие между парадигмами какого-то определенного грамматического рода и парадигмами других родов. Наконец, в иной плоскости выступают омонимич­ные формы одной и той же парадигмы в пределах единственного числа в противоположность парадигме множественного числа (например, chlap|ovi — форма дат. и предл. п. ед. ч. в проти­воположность chlap|om — форма твор. п. ед. ч. и дат. п. мн. ч.). Кроме того, существует различие между омонимами самостоя­тельных и несамостоятельных падежей (например, kost’|i «кости» (форма род. и дат. п. ед. ч.) противостоит kost’|i «кости» (форма предл. п. ед. ч.); последняя падежная форма несамостоятельна, ибо употребляется только в сочетании с пред­логами).

Перечисленные немаловажные различия между омонимиче­скими падежными формами, благодаря которым становится возможным их существование в языках такого строя, как сло­вацкий, отсутствуют в языках типа финского, то есть в языках, не имеющих грамматического рода и вследствие этого не обла­дающих парадигматическим богатством, которое базируется на различии окончаний (если в языках типа финского и можно зафиксировать наличие парадигм, то они характеризуются лишь отличием основных и корневых элементов, как это имеет место в финском языке). И поскольку в языках, не имеющих грамматического рода, определенные окончания употребляются по всей системе склонения в целом, постольку самостоятель­ность этих окончаний в таких языках оказывается гораздо большей, чем в языках типа словацкого, имеющих граммати­ческий род ^[93]. Поэтому нельзя механически сопоставлять ■систему падежных и вообще словоизменительных форм, напри­мер финского языкового типа, с гораздо более сложной систе­мой словоизменительных элементов, например в словацком языковом типе (как, скажем, -пи-ав случаях, указанных выше).

Сам Скаличка в ряде своих работ, когда речь идет о язы­ках с грамматическим родом, склонен допустить наряду с семой падежной и числовой наличие в окончаниях и родовой семы. Но поскольку грамматический род в языке представляет собой фактор языковой номинации, а не языковой соотнесенности ^[94], то более естественным является то, что более или менее вырази­тельная родовая сема оказывается «локализованной» в корне или в основе, а не в падежном окончании. Конкретно в оконча­нии -а в chlap|a «мужчины» локализованы лишь семы родитель­ного падежа и единственного числа, а в zen|a «женщина» — семы именительного падежа и единственного числа, тогда как сема мужского или женского рода локализована скорее в корнях

chlap- и zen-. Наконец, семы единственного и множественного числа в тех случаях, когда они не имеют своей особой морфемы, то есть своего особого окончания, также характеризуются тен­денцией перехода в область концептуальной, функциональной стороны корня, в семантемы или другие ближайшие родственные словопроизводительные семы основ. Этим фактом объясняется большая несамостоятельность падежных окончаний в языках с грамматическим родом, то есть в плане звуковом, морфемном* и более прочное соединение, даже слияние отдельных морфем друг с другом.

С этой точки зрения в венгерском и в еще большей степени в финском языках не только почти не окажется омонимических форм в словоизменительных суффиксах, но будет иначе выгля­деть и проблема частичной «флективности». Если бы мы и допу­стили, что с некоторыми окончаниями связаны сразу две семы, все равно не могло бы утратиться существенное различие между агглютинирующим и флективным типом: в агглютинирующем языке двухсемная конечная морфема менее тесно связана с кор­нем или основой, чем в языке флективном; отмеченное обстоя­тельство, как мы заметили выше, в агглютинирующем языке обусловлено отсутствием грамматического рода и употреблением окончаний по всей системе языка в целом, правда в пределах больших подсистем имени — глагола. Это соединение настолько свободно, что оно требует компенсации в звуковом плане посредством зависимых чередований гармонии гласных, а также зависимых консонантных чередований, функционирующих в качестве сигнализации принадлежности окончаний к пред­шествующим корням или основам.

Но, кроме того, в ряде случаев оказывается не вполне ясным, можно ли говорить о наличии двух сем в одной морфеме. Например, падежные окончания, означающие одновременна место и направление, относительно которых Скаличка предпо­лагает, что в них «локализованы» всегда две семы в одной мор­феме, почти все в морфологическом отношении являются раз­ложимыми на две морфемы, из которых каждая имеет лишь одну соответствующую ей сему (вокалический элемент в после­дующих примерах мы выделяем тоже в качестве особой морфе­мы, так как здесь почти всегда выступает чередующийся глас­ный, подвергаемый гармонии гласных, однако, как мы указали выше, этому гласному элементу не соответствует в функциональ­ном плане какая-либо сема). Приведем примеры из венгерского языка. Здесь мы имеем b|6|l, Ь|а|п, Ь|а с общей морфемой Ь-; морфема -1 является такой же, как в t|6|l и г|о|1; морфема -п — такой же, как в п|а|1 и п в формах типа asztal|о|п «на столе»; отношение Ь61 к Ьа подобно отношению roi к га; также только*

-hoz является неразложимым двухсемным окончанием (с боль­шой уверенностью это можно было бы допустить относительно -п, а на последующей ступени — относительно tol и паї). То же самое наблюдается и в финском языке: s|t|a, s|s|a, h|a|n, где основой является -s-, а также чередующееся с ним h ( ssa также является доказательством тенденции сохранить не только «внешне» и в последующем регулярность отношений между параллельными окончаниями, но и удержать базу для этих трех форм с 1 и s и с местным значением («при» и «в»).

После подобного анализа мы можем найти немного случаев с сочетаниями двух сем в одной морфеме, например при лич­ных окончаниях в спряжении, хотя и здесь сохраняется затруд­нение, связанное с тем, что формы множественного числа не могут рассматриваться в качестве множественных форм един­ственного, как это доказывает и развитие окончаний для третье­го лица (pat, vat первоначально распадалось на pa|t, va|t), так что форма 3-го л. мн. ч. совпала с формой мн. ч. действи­тельного причастия настоящего времени; форма 3-го л. ед. ч. первоначально опять-таки была формой того же причастия в исходном, номинативном падеже; но позднее, когда глагол стал более выразительно отличаться от имени, развитие формы 3-го л. ед. ч. из ра, va через обобщенное ра > pi вплоть до ф с заместительным удлинением корневого и основного гласного затемнило, а потом вообще привело к утрате морфем­ного шва при обобщенном va|t; итак, va|t изменилось в vat, и целое готовое окончание -vat было перенесено ^[96] из настоя­щего времени и из потенциалиса в претерит и кондиционалис, например, форма 3-го л. мн. ч. luke|va|t> luke|vat в про­тивоположность форме 3-го л. ед. ч. luk|ee, где даже в морфоло­гическом составе нет и намека на 3-є л. ед. ч., + показатель множественности -t, который в настоящее время употребляется уже только при именах; ср. до сих пор именные формы luke|va «читающий» (ед. ч.) — luke|va|t «читающие» (мн. ч.).

С иным затруднением сталкиваемся мы при номинативе без окончания, который, по Скаличке, содержит нулевую морфему (zero morphologique). Мне думается, что при подобной интерпре­тации мы можем ощутить влияние славянского языкового созна­ния, где (как, например, в чешском) типу chlapl^ «мужчина» — chlapja «мужчины» противостоит ныне тип zen|a «женщина» — zen|^ «женщин», mest|o «город» — mest|^ «городов» и т. п.

В финском языке находим просто основу «без окончания», то есть корень или основу без нулевой морфемы. Подобный падеж без окончания, номинатив, употребляемый также частич­но и в функции аккузатива, является основной «базой», к кото­рой в подлинном смысле слова присоединяются, то есть агглю­тинируются с ним настоящие падежные окончания. Так же обстоит дело и во множественном числе, где номинатив получает показатель множественности -t. Не меняет дела и то обстоя­тельство, что в последующих падежах множественность (иногда наряду с -t- или с его альтернантом -d-) выражена с помощью морфемы -І-. О наличии нулевых морфем в номинативе един­ственного или множественного числа в финском языке можно было бы говорить только в том случае, если бы в противополож­ность типу «номинатив: корень + ф — последующие падежи: корень + окончание» существовал еще тип «номинатив: корень 4- окончание — хотя бы один из последующих падежей: корень + ф», как в славянских языках. Если это соображение справедливо, то тогда рушится и утверждение ^[97] Скалички о том, что в финском языке все существительные характери­зуются словесным клише «семантема + (словообразовательный, основообразующий суффикс +) окончание».

Номинатив, «падеж» наименования, в финской системе стоит, следовательно, целиком обособленно и является только основой, из которой исходят при настоящем склонении. Ничего не меняется от того, что эта основа в некоторых случаях в зна­чительной степени отлична от основы остальных падежей (типы mies «мужчина» — miehen, jalka «нога» — jalan, kasi «рука» — kaden, tytto «девушка» — tyton и т. п.), потому что в языковом сознании финнов понятие зависимых морфологических чередова­ний представляет собой не только весьма обычное, но и чрезвы­чайно живое явление^[98]. На этом основании следует видоизме­нить ограничение дифференциации «сема: морфема» для финского языка ^[99], даваемое Скаличкой, так как иллативные формы типа taloon нельзя интерпретировать как taloo|n в противопоставле­ние генитивной форме іа1о|п«дом»; иллатив в морфемном отноше­нии разлагается на talo|^|o|n, где нулевая морфема чередуется с -s- или h (< z) в таких формах, как sateesen «в дождь» (sateeseen), paahan «в голову» и т. п.

Приведенные рассуждения, которые можно продолжить* в достаточной степени, на наш взгляд, показывают, что опреде­ление различий между агглютинацией и флексией (агглютина­ция — сочетание двух сем, из которых по крайней мере одна является формальным элементом, в одном слове; флексия — сочетание [мы бы добавили: по крайней мере] двух сем в одной морфеме), выдвинутое Скаличкой, следует заменить новым, так как с его помощью нельзя характеризовать всю языковую систему и так как при подобном определении некоторые языки выступали бы отчасти агглютинирующими, отчасти флектив­ными (такие, как финский, венгерский и др. языки). При этом, как мы уже выше отмечали, возникает затруднение, с которым сталкивалась уже старая, так называемая морфологическая типология языков, ее-то и хотел после пересмотра реабилити­ровать Скаличка.

При последующем анализе нам придется обратить болео пристальное внимание на явление, которое именуется склоне­нием. Из него исходила и старая типология, и не без основа­ний, поскольку важнейший характер склонений — перекрещи­вание падежной системы с так называемыми грамматическими категориями — действителен в общих чертах и для всего сло­воизменения, особенно для спряжения, опять-таки с перекре­щиванием системы лиц с грамматическими категориями.

В литературном словацком языке (и в еще большей мере- в других важнейших литературных славянских языках — в русском, польском и сербохорватском) во множественном числе мы можем констатировать большой синкретизм отдель­ных склонений и в связи с этим обобщение определенных окон­чаний для всего склонения в целом в большей мере, чем в един­ственном числе. Это возможно прежде всего потому, что во мно­жественном числе родовые противопоставления уступают место иным, например в литературном словацком языке — противо­поставлению «одушевленные личные — все прочие», хотя в конце концов оно имеет силу чаще всего лишь для имени­тельного и винительного падежей. С этой точки зрения, напри­мер, окончание творительного падежа множественного числа -mi (-ami) в противоположность окончаниям того же падежа в единственном числе выражает уже только множественность (здесь мы не должны принимать во внимание те оговорки, кото­рые мы привели выше, при обсуждении проблемы локализации родовых сем). Обобщение суффикса -mi для всего языка, несом­ненно, повысило относительную «самостоятельность» суффикса как такового. Говоря более строго: морфемный шов между осно­вой или корнем и окончанием является в этом случае более отчетливым, чем в формах других падежей (ср. и синхронное проявление этого факта в дублетах типа chlap|a|mi — chlap|mi).

Представим себе, что этот принцип при отсутствии каких- либо грамматических родов ^[100] у имен был бы актуален для всего склонения, вследствие чего существовало бы два ряда оконча­ний: один для единственного и другой для множественного числа, действительных для всего языка в области имени. Это означало бы, что формальное различие выражало бы одновре­менно падеж и число, что достигалось бы взаимным перекрещи­ванием омосемических групп (сходство в падежах способствует различению числа, сходство в числе — различению падежей). В такой языковой системе неизбежно пришлось бы говорить об агглютинации, так как соединение суффиксов с корнями или основами было бы неизмеримо свободнее, чем в языках флективных в обычном смысле этого слова. Агглютинации в такой мере не противоречила бы двухсемность в тех языках, где грамматический род является важным фактором и при классификации образцов склонения, как, например, в словац­ком языке, и где, следовательно, серии противопоставлений сингулятивных и плюральных суффиксов всегда ограничены определенными родовыми однородными группами с добавоч­ным делением на известные образцы.

Из этого заведомо упрощенного рассуждения ясно, что сам факт двухсемности морфем (подразумевается: словоизмени­тельных и реже — словопроизводных) не является еще сущест­венным критерием при различении языковых типов флектив­ного и агглютинирующего, если флективность заключается в двухсемности, а агглютинация — в моносемности суффиксаль­ных образований. Гораздо более существенным фактом является -актуальность этих образований для всей системы имени или глагола или же для ее части. Этот факт неразрывно связан или с отсутствием грамматических родов или с отсутствием каких-либо других грамматических категорий в функции основных факторов при классификации словоизменитель­ных образцов ^[101] и с выражением грамматических категорий особым знаком, то есть специальной морфемой, иной, чем мор­фема падежная или личная.

С этой точки зрения не только турецкий, но и финский и венгерский языки окажутся языками по преимуществу агглю­тинирующими в противоположность, например, эстонскому языку, который постепенно в результате позднейшего развития приблизился к флективному индоевропейскому типу ^[102], в част­ности к языкам балтийского типа (ср. в плане фонологическом также возникновение вторичной словесной интонации, типич­ной для балтийского языкового союза) ^[103].

Заключаем: многоплановость отличий между флективным языковым типом, с одной стороны, и агглютинирующим — с другой, не позволяет, как мы видели, использовать простую формулу, основанную, кроме всего прочего, на сомнительном выдвижении противопоставления понятийных пар «сема — морфема».