Встречи с друзьями

Москвичи, при первом столкновении с ними, могут показаться иностранцу несколько необщительными, сдержанными. Но стоит только им увидеть в нем друга, да еще такого, с которым стряслась беда, как его встретят с такой душевностью, с такой человечностью, что он никогда этого не забудет.

Не скрою, было время, когда двери официальных учреждений захлопывались передо мной. С этим в конце концов иностранному журналисту приходилось сталкиваться не только в Москве. Но двери моих друзей всегда были открыты для меня — иногда, правда, всего лишь приоткрыты, но никогда не заперты на ключ или засов.

А случалось и так, что некоторые двери распахивались самым неожиданным образом.

Однажды в воскресный жаркий летний день я решил совершить прогулку по каналу имени Москвы. Что может быть приятнее, чем провести несколько часов на воде, походить по высокой траве меж берез и елей на берегу водохранилища около Хлебникова, а может быть, даже и искупаться.

Я поехал вместе с маленькой девочкой, которая до этого еще ни разу в своей жизни не каталась на пароходе. А ведь речной трамвай — какой-никакой, а тоже корабль!

Она повязала голову платочком, на котором старшая сестра вышила парусную лодку, положила в кармашек шерстяной кофточки немного печенья — «кормить чаек». Ей, очевидно, казалось, что мы отправляемся в океан.

На пристань мы приехали как раз вовремя. У кассы я приподнял девочку, чтобы она могла получить удовольствие «сама» купить билет для нашего «путешествия».

Мы уже почти поднялись по трапу, когда я случайно услышал, как двое из членов команды обменялись несколькими фразами, из которых я мог уловить слова «иностранец» и «нельзя»,— слова, ставшие за время «холодной войны», увы, слишком знакомыми.

Но в тот момент я ничего не видел, кроме черных как смоль -глазенок, утонувших в аквамарине слез, и маленькой ручонки, судорожно сжимавшей съехавший на худенькое плечико платочек с вышитой на нем парусной лодкой.

И в это мгновение я услышал звонкий детский голосок, раздавшийся с капитанского мостика:

Ле-на-а! Раф Артурыч!..

У девочки как будто начали расправляться крылышки.

Коля!

Колина голова нырнула куда-то и исчезла за барьером, но через минуту он уже вновь появился на трапе с капитаном, который, как оказалось, был его отцом.

Опять началось какое-то перешептывание.

Пожалуйста,— сказал матрос и, проверив наши билеты, пропустил нас на пароход.

Спасибо, товарищ офицер!— сказал я Коле.

Мальчик вытянулся и с победным видом, счастливый

и сияющий, отдал мне честь.

И когда мы проходили на корму к свободной скамейке, все вокруг понимающе улыбались нам. Мир, мол, не без добрых людей.

Оказалось, что Лена и Коля ходили в один детский сад. Коля как-то заболел, у него было малокровие. Лена принесла ему два лимона, которые в то время в Москве было очень трудно достать.

Кто тебе их дал?— спросил ее Коля.

Раф Артурыч. Он иностранец, иностранный корреспондент,— объяснила ему Лена.

Мы чудесно провели это воскресенье на канале, гуляли и даже купались. Ничто уже не могло омрачить день, который начался такой блестящей победой.

Но это еще не конец рассказа.

Колин отец сейчас первый помощник капитана на большом пароходе, на котором каждое лето вниз и вверх по Волге ездят иностранные туристы.

А Коля? В прошлом году во время первомайского парада его можно было увидеть среди курсантов-отличников Высшего военно-морского училища, проходивших торжественным маршем по Красной площади.

Но раз уж речь зашла о дверях, закрытых и открытых, мне хотелось бы рассказать еще историю о маленьком Саше.

Когда Саша был еще совсем малышом, лет десяти, не больше, он однажды заметил, как какой-то дядень-ка, который ему показался похожим на иностранца, сто- ял перед афишей и что-то записывал в маленькую записную книжечку.

Не знаю, какие мысли пробежали в этот момент в Сашиной голове, но, поскольку Саша был мальчик наблюдательный, смышленый и бдительный, он побежал к одному из своих приятелей по классу посоветоваться. Через некоторое время Саша вернулся и, подойдя к странному незнакомцу, спросил у него, который час.

Иностранец, который к этому времени успел установить, что в следующем представлении «Бахчисарайского фонтана» танцует Уланова, вернулся за свой рабочий стол. Каково же было его удивление, когда спустя полчаса, открыв на звонок дверь, он увидел на пороге своей квартиры маленького мальчика в сопровождении двух милиционеров. Недоразумение, конечно, быстро выяснилось, и все было улажено ко всеобщему удовлетворению.

Недоволен остался только Саша. Но не навсегда.

И у этой истории, как и у многих других, начало которых относится к тому времени, счастливый конец.

Около трех лет назад по переулку, где я живу, прокатилась волна увлечения марками. Примерно в течение получаса после того, как в соседней школе кончала заниматься первая смена, звонок на двери моей квартиры звенел не переставая, и за каждым звонком следовали просьбы: дать, если есть, марки. Марки, марки!..

В конце концов я заключил с юными филателистами деловое соглашение. Я согласен менять иностранные марки на детские рисунки. Если рисунки окажутся достаточно хорошими, мы на будущий год летом организуем во дворе выставку.

Это сократило число являвшихся ко мне коллекционеров примерно до двенадцати. А у меня накопилась целая кипа рисунков, в которых мальчики (коллекционирование марок является в Москве, по-видимому, исключительно мужским занятием) выражали свои стремления и мечты: они рисовали межпланетные корабли и аэронавтов в шлемах, деревья, зеленеющие вокруг нашего заброшенного двора, первомайскую демонстрацию — колонны демонстрантов, несущих бесчисленное количество плакатов с надписью: «Миру — мир»...

А затем наступило какое-то очередное увлечение, и спрос на марки прекратился так же внезапно, как и возник.

Но однажды снова прозвенел звонок, и мальчишеский голос спросил:

У вас есть марки?

. Я открыл дверь и увидел...

- Не знаю, показалось ли это мне или действительно он держал себя так, будто извинялся за что-то.

Я дал ему посмотреть имевшиеся у меня тогда иностранные марки. Он выбрал отличную индонезийскую марку, а затем, пошарив у себя в кармане, достал и вручил мне значок с изображением Ленина.

Мой папа носил его, когда был комсомольцем,— сказал Саша.— Может быть, вам он тоже понравится.

Я знал, что это был очень дорогой подарок, и поблагодарил его.

Но Саша не собирался еще уходить. Он осматривал некоторое время мою комнату и вдруг выпалил:

Вы не могли бы мне помочь? Я очень хочу переписываться с каким-нибудь английским мальчиком...

В Москве всегда найдутся двери, открытые для ино-странца, который действительно хочет узнать, что со-ставляет силу русского характера. И как часто какая- нибудь случайная встреча приводит к долголетней дружбе!

Живя в Москве, я быстро усвоил прекрасный московский обычай: в воскресные дни, взяв с собой немного еды в «авоську», сесть на электричку и уехать за город, в лес. Москвичи даже не понимают, как им повезло, что в непосредственной близости от города сохранился нетронутый пояс зеленых пригородов, до которых так легко добраться. Но надо надеяться, что они никогда не допустят, чтобы этот пояс был обезображен беспорядочной застройкой, как это случилось вокруг многих городов Западной Европы и Америки.

В одно из таких воскресений, после долгой прогулки по лесу неподалеку от Кучино, мы нашли местечко, которое показалось мне идеальным дачным поселком в лесу. Там мы разговорились с Федором Михайловичем — владельцем одной из дач, расположенной в глубине небольшого участка, с тщательно обработанными грядками клубники.

В то время, почти десять лет назад, Федор Михайлович работал на одном из московских сталелитейных заводов, .принадлежавшем до революции иностранной компании. Он был из той, ныне уже немногочисленной и с каждым годом уменьшающейся, категории советских рабочих, которые на себе испытали капиталистическую эксплуатацию.

Мальчиком тринадцати лет приехал Федор из рязанской деревни в Москву в поисках работы.

Прошло двадцать лет, прежде чем Федору Михайловичу удалось вновь повидать свою родную деревню. Но к тому времени он был уже сталелитейщиком, отцом, большевиком с пятилетним партийным стажем.

Когда мы познакомились, Федор Михайлович уже в течение многих лет занимал должность старшего мастера. От долгих часов напряженной работы во время войны в почти невыносимой жаре плавильного иеха здоровье его несколько пошатнулось, и я подозревал, что у него начинает сдавать сердце. Вспоминаю, что в статье, которую я написал о нем год или два спустя после знакомства, когда имя Федора Михайловича было упомянуто на первой странице «Правды» в числе других московских рабочих, награжденных орденом Ленина, я обрисовал его как пожилого рабочего, собирающегося уходить на пенсию.

И я уже рисовал себе эту идиллию: на закате своих лет старый рабочий, живя в дачном поселке, ухаживая за фруктовыми деревьями и овощными грядками, делится воспоминаниями со своими соседями... Но я не учел крепкого московского характера этого человека, не разглядел той черты его натуры, которая, как я позднее понял, является типичной для труженика-коммуниста: страсть передавать младшему поколению свое мастерство, свой опыт, профессиональные знания, накопленные за многие годы работы. Отец полковника авиации и двух студенток, Федор Михайлович не меньше, чем ими, гордился и своими заводскими «детьми». Я помню, как в воскресенье вечером, в то время как его гости дремали под деревьями после плотного обеда, он, пренебрегая запретами докторов, переодевался в рабочую одежду и направлялся через лес к станции, чтобы успеть на поезд, не опоздать к ночной смене.

На несколько лет я потерял с ним связь. В одно из воскресений я решил, что пора восстановить наше знакомство, и отправился в поселок. Я был увереч, что старый рабочий, конечно, ушел на пенсию. Ему ^же перевалило за шестьдесят.

Но опять оказалось, что я ошибся.

Я застал всю семью в сборе. Они сидели на веранде. Два чемодана, крепко перевязанных веревками, стояли возле дверей.

Привет англичанину,— встретил меня старый приятель и, улыбнувшись, спросил:—А вы не хотите со мной?

Так вы наконец решили все-таки взять отпуск?— сказал я.— Куда вы едете? В Сочи?

В Сочи? Я еду в Корею.

Оказалось, что на заводе бросили клич: кто хочет помочь корейцам восстановить разрушенные во время войны сталелитейные заводы, обучить рабочих? И Федор Михайлович вызвался поехать. «Вы больше во мне не нуждаетесь,— упорно твердил он.— Молодежь сама управится».

Когда я прощался, старый рабочий дал мне книжечку. Она была напечатана на китайском языке.

Методы моей работы,— пояснил мне Федор Михайлович.

Все, кто возвращается через Москву из поездок по тем странам Дальнего Востока, где народы завоевали свободу, часто рассказывают о горячей признательности, с какой говорят люди о советских специалистах, помогающих им на первых этапах индустриализации. Слушая эти рассказы, я всегда вспоминаю старого московского рабочего, который отказался от заслуженного от-дыха, чтобы поехать в далекую страну передать другим свой опыт производства стали.

...В начале 1943 года ко мне в номер гостиницы «Метрополь» шумно вошел какой-то незнакомый человек и сказал:

— Я Пудовкин. У нас с вами есть общие знакомые.

Я увидел перед собой высокого мужчину атлетического сложения, с загрубевшей кожей и подвижным лицом, на котором выделялись глаза, светившиеся подкупающей искренностью.

Когда мы впервые встретились, Пудовкину было пятьдесят лет. Но мне он показался молодым, очень молодым, и это впечатление сохранилось у меня до самой его смерти, которая наступила так внезапно через десять лет после нашего знакомства. Несмотря на то что Пудовкин всегда был очень загружен работой, я никогда не видел его усталым. Казалось, он весь горит каким-то внутренним огнем. Простой, прямой, без излишнего самокопания, он с готовностью и энтузиазмом от-давался самым различным увлечениям, самой разнообразной деятельности. Читал ли Пудовкин публичную лекцию о творчестве Чарли Чаплина, писал ли статью о наследии Станиславского, делился ли своими впечатлениями о «Моисее» Микеланджело, которого видел во время поездки в Рим, председательствовал ли на фестивале английских фильмов во время войны в Москве, давал ли ответы шестнадцатилетнему парнишке, полюбив-шему астрономию, выступал ли на конференции в за-щиту мира, — он всегда оставался искренним, полным энтузиазма. Я не знаю другого такого человека, который обладал бы такой же силой энтузиазма и мог бы так легко заразить им своих слушателей, шла ли речь о «Записках Пиквиккского клуба» — книге, с которой он не расставался, или о геохимических теориях Вернадского, или об освободительной борьбе колониальных народов Востока...

Вместе с тем ему была свойственна необычайная скромность, тем более замечательная в человеке, чей исключительный талант выделял его в любом обществе. Послушав Пудовкина, можно было подумать, что ему ничего не известно о том огромном влиянии, какое оказало его творчество на мировую кинематографию. Он непрестанно пересматривал свои теории, которые давным-давно вошли в свод основных правил для работников кинематографии любой страны. «Неужели это я пи-сал?»— говорил он, чрезвычайно удивленный, слушая выдержки из того, что было им написано. Казалось, этот

Человек неустанно самообновлялся. До самых последних дней своей жизни он готов был предпринять любой эксперимент. Если что-нибудь оказывалось не так, он не убивался по этому поводу. Если же все оказывалось как нужно,— ликовал.

На его непосредственность, искренность, неподдельное дружелюбие нельзя было не ответить самой теплой привязанностью. Невозможно было не почувствовать, как в присутствии этого человека буквально сбрасываешь с себя пяток-другой лет. И никто не мог наперед угадать, чем может окончиться прогулка или разговор с Пудовкиным.

Помню случай, который произошел на конференции во Вроцлаве. Пудовкину и одному английскому представителю поручили написать проект резолюции. Увлеченные горячим спором, они ходили вокруг большого бас-сейна в парке перед зданием, в котором находился ре-сторан, обслуживавший конференцию. Времени было мало, и мы с нетерпением ждали согласованного текста резолюции.

Вдруг мы увидели, что Пудовкин положил на землю свою папку и бросился бежать. Другой автор резолюции, человек довольно грузный, также положил свою папку и побежал за ним. Расстояние вокруг бассейна было не менее четырехсот метров. Пудовкин, который сдал нормы на значок «Готов к труду и оборсне», возглавлял бег, далеко оторвавшись от противника, но мы заметили, что время от времени он поглядывал через плечо, чтобы определить, можно ли не увеличивать темп бега.

Перед финишем оба участника соревнования сделали рывок и закончили дистанцию разгоряченные, под приветственные возгласы зрителей, одобрительно размахивавших своими платками. И, еще не успев поднять папки с земли, оба делегата пришли к соглашению. Может быть, у них уже просто не хватило дыхания продолжать спор. Широкая натура — можно сказать про Пудовкина, употребляя известное выражение. Но в применении к нему это отнюдь не означает некритической, либе-ральной всеприемлемости. Он был человеком глубоких чувств и не растрачивал их на сентиментальность, а направлял на то, чтобы, изобразив социальную несправедливость, восстать против нее, чтобы, нарисовав несправедливость империалистических войн, выразить свое возмущение, чтобы, показав несправедливость колониализма, протестовать против него. Ему нравились англичане, но вряд ли найдется более беспощадно правдивый портрет представителя британской империи, чем тот, который дал Пудовкин в своем «Потомке Чингиз- хана». Он восхищался культурными и научными достижениями английского народа, но мне редко доводилось наблюдать, чтобы человек был так потрясен и возмущен, как Пудовкин, после того как он увидел своими глазами, до какой нищеты довело индийский народ британское владычество.

В Пудовкине я видел настоящего интеллигента-коммуниста. Партия многое значила для него. Жизнь Ленина для него всегда была примером, и я никогда не ¦забуду, как светились его глаза, когда он рассказывал мне различные эпизоды, свидетельствовавшие о мудрости ленинских решений в трудные минуты революции. •Это были простые истории, вдохновлявшие его в работе.

Я твердо убежден, что именно чувство кровной связи с партией помогало Пудовкину направлять всю свою энергию, весь неисчерпаемый энтузиазм на создание картин, которых требовала современность. И этим я вовсе не хочу сказать, что он как-то приспосабливал свой талант и занимался простым иллюстрированием линии партии в какой бы то ни было период. Нет, на всех его картинах лежала печать его яркой индивидуальности, но глубокое осознание самим Пудовкиным задач и долга интеллигента-коммуниста придавало подлинную •партийность лучшим его фильмам, перебрасывавшим мост в будущее, к которому двигался его народ. Пудов- кинский «Потомок Чингиз-хана» до сих пор не утратил своего значения для всемирной борьбы против империа-лизма, хотя конкретные эпизоды этого фильма, сделанного более тридцати лет назад, относятся к дальнему прошлому. А разве его «Жуковский» не предсказал того будущего советской науки, когда ее превосходство признал весь весь мир? И разве ёго последний фильм «Возвращение Василия Бортникова» не возвещал о наступлении такого времени, когда проблемы человеческих отношений займут более значительное место в произведениях советского искусства?

225

8 Зак. № 681

Как это ни парадоксально звучит, но именно Пу-довкину, гению советского кино, я обязан своим инте-ресом к советской науке. Его собственный интерес к науке был таким же горячим, как и его интерес к ис- кусству. Мало что доставляло ему такое удовольствие, как взять у меня последний номер английского научного журнала «Нейчер». Возвращая его, он всегда говорил то об электронных счетно-вычислительных машинах, то о явлениях в космическом пространстве, то о проблемах астроботаники, то еще о каких-нибудь подобных вопросах, и говорил об этом с живостью, которая всегда воскрешала во мне мое первое впечатление о нем как об очень молодом человеке. В разговорах с ним я узнавал идеи ученых-марксистов, которых знал еще в Кембридже тридцать лет назад, ибо Пудовкин, как и они, объединял прогресс науки с идеей мира во всем мире.

— Задача всемирного движения за мир,— не раз говорил он, — заключается в том, чтобы убедить общественное мнение, особенно в старых капиталистических странах Запада, обязанных своими владениями и богатствами главным образом войнам, что сегодня война — это анахронизм. И это задача прежде всего ученых. Это они должны заставить людей понять, что война ведет к гибели человечества, а не к процветанию. Пусть люди назовут меня чудаком, пусть говорят, что мое место на Луне. Но, может быть, именно в процессе завоевания мирового пространства, в сотрудничестве в масштабах Вселенной поймет наконец человеческий разум, насколько бесплодна война. Империализм в космическом пространстве? Здравый смысл не может не возмутиться при одной мысли об этом!

Жаль, что этому человеку не довелось увидеть спутник.