ИСТОЧНИКОМ ИХ ДОХОДОВ.

«Откуда у москвичей такой интерес к будущему своего города?— думал я.— Оттого, что они строили его своими собственными руками?»

Как-то я побывал на одном из крупных предприятий на окраине Москвы.

Рабочий, с которым я разговорился, оказался цыга-ном. Он долго скитался по балканской земле, пока в 1932 году не пришел в Москву наниматься в чернорабочие. Он рыл котлован фундамента того самого цеха, в котором мы разговаривали, возводил его стены, крыл крышу. Затем' получил работу в самом цехе. Ему дали там специальность, и он начал учиться на курсах по подготовке в институт. Занятий не прервала даже война с ее тринадцатичасовым рабочим днем.

— Я москвич,— сказал он со страстью.— Я строил этот заводі

Все еще размышляя об этом цыгане, я попал вечером на сборище сотрудников посольств и военных миссий стран Запада. В тех кругах на Советский Союз смотрели в тогдашние времена через очки российского прошлого. Эксперты по России, полуэксперты и квазиэксперты в поисках объяснений советского патриотизма перелистывали страницы «Войны и мира», исторических исследований Хатхаузена и Валишевского, мемуаров маркиза де Кюстина... Много говорили тогда о «традиционном многотерпении и упорстве русского крестьянина», о «русской способности страдать» и т. д. и т. п. От двадцати пяти лет Советской власти отмахивались, как от случайного эпизода в многовековой русской истории. И, вне всякого сомнения, здесь вынашивалось немало тайных, но напрасных надежд насчет иного будущего страны.

Слушая болтовню о всяческих впечатлениях и наблюдениях, цитаты и передержки из цитат, предсказания самые смелые и самые робкие, я невольно думал о людях, работавших в промороженном цехе для того, чтобы скорей отремонтировать танки и послать их на защиту Москвы.

В таком настроении я не мог устоять, чтобы не повторить собравшимся парадокс, услышанный мною незадолго до этого из уст русского человека, большую часть жизни проведшего на царской службе.

С Алексеем Алексеевичем Игнатьевым я познакомился в Куйбышеве в дни недолгой эвакуации. Говоря от души, я решил пойти к нему по тем же самым мотивам, которые принуждали моих друзей-дипломатов копаться в российском прошлом ради того, чтобы пролить луч света на ее настоящее. Я полагал, что этот пред-ставитель бывшего правящего класса, аристократ, бывший гвардейский офицер, дипломат даст авторитетнейшие свидетельские показания насчет «врожденных свойств русской души».

Первым моим впечатлением об Алексее Алексеевиче были его достоинство и бесконечная учтивость. Его внешность — высокого, широкоплечего человека в военной форме, безупречно подтянутого,— заставляла выгля-деть нас неуклюжими, а комнату перенаселенной гостиницы жалкой и неопрятной. Его узкое лицо патриция с густыми бровями над прекрасными глазами было полно такого достоинства, что становилось ясным — передо мной был человек, еще ни разу не позволивший себя унизить. И, прочтя позже его мемуары, я не удивился, что он с честью перенес все испытания эмиграции.

Алексей Алексеевич с большим терпением выслушал меня. Только когда я повторил свои недоношенные теории насчет российской способности к страданиям и со-противлению, в глазах у него замелькали смешливые искорки, выдававшие его подлинные чувства. Но при-шел момент, когда он уже не мог сдержаться. Хлопнув большой ладонью по столу так, что стаканы и бутылки заплясали, он оборвал меня одним только словом: «Че- пухаї» — и таким громким, что его, наверно, было слышно на другом берегу Волги.

Затем, по-видимому немного смутясь, он отвел меня в сторону и со своей огромной высоты задушевно сказал:

— Если вам необходимо объяснение силы советских людей, то ищите его в их будущем, а не в прошлом.

Может быть, я уделил чересчур много внимания этим взглядам в будущее, которые так отличали Москву в военное время и которые составляют столь заметную черту москвичей и ныне? Может быть, советский читатель воспримет это как нечто совершенно естественное, совсем не заслуживающее внимания? Но для меня, родившегося и выросшего в Западной Европе, такое постоянное устремление вперед явилось чем-то совершенно новым.

Вспоминается, как американский журналист Линкольн Стеффенс, впервые посетив много лет назад Москву, воскликнул: «Я увидел будущее, оно работает!» Сегодня советские люди могут с гордостью сказать: «Мы уже шагнули в будущее, и оно прекрасно».

Даже кратковременное пребывание в Москве заставляет наблюдательного человека ощутить психологические изменения, которые происходят в обществе, живущем в движении к коммунизму.

Москва — первая в мире столица социализма — го-товится к прыжку в будущее, готовится стать первым в мире городом коммунизма.