Неповторимое очарование

Чем же стала Москва для меня, пожилого англичанина, глубоко привязанного к своей родной стране, но тем не • менее питающего родственные чувства к городу, в котором он провел более половины своей творческой жизни?

Я уже говорил о вдохновляющем влиянии жизни о городе, чей внешний облик непрестанно и быстро меняется.

В этот день он только что получил известие, что его приняли на филологический факультет университета, где он собирался изучать немецкий язык. Подобно многим другим московским рабочим, он был немного поэтом и даже имел удовольствие читать свои стихи в московских газетах. Для таких молодых людей, а их немало, университет был действительно родным, и этот факт представляется мне бесконечно более важным, чем вопрос об архитектурном стиле здания университета.

Я спросил этого будущего молодого студента, что он намерен делать после того, как окончит университет.

— Возможно, буду преподавать, — сказал- он, — но в душе я всегда останусь строителем.

Несмотря на все поразительно быстрые изменения, которые произошли и происходят в Москве, она сохраняет какое-то неповторимое очарование, какие-то неизменные черты, которые не могут не тронуть сердце. Есть один всё преобразующий «строитель», который изменяет вид города еще быстрее, чем бригады Мос- строя. Это — зима. С каким неисчерпаемым разнообразием выполняет она свою работу! То снежные хлопья, медленно и задумчиво кружась, нежно стелются на мостовую, подобно пушистым перьям, то снежинки бывают мельче муки самого тонкого помола и летят в поземке маленькими колкими вихрями. Бывают зимние дни с вечерами,, решенными в черно-белых тонах, мягких, как набросок углем. А иногда просыпаешься утром и видишь вдруг гор.од,, залитый ярким, ослепительным светом, в котором все детали — деревья, одетые в иней, вытаращенные круглые глаза окон под крышами старых домов,, каждый прутик в метле, которой дворничиха пбдметает мостовую, — вырисовываются с поразитель-ной четкостью. И если в такое утро все же ощущаешь тяжесть навалившихся лет, то самое лучшее — взять лопату и приняться за расчистку снега. Очень быстро снова чувствуешь себя точно так же, как в те дни, когда строил замки из песка где-то на берегах Англии...

А звуки московской зимы, когда сухой холодный воздух становится гулким и отзывчивым, каким никогда не бывает воздух Лондона и Праги! Стоишь у Москвы- реки под звездным небом, смотришь на мосты с их волшебными арками и на сказочные очертания Кремля, и напряженный слух, кажется, различает каждое, даже самое слабое звучание: и глухие удары сапог часовых,, когда они идут на пост у Мавзолея, и ход часов на Спасской башне или вдруг резкий треск ветки, не выдержавшей мороза.

Особой красоты исполнена Москва зимой. Она повсюду— и в могучей поступи облаков, раздувшихся под тяжестью снега, и в блеске льда и куполов церквей, и в звоне ручейков оттепели...

Не знаю, прав ли я, или мне только кажется, что москвичи сейчас более чутки к красоте жизни и искусству, отражающему эту красоту, чем, скажем, в недалеком прошлом? Я присутствовал на дискуссиях по вопросам современной литературы, советской и иностранной, в заводских литературных кружках и публичных библиотеках, и уровень литературного вкуса оказался тут значительно выше того, какой можно наблюдать в подобной аудитории в моей собственной стране.

Молодежь Москвы глубоко заинтересована в том, чтобы город, который они строят, и жизнь, которая будет протекать в нем, были поистине прекрасны. Мечта человечества о социализме всегда связывалась с меч-

239

• і той о прекрасном. Возмущение против уродства было одним из основных источников социалистических мыслей и действий в Англии.

«Истинная трагедия Англии, — писал Дж. X. Лоу- ренс, — как мне кажется, заключается в ее трагическом уродстве. Природа страны так прекрасна, а все созданное в Англии человеком так отвратительно... Именно уродство подорвало в XIX веке дух человека. Величайшее преступление, совершенное классами тугого кошелька и покровителями промышленности в продажное викторианское время, заключалось в том, что труженики были обречены на уродливое, уродливое и еще раз уродливое существование. Все вокруг было убогое, грязное, бесформенное и уродливое; уродливые идеалы, уродливая религия, уродливые надежды, уродливые мечты, уродливая любовь, уродливая мебель, уродливая одежда, уродливые жилища, уродливые отношения между рабочим и предпринимателем. Человеческая душа нуждается в истинной красоте, может быть, больше, чем в хлебе».

Самым точным мерилом понимания человеком красоты является то, как он разбирается в поэзии. Москва с честью выдерживает эту проверку: нигде в мире не найти таких тонких ценителей стихов, как в Москве.

Никогда в огромном зале лектория в Политехническом музее не бывает так захватывающе интересно, как в те дни, когда какой-нибудь поэт читает здесь свои произведения.

Я пришел в этот зал совсем недавно, когда советская молодежь собралась послушать советских и итальян-ских поэтов, читавших свои стихи и переводы. И снова зал был набит до отказа, люди сидели в проходах, на ступеньках. В зале чувствовался тот же живой интерес, то же понимание прекрасного, та же чуткая реакция на остроумие и тонкость читавшихся стихов, какие я наблюдал и прежде. Трудно представить себе болёё высокую дань признательности живому поэту. И один из итальянских гостей со всей искренностью сказал, что из трехдневных споров с советскими поэтами он никак не мог понять, почему они являются столь ярыми поборниками оптимизма, а здесь он за один вечер разгадал загадку. Любой поэт стал бы оптимистом, если бы у него была такая аудитория, как советская, — аудитория, подобная той, которая была представлена в зале Политехнического музея сотнями юношей' и девушек.

Я сидел среди этих молодых москвичей, заполнивших все ряды огромного амфитеатра, и наблюдал за ними. Я следил за их выразительными лицами, отражавшими точность восприятия и тонкость понимания стихов, слушал, как они вздыхали или посмеивались соответ-ственно замыслу поэта, и, видя их чуткость к поэзии, чувствовал себя очень близко к самому сердцу Москвы. Человеческие лица никогда не бывают столь выразительными, как тогда, когда люди слушают музыку или стихи.

Все это люди, думал я, которых Москва растила в годы лишений и мужества. В детстве, которое прошло в дни войны, они узнали такие трудности, такую жестокость и нелепость жизни, что это могло бы огрубить души и не таких нежных существ. И все же Москва, никогда не пряча их от суровой правды жизни, сумела привить им гуманные идеи человеческого благородства и братства людей. В такую войну могло бы вырасти поколение зверей. Но молодежь Москвы стремится отнюдь не к насилию над своим собратом-человеком, а к возможно более чутким отношениям с ним.

Москва приучила этих людей к дисциплинирован-ности и воспитала в них чувство коллективизма, и в то же время она научила их, что нельзя жить чужими представлениями и отказываться от умения мыслить самостоятельно.

Многие из них уедут в различные части страны, далеко от Москвы. А кое-кто, может быть, даже поедет за пределы своей родины, но не как колонизатор, захватчик земель, эксплуататор, а как посланец; Моск- вы, — поедет, чтобы передать ее опыт и технические достижения.

На этом вечере был один момент, когда все присутствующие, несмотря на разницу вкусов и жизненного опыта, поднялись и зааплодировали как один. Это произошло, когда сицилийский поэт-рабочий, прочитав стихи, полные гнева и сострадания к людям, заявил, что он коммунист. Сердца молодых людей в едином порыве устремились к поэту. И нельзя было себе представить более яркой демонстрации духа интернациональной солидарности, столь свойственного Москве — Москве, которая так гостеприимно встречает прогрессивных людей со всех концов мира, распахивая перед ними свои улицы и дома, Москве, откуда они уезжают неизменно вдохновленные, даже если провели лишь несколько часов у неугасимого огня революции.

1959