Разве вы не слышите зов?

Река времени отдаляет события, но наш интерес вновь приближает их. Мы бьёмся над вопросами и удивляемся парадоксам, однако сами, уже тем, что живём, являем самое что ни на есть чудо: приговорённые природой к «не быть», всё время думаем над «быть».

Изучение чужой жизни может быть любопытно, может быть полезно. Оно даже, наверное, таково в обоих этих аспектах. Только как не заметить, что польза цели сама, непроизвольно, обязательно превращается в цель пользы. Вот здесь- то и формируется площадка внимания, тот особый ракурс всматривания, когда уже вовсе не обязательно наблюдать, чтобы увидеть. Окружающее никогда не может удержать нас возле себя. Не может, потому что... окружает. Его влекомость отталкивающа: это как вектор — он всегда начинается вблизи нас, но устремлён вовне, в далеко отстоящее.

Если сказать, что философ занимается философией, то это всё равно что ут-верждать, будто пловец занимается водой. Да, мы вовлечены в мир, только вот"в чём загвоздка: куда бы ни светило солнце, его побуждение не вызывание использования себя, а подталкивание к смотрению на источник лучей. То, что люди знают, способно — кто ж оспорит? — согревать их и возлелеивать любое удовлетворение, а вот уж есть, оказывается, закон обрати ости..., там, где тепло, там и рост: успокаивание не успокаивает, а колеблет.

Что хочет человек? Только невозможного — жить, познавать, не ошибаться. Что получает человек, отваживаясь на неподвластное? — печаль, сомнения, неуверенность. Так что же, никогда недоставало ни у кого ума сдержать порывы неуёмных надежд, не оступаться в канавы пессимизма и удерживаться от обольщения иллюзиями оптимизма?! Почему же, доставало! Однако так уж складывалось, что всякий, кто брался за эти темы и ближайший к ним ареал проблем, — брался затем, чтобы от них освободиться! — почему-то вязнул (и вовсе не в отторжении!!!) и посвящал себя тому, на что победоносно замахивался.

VIII

//.

Дело ведь не в том, что мы чего-то недоосиливаем. Нет. Просто всё наше существование обвито принципом коромысла: надавливаешь, чтобы исчезло, а по- рождаешь подъём. Эго и есть таинство бытия: не зная сиоего прихода , мы обеспокоены по его существу до самого своего ухода...

Неизвестность магнитит нас. И ясно, чго это какой-то очень глубинный, со-кровенный, по всей видимости, космический, универсумный зов. Лабораюрия Вселенной твориг своё продолжение. В реторте этих реакций переплавляются пространства, и огонь сущности не потухающе распаляем. А катализатором про-цесса выбираются люди, мышление которых изощрено оригинальностью не-ожиданностей — в акцентах, оценках, подтекстах. Некоторые строят лома, но Первозданному нужны концепции. Кто-то упорен в искусстве, но Первоначалу нужны идеи. Есть любители стежков и дорог, да только Надмировое требует не этого, а аксиом. Мы полагаемся на ракурсы, а оказывается, ракурсы располагают нами.

Итак, философы — это глашатаи из бездонья. Ими произносится речь Сути. Матери смысла. И хотя нам этот язык неведом и мало что вообще можно уяснить из незнакомых и странных пока что слов, всё же звук слышимого чем-то нам дорог, как близки родственники, о которых мы ничего не знаем, кроме того, что они далёкие предки...

философия не обязательно должна касаться нас. Это вовсе не её забота и не её дело. Если дождь сейчас не идёт, то это не значит, что его и не будет. Растение тянется вверх не потому, что хочет вытянуться, смысл его активности — рост, устремление, выход из занижения. Вот и мы: не там надлежит быть, где оказался, а там, где быть органйзмно достойно. Мы-то бываем, а вот сущность заставля- е т нас быть. И пока деланье зависит от дела, мастерство адекватности не в подражании, а в соответствии.

Люди бывают разные — умные, способные, никакие. Немалая часть — равно-душны и немы. Так вот, философы — закваска от скуки и дремоты. Их дар — дарить. А уж обрадоваться подарку — это целиком наше дело.

Для чего мы философствуем? Чтобы жить? — Нет, многие в жизни обходятся без философствования, и ничего! Чтобы всё знать? Вряд ли, это было бы более чем странно: как можно опираться на предшествующее, если оно же не опора опирающегося — откуда может быть знание «всего», если само же знание его и ищет? Чтобы блаженствовать? Недумаю, о, если для кого-то блаженство, раздевшись донага обниматься с ветвистым розовым кустом или занятным мно- голистным кактусом, тогда да — это из разряда таковых.

Я бы философию сравнил с ножницами. Их не едят (и в этом смысле они не сводимы к «жизни»), ими не наслаждаются (колючи, безлики, холодны), но когда надо обрезать лишнее или вырезать нужное — без них не обойтись. И точны, и удобны, и... уместны. Философия обеспечивает наше умение выделять прорисованное, она заметность опредмечивает фактом и взятость извлекания гарантирует в облекание: в целостность и в форму.

Мы гоняемся за истиной и разгадываем секреты. Но есть и еще кое-чго. Мы извлекаем смысл или — оп_р_а_в д ы_в а н и е занятия. Еще ничего не зная, мы "'е зипем, что надо знать. И отношение к этому образующему нас свойству и есть первое касание философии. И даже кто не любит летать, делает это, невзначай споткнувшись или сорвавшись со ступенек.

Я очень бы хотел, чтобы каждый воспарил к своему предназначению, к расцвету всего самого лучшего, что в нём есть. Самые умные из людей (а их здесь бельца ста!) уже готовы к беседе с Вами.

П. С. Тараиов

Июнь, 2002 г.