Поэты-метафизики

Собрав в этой книге стихотворения того поколения поэтов, которое чаще упоминают, чем читают, и чаще читают, чем пло­дотворно исследуют, профессор Грирсон сделал важнейшее дело. Конечно, читатель найдет здесь много стихотворений, уже встре­чавшихся ему в других антологиях, но вместе с тем откроет для себя стихи, например, Орелиана Тауншенда1* или лорда Гербер­та Черберийского.

Крайне трудно не только дать определение метафизической поэзии, но и решить, кто из поэтов создавал ее и в каких имен­но стихотворениях действительно бьиі метафизиком. Поэзия Донна (хотя порой Марвелл и епископ Кинг ближе ему, чем кто- либо иной из поэтов) принадлежит позднеелизаветинскому пе­риоду, по мироощущению она очень напоминает поэзию Чап­мена. От Бена Джонсона, вольно заимствовавшего из латыни, идет линия «придворной поэзии»; она истощается в следующем веке в чувственной остроумной поэзии Прайора5*. Наконец, су­ществует религиозная поэзия Герберта, Воэна и Крэшо (много лет спустя нашедшая отклик у Кристины Россетги и Фрэнсиса

Томпсона6*); Крэшо, иногда более глубокому и широкому в своих воззрениях, чем остальные, свойственно начало, восходящее че­рез елизаветинцев к раннеитальянской поэзии.

Изнебытья

Картограф вызовет на глобус вмиг Европу, Азиатский материк...

Так округлилась в uiap слеза моя,

Неся твой лик:

B ней мир возник

Подробным отражением, но вот

Слились два наших плача, бездной вод

Mup затопив и захлестнув потоком небосвод.

«Прощальная речь о слезах». Перевод Д. Щедровицкого

Здесь мы наблюдаем, по крайней мере, две ассоциации — географического глобуса со слезой и слезы с потопом, не зало­женные изначально, имплицитно в первом образе, а нарочи­то введенные поэтом. C другой стороны, порой самые удачные и характерные находки Донна — результат использования им кратких слов и неожиданных противопоставлений:

Браслет из светлой пряди на кости1*,

где наиболее сильное впечатление производит внезапный кон­траст сочетания «светлой пряди» и «кости». Такое «телескопи- рование» образов и способ умножения ассоциаций характерны для стиля некоторых, известных Донну драматургов того пери­ода: не говоря уж о Шекспире, оно часто у Мидлтона, Уэбсте­ра и Тернера, это один из источников энергетики их языка.

С. Джонсон, который ввел в обиход определение «метафи­зические поэты», явно, в основном, имея в виду Донна, Клив­ленда и Каули, замечает, что в их творчестве «насильно сопря­гаются самые разнородные понятия»8*.

Notre ame est un troi-mats cherchant son Icarie;

Наша душа —трехмачтовое судно, стремящееся в свою ИкарикР*.

Мы найдем ее и в лучших строках самого Д жонсона («Тще­та человеческих желаний»):

Унылый был ему судьбой назначен брег,

Ничтожный замок и сомнительный успех;

Оставил имя он, внушающее страх,

Героем сказки став иль притчей на устах10*.

Перевод А. Дорошевича

Здесь эффект основан на контрасте понятий, не столь рази­тельном, но в сущности своей тождественном тому, что Джон­сон мягко порицает. A в одном из самых прекрасных стихот­ворений, созданных в том веке (оно не могло быть написано ни в какое иное время) — «Траурной элегии» епископа Кинга в высшей степени удачно использовано развернутое сравне­ние: там, где епископ пишет о своем нетерпении увидеть умер­шую жену, идея и сравнение образуют единое целое в рамках образа путешествия:

Ты верь, и я к тебе приду —

B юдоли слез я встречи жду.

Знай, не могу я не прийти,

Ведь я давно уже в пути.

C той скоростью к тебе стремлюсь,

Какую порождает грусть.

Да, отдыхал я ночью, но K закату жизни все равно Ha семь часов я ближе стал,

Чем в миг, когда я засыпал...

Ho пульса тихое биенье

Есть нашей встречи приближенье,

Икак ни медленно он бьет,

Ho нас в конце концов сведет.

Перевод В. Лунина

(Последние несколько строк порождают тот эффект ужаса, кото­рого не раз добивался один из поклонников епископа Кинга — Эдгар По.) Или вот еще вполне оправданный пример — катре­ны из «Оды» лорда Герберта11’ — строфы, принадлежность кото­рых к метафизической школе, на наш взгляд, сразу очевидна:

Когда отступит жизни шум,

Уйдя, друг друга сохраним.

Идвое — станем мы одним,

Икаждый станет равен двум.

Она очей не опустила,

Кзениту устремлявших взгляд, —

Так звезды, пав с небес, глядят,

Знакомые ища светила.

B тот миг их осенил покой,

Ha чувства снизошла дремота,

И, кажется, незримый кто-то Увлек их души за собой.

Перевод Т. Гутиной

K этим строкам (за исключением, возможно, сравнения со звездами, не сразу воспринимаемого, но прекрасного и вполне оправданного) никак не применимы общие суждения С. Джон­сона о метафизической поэзии в эссе о Каули. Многое здесь определяется богатством ассоциаций, слово «покой» одно­временно — его источник и результат; но смысл ясен, язык прост и изыскан. Следует заметить, что язык этих поэтов, как правило, прост и безупречен; в поэзии Джорджа Герберта простота дове- дена до предела — эту простоту безуспешно пытались превзой­ти многие современные поэты. Вместе с тем структура предло­жений порою далеко не проста, но это не порок, а верность пе­редачи мысли и чувства. B результате, в лучших проявлениях, — впечатление несравнимо меньшей искусственности, чем в оде Грея12*. И эта верность порождает разнообразие как мысли и чувства, так и звучания, музыки стиха. Маловероятно, чтобы в XVIII в. можно бьшо найти два стихотворения, написанные од­ним размером и при этом столь разные, как «Стыдливой воз­любленной» Марвелла и «Святая Тереза» Крэшо; в первом — благодаря использованию коротких слогов возникает эффект стремительности, во втором — благодаря использованию дол­гих слогов — впечатление церковной торжественности:

Любовь ты — абсолютная, единственная властительница

Жизни и смерти.

Если столь проницательный и тонкий (хотя такой ограничен­ный) критик, как С. Джонсон, не смог определить своеобразие метафизической поэзии по ее недостаткам, то стоит задаться вопросом, не преуспеем ли мы в большей мере, прибегнув к про­тивоположному методу: признаем, что поэты XVII в. (вплоть до Революции13’) были прямыми и естественными наследниками традиции предшествующего века; и, отказавшись от предубеж­денного отношения к ним, присутствующего в прилагатель­ном «метафизические», задумаемся, не были ли их достоин­ства чем-то вечно ценным, что впоследствии исчезло, HO не должно бьшо исчезнуть.

Несомненно, драматическая поэзия поздних елизаветинцев и ранних якобитов выражает мироощущение такой степени развития, которая неведома прозе, как бы хороша она ни была. За исключением Марло, человека незауряднейшего ума, на всех этих драматургов прямое или косвенное влияние оказал Монтень (по крайней мере, эта теория вполне убедительна). K исключениям также можно отнести Б. Джонсона и Чапмена: оба они, вероятно, были эрудитами и явно, без всяких сомне­ний, — людьми, чьи знания стали органичным компонентом их мироощущения: то, что они читали, их размышления не­посредственно и живо воздействовали на их чувственное вос­приятие мира. Особенно Чапмену присуще такое же непосред­ственное чувственное восприятие мысли, или претворение мысли в чувство14*, какое мы находим у Донна:

...водномлишьэтомсостоит Наука воспитания и зрелости;

B стремлении человека в своем полете

Соединиться со Вселенной, и в каждой мелочи сливаться

с этим Целым;

He отделяя от него плоть жалкую свою,

Стремится человек, однако, вернуться вубожество, или ничто, Желая целый Mup заставить Подчиниться себе — ничтожеству,

Ho вынужден столкнуться с Божьим npомыслом15*.

Сравним это с одним отрывком из поэзии XIX века:

Ho лишь когда в душе идет борьба,

Тогдахоть что-то стоит человек. Склоняется над ним Господь, Выглядывает снизу Сатана — и каждый тащит в сторону свою, A сам он остается посередине; вот тут душа его родится и Растет. Пусть битва эта длится всю жизнь егоІ6*.

Возможно, не очень правомерно, хотя и очень соблазни­тельно сравнить (поскольку обоих поэтов занимает тема увековечивания любви в потомстве) уже процитированные строфы из «Оды» лорда Герберта со следующими строками Теннисона:

Жена и дочка с двух сторон,

Размеренно и важно вышагивает он,

Лишь изредка серьезно улыбаясь.

Его благоразумная жена,

Опершись на него, идет, верна, мила, нежна,

Подобна розе женственности.

Изащищенная любовью их вдвойне,

Малютка-дочь скромно прошла передо мной,

Потупив взор невинный свой. - При виде этого, столь милого союза Забилось сердце оледеневшее мое,

Припомнился жар прошлого11*.

Различие здесь — не просто различие уровней дарования поэтов. Оно рождено тем, что произошло с национальным со­знанием Англии в промежутке между эпохой Донна или лор­да Герберта Черберийского и эпохой Теннисона и Браунинга; это различие между интеллектуальным поэтом и поэтом реф­лексирующим. Теннисон и Браунинг — поэты, и они мыслят, но они не чувствуют свою мысль так же непосредственно, как запах розы. Мысль для Донна была переживанием, она воздей­ствовала на его мироощущение, изменяла его. Когда сознание поэта полностью готово к работе, оно постоянно сплавляет воедино разнородные виды опыта. У обычного человека опыт хаотичен, беспорядочен, фрагментарен. Обычный человек влюбляется или читает Спинозу, и эти два вида опыта не име­ют ничего общего друг с другом или со стуком пишущей ма­шинки и запахом кухни; в сознании поэта все эти виды опы­та всегда образуют новое целое.

Мы можем объяснить это различие посредством следующей теории: поэтам XVII в., наследникам драматургов XVI в., при­сущ механизм мироощущения, способный воспринимать опыт любого рода. Они просты, искусственны, трудны или фантастич­ны, как и их предшественники; не меньше и не больше, чем Данте, Гвидо Кавальканти, Гвиницелли или Чино18*. B XVII в. происходит распад цельности мировосприятия19*, от которого мы так и не оправились; и этот распад, совершенно естественно, был усугублен влиянием двух самых крупных поэтов века — Мильтона и Драйдена. Каждый из них выполнил некоторые поэтические функции столь великолепно, что сила воздей­ствия их поэзии скрыла невыполнение ими других функций. Язык продолжал развиваться и в некоторых отношениях стал совершеннее; лучшие стихи Коллинза, Грея, С. Джонсона и даже Голдсмита20* больше отвечают нашим самым придирчи­вым требованиям, чем стихи Донна, Марвелла или Кинга. Ho если язык стал более изысканным, мироощущение, чувства стали грубее. Чувство, мироощущение, выраженные в «Сель­ском кладбище»21* (не говоря уж о Теннисоне и Браунинге) грубее, чем в «К стыдливой возлюбленной».

Другой результат воздействия Мильтона и Драйдена стал следствием первого и поэтому проявился не сразу. Эпоха сен­тиментализма наступила в начале XVIII в. и продолжалась дальше. Поэты восстали против рациональности, описатель- ности; они мыслили и чувствовали порывисто и неуравнове­шенно; они рефлексировали. B одном или двух отрывках из «Торжества жизни» Шелли, во втором «Гиперионе»22’ видны следы напряженных попыток восстановить цельность миро­восприятия. Ho Китс и Шелли умерли, а Теннисон и Брау­нинг все продолжали размышлять.

После этого краткого изложения теории (возможно, даже слишком краткого, чтобы быть убедительным) мы можем за­дать вопрос: какой была бы судьба «метафизиков», стань ос­новное течение поэзии их прямым, непосредственным про­должением, так же как в свое время они были его прямым, непосредственным продолжением? Конечно, их бы не прозва­ли «метафизиками». Потенциал интересов поэта безграничен; чем поэт умнее, тем лучше; чем он умнее, тем вероятнее, что у него будут серьезные интересы: наше единственное условие, чтобы он превращал их в поэзию, а не просто поэтично раз­мышлял о них. Философская теория, проникшая в поэзию, утверждается прочно, ибо, с одной стороны, оказывается не­важным, истинна она или ложна, а с другой стороны, ее ис­тинность становится несомненной. Поэтам, о которых идет речь, как и всем поэтам, свойственны разные недостатки. Ho в своих лучших произведениях они решали важную задачу — пытались найти словесный эквивалент для адекватного выра­жения состояний ума и чувства. A это значит, что они — более зрелые и устарели меньше, чем более поздние поэты, несом­ненно, литературно не менее одаренные.

Интерес поэтов к философии или какому-нибудь другому предмету не является постоянной необходимостью. Заметим лишь, что поэты нашей цивилизации, той, что мы имеем, дол­жны быть сложными. Она сама разнообразна и сложна, и воз­действие этого разнообразия и сложности на тонкое мироощу­щение порождает разнообразные и сложные результаты. Поэт должен становиться все более и более разносторонним, более иносказательным, ассоциативным, непрямым, — лишь тогда он сумеет заставить и, если потребуется, даже перестроить, язык, чтобы он стал адекватен выражению замысла. (Блестящее и до­веденное до крайности изложение этой точки зрения, которую не обязательно разделять, представлена в книге Жана Эпштей­на «La poesie d’aujourd’hui».)23* B результате мы получаем нечто, очень напоминающее «концепт», эксцентричный, причудливый образ, построенный на неожиданном сочетании разнородных явлений, и фактически, — метод, необычайно сходный с мето­дом «метафизических поэтов»; сходство есть также и в исполь­зовании неясных, туманных слов и музыкальной фразировке:

О, колдовство войны, мерцание гераней,

Навязчивые святотатства!

Покровы и разврат, касания!Пора Мускатных гроздей. О, закаты!

0 гончих голоса!

Шкатулки, тирсы, мрачные леса!

Возмездия судьбы, переливанья крови,

Мольбы, компрессы, вечные микстуры,

Заутреня! И силы больше нет Для свадебных кровопролитий!24’

Перевод Ю. Денисова

Тот же поэт мог написать и просто:

Она так далеко, она плачет,

Резкий ветер тоже рыдает...25*

Жюль Лафорг, а также и Тристан Корбьер26* во многих сти­хотворениях ближе к «школе Донна», чем любой современный английский поэт. Ho поэты, более классические, чем они, об­ладают тем же существенно важным достоинством — преобра­зовывать идеи в ощущения, трансформировать наблюдения в состояние сознания.

Для отрока, в ночи глядящего эстампы,

За каждым валом — даль, за каждой далью — вал.

Как этот мир велик влучах рабочей лампы!

Ax, в памяти очах — как бесконечно мал!27*

Перевод М. Цветаевой

Bo французской литературе великий мастер XVII в. — Расин и великий мастер XIX — Бодлер в некоторых отношениях бли­же всего друг другу. Два величайших мастера языка поэзии — одновременно два величайших психолога, пытливейшие ис­следователи души. Интересно поразмыслить, не является ли неудачей то, что два величайших английских мастера поэти­ческого языка, Мильтон и Драйден, имеют колоссальный ус­пех, несмотря на свое поразительное пренебрежение к жизни души. Если бы мы продолжали рождать Мильтонов и Драйденов, возможно, это бы не имело особого значения, но при совре­менном положении вещей, очень жаль, что английская поэзия осталась такой неполной. Te, кто выступает против «искусствен­ности» Мильтона и Драйдена, иногда советуют нам «заглянуть в собственные сердца и писать». Ho это значит заглянутьне- достаточно глубоко; Расин и Донн видели гораздо больше, чем сердце. Нужно заглянуть в кору головного мозга, нервную си­стему и пищеварительные тракты.

Таким образом, не означает ли это, что Донн, Крэшо, Воэн, Герберт и лорд Герберт, Марвелл, Кинг, Каули (в его лучших стихотворениях) принадлежат к основной линии английской поэзии, и их недостатки следует судить с этой позиции, а не относиться к ним, как умиляющийся антиквар? Их уже доста­точно оценивали в понятиях, намекающих на их ограничен­ность, потому что они «метафизические» или «эксцентрично остроумные», «причудливые» или «заумные» и «туманные», хотя все это свойственно им — в их лучших произведениях — не более чем любому серьезному поэту. С другой стороны, мы не должны отвергать критику С. Джонсона (с ним спорить опасно), тщательно не изучив ее, не усвоив джонсоновские критерии вкуса. Читая в его эссе о Каули знаменитое высказы­вание, мы должны помнить, что понятие «остроумие» (wit) для него явно означает нечто более серьезное, чем для нас в насто­ящем; рассматривая его критику их стихов, мы должны по­мнить и каким узким был круг представлений, которым его обучили, и как хорошо он бьш обучен; нам следует помнить, что язвительность Джонсона направлена, в основном, против его главных обидчиков — Каули и Кливленда. Было бы весьма плодотворно, — но для этого потребовалось бы написать капи­тальную книгу, — разрушить систему определений С. Джонсо­на (а с тех пор не было никакой другой) и представить этих поэтов во всем многообразии их видов и уровней — от мону­ментальной музыки Донна до слабого, приятного звенящего звучания поэзии Орелия Тауншенда, чей «Диалог между пи­лигримом и временем» вполне достоин быть помещенным B превосходную во всех других отношениях антологию профес­сора Грирсона.

Комментарии

«Поэты-метафизики» (Metaphysical Poets). Впервые — 20 окг. 1921 г. в «Times Literary Supplement» - как рецензия (без подписи) на антологию «Метафи­зическая лирика и стихотворения XVII века» (Metaphysical Lyrics and Poems of the Seventeenth Century. L., 1921), составленную литературоведом Гербер­том Грирсоном (1866-1960), известным также тем, что в 1912 г. он издал сти­хи Донна. Перевод выполнен по изданию: T.S. Eliot. Selected Essays. L.: Faber and Faber, 1963. Публикуется впервые.

Метафизическая школа - направление в английской поэзии 1-й полови­ны XVlI в. Ee основоположником считается Джон Донн (1572-1631). Обыч­но в нее включаютДжорджа Герберта (1593—1633), Роберта Крэшо (1613— 1649), Генри Воэна (1622-1695), автора сборников «Искры из-под кремня» (1650) и «Лебедь Юска» (1651), Эндрю Марвелла (1621—1678), Томаса Траэрна (1637—1674), Эдварда Герберта, лорда Черберийского (1583—1648), Генри Кин­га, епископа Чичестерского (1592-1669), Авраама Каули (1618-1667), Джона Кливленда (1613—1658). Их сближают как поэтов маньеризма и барокко. Для них характерны интенсивный лиризм, сосредоточенность на личном опыте, драматизм, остроумие, склонность к парадоксам, изощренным, причудливым, эксцентричным, основанным на эффекте неожиданности метафорам-концеп­там, трудно расшифровываемым символам и аллегориям, религиозная темати­ка, мистические настроения. B их поэзии (прежде всего Донна) сочетались ре­нессансная традиция со средневековой концепцией мира, наука и теология, логика, трезвые аналитические суждения с всплесками страсти, чувственность и платонизм, идеализация и цинизм, душевный разлад и поиски духовной гар­монии, размышления о смерти и гедонистическое мировосприятие, что придает их поэзии особую амбивалентную тональность, источником которой бьш «ме­тафизический Разум», «ирония» (wit), основанные на принципе слияния про­тивоположностей. Понятие «школы» применимо к ним довольно условно. Как группа они не объединялись и существенно отличаются друг друга.

1+ Тауншенд, Орелиан (15837—1643?) — поэт-кавалер при дворе Карла I, автор придворных «масок»; его лирические стихотворения впервые собраны вое­дино и изданы шекспироведом Э.К. Чемберсом в книге «Стихотворения и маски» (1912).

2* Антология Каролинских поэтов — трёхтомная антология «Поэты каролинс­кой эпохи», т.е. периода Карла I (1625—1649), вышла в Оксфорде в 1905 г. Составитель — Дж. Сейнтсбери (см. коммент. 6* к «Критикуя критика»).

3* «Оксфордская антология английской поэзии» — см. коммент. 9* к эссе «Кри­тикуя критика».

4* ...Это определение [«метафизическая поэзия»] долго служило уничижитель­ным ярлыком или же обозначением причудливого и игривого вкуса. — Определе­ние «метафизика» как синоним избыточной философичности впервые упот­ребил Дж. Драйден, характеризуя поэзию Донна. Позднее С. Джонсон в «Жизнеописаниях поэтов. Каули» (1777) обвинил поэтов XVII в., прежде всего Донна и Каули, в злоупотреблении сложными, неестественными мета­форами - концептами. Долгое время считали, что английская поэтическая традиция от елизаветинцев сразу перешла к поэзии эпохи Реставрации, а творчество Донна и его «школы» — отклонение от основного русла англий­ской поэзии. B эпоху Просвещения поэты-метафизики известны, но непо­пулярны. Высоко оценили Донна романтики — Ч. Лэм и Т. Де Квинси; тон­ко и точно высказывался о нем и его младших современниках Кольридж. «Открытие» Элиотом «метафизиков», проходившее на общей волне реабили­тации барокко в европейском общественном мнении и сближения XVlI в. с ХХ-м, подготовили поздние викторианские критики. После издания А.Б. Гро- сартом в 1872 г. книги стихов Донна они отмечали в его любовной лирике сочетание «эмоции с мыслью», голос подлинного чувства, передаваемого за­частую языком астрономии, алхимии, права.

5*Джонсон, Бен (1572/3—1637) — см. коммент. 52* к «Сенеке в елизаветин­ском переложении». Прайор, Мэтью (1664—1721) — английский поэт.

6* Россетти, Кристина (1830—1894) — поэтесса, приверженница «Высокой Церкви», находившаяся под сильным влиянием «Оксфордского движения» (см. коммент. 32* к «Заметкам...»), сестра Д.Г. Россетти. Фрэнсис Томпсон (1859—1907) — поэт, экспрессивно, образно выражавший религиозное чув­ство, автор поэмы «Царство Бога» и др.

7* ...Браслет из светлой пряди на кости... — Дж. Донн. «Останки», 6.

8* ...в их творчестве «насильно сопрягаются самые разнородные понятия» — С. Джонсон. «Жизнеописание Каули».

9* ...Наша душа — трехмачтовое судно, стремящееся в свою Икарию — Ш. Бод­лер. «Путешествие». Икария — утопическая страна всеобщего благоденствия, описана Этьеном Кабе (1788—1856) в «Путешествии в Икарию» (1842).

10*... Унъиіый бьиі ему судьбой назначен брег... — С. Джонсон писал о Карле XII (см. коммент. 31* к «Сэмюелю Джонсону...»).

п* ...из «Оды» лорда Герберта... — «Ода в ответ на вопрос, может ли любовь длиться вечно».

12* ...в оде Грея — среди сочинений Томаса Грея (1716—1771) — торжественные «пиндарические» оды.

13* ...вплоть до Революции — Английская революция XVlI в. (1642—1660). B эссе о Марвелле Элиот, следуя традиции английской историографии (Кларендона — коммент. 3* к «Религии и литературе») назвал ее «великим бунтом».

14* ...претворениемысли в чувство — терминология, заимствованная Элиотом у французского критика-символиста Реми де Гурмона (1858—1915).

15* ...в одном лишь этом состоит... — Дж. Чапмен. «Месть Бюсси д’Амбуа». V акг, сц. 1, 137 и след. См. коммент. 18* к «Сенеке......

16* ...Ho лишь когда в душе идет борьба... — Р. Браунинг. «Апология епископу Блоугрему», 693—697 (из сборника «Мужчины и женщины», 1855).

17* ...Жена и дочка с двух сторон... — А. Теннисон. «Два голоса», 412—423.

18* ...Гвидо Кавальканти, Гвиницелли или Чино — см. коммент. 33*, 61* к «Данте». 19* ...распад цельностимировосприятия («dissociation of sensibility») — ключевое для Элиота эстетико-философское понятие, введенное им здесь; заимство­вано у Реми де Гурмона.

20* Коллинз, Уильям (1721-1759) — см. коммент. 2* к «Уильяму Блейку»; Голд­смит, Оливер (1728—1774) - см. коммент. 23* к эссе «Что такое “малые по­эты”?».

21* «Сельское кладбище» — поэма (1751) Т. Грея - яркий образец лирики сен­тиментализма.

22*...во втором «Гиперионе» — поэма Дж. Китса, написанная в 1818—1819 гг. Поэт создал два варианта (первый — простое повествование о Гиперионе, ти­тане, сыне Урана и Геи; второй — аллегорическое), оба не закончены.

23* Эпштейн, Жан — французский романист, теоретик кино. Ero книга «Со­временная поэзия» (с подзаголовком «Сознание на новой фазе») вышла в Париже в 1921 г.

24* ...О, колдовство войны, мерцание гераней... — Из «Demiers vers» («Последние стихи», 1890) Ж. Лафорга (см. коммент. 26* к эссе «Критикуя критика»).

25* ...Она так далеко... — Ж. Лафорг. «Sur une Defunte» («Об умершей»), «Demiers vers».

26* Корбьер, Тристан — см. коммент. 36* к эссе «Критикуя критика».

27* ...Для отрока, в ночи глядящего эстампы...» — Ш. Бодлер. «Путешествие».