Эвдрю Марвелл

Трехсотлетний юбилей бывшего члена Парламента от Гулля1* достоин не только празднования, предложенного этим осчаст­ливленным городом, но и некоторого серьезного размышле­ния о творчестве Марвелла.

Из высокого стиля, развившегося от Марло через Бена Джонсона (поскольку Шекспир подобной генеалогизации не поддается), XVII век выделил два свойства: «остроумие» и ве­леречивость. Ни одно из этих свойств не настолько просто и понятно, как может показаться из их обозначений, и на самом деле они не противоположны; и то, и другое осознанно куль­тивируется; ум, культивирующий одно из них, способен куль­тивировать и другое. Поэзия Марвелла, Каули, Мильтона и других поэтов по сути является сочетанием этих свойств в раз­личных пропорциях. И нам следует употреблять эти термины с осторожностью, не допуская их слишком широкого осмыс­ления; ведь как и другие подвижные термины, распространен­ные в литературоведении, они от эпохи к эпохе меняют свое значение и в целях точности их понимания мы должны в ка­кой-то мере полагаться на образованность и вкус читателя. «Остроумие»4* поэтов каролинской эпохи5* — это не «остро­умие» Шекспира и не «остроумие» Драйдена, великого мастера насмешки, и не «остроумие» Поупа, великого мастера ненави­сти, и не «остроумие» Свифта, великого мастера омерзения. Имеется же в виду некое свойство, общее и для песен «Кому- са»6*, и анакреонтических стихов Каули, и «Горацианской оды» Марвелла. Это нечто большее, чем техническое мастер­ство или словарь и синтаксис эпохи; это то, что мы приблизи­тельно обозначаем как «остроумие», жесткие причинные свя­зи под поверхностным лирическим изяществом. Вы не найдете его ни у Шелли, ни у Китса, ни у Вордсворта; всего лишь от­звук его найдете у Лэндора7*; еще менее того — у Теннисона и Браунинга.

«Остроумие» не является свойством, привычно ассоцииру­ющимся с «пуританской» литературой, с Мильтоном или Мар­веллом. Ho если это так, значит, мы частично заблуждаемся в нашей концепции «остроумия» и частично — в наших обобще­ниях относительно пуритан8’. И если «остроумие» Драйдена или Поупа не единственный вид остроумия в языке, то и все остальные не сводятся просто к некоторой веселости, к неко­торому легкомыслию, к некоторой непристойности или к не­которой эпиграмматичности. C другой же стороны, человека типа Марвелла лишь в ограниченном смысле можно назвать «пуританином». Люди, находившиеся в оппозиции к Карлу I, и люди, поддерживавшие республику при Кромвеле9*, были не совсем из той породы людей, что впоследствии создавали об­щества «страстных земельных реформаторов»10* или «Объеди­ненные Общества Трезвости Эбензера». Многие из них при­надлежали к классу «джентльменов» своего времени и просто считали, проявляя при этом значительную долю разума, что правление Парламента, состоящего из джентльменов, лучше, чем правление Стюарта. И хотя они, в определенной степени, были сторонниками Свободы совести, но вряд ли могли пред­видеть «чаепитие» и распространение сект Диссидентов11*. Бу­дучи людьми культурными и образованными, даже повидав­шими мир, некоторые из них оказались восприимчивы к тому духу времени, который постепенно становился французским духом времени. Этот дух, что весьма любопытно, был совер­шенно противоположен подспудным тенденциям и действую­щим силам пуританства; дух религиозной непримиримости наносит большой ущерб поэзии Мильтона; Марвелл, актив­ный слуга народа, однако прохладный приверженец идеи и поэт меньшего масштаба, терпит от этого значительно мень­ший ущерб.

Этот голос необычайно звучен в «Стыдливой возлюблен­ной». Тема представляет собой одно из великих традиционных общих мест европейской литературы. Ha эту тему написаны «О моя возлюбленная», «Собирай бутоны роз», «Прощай, милая роза»; она звучит в обнаженной суровости Лукреция и чрезмер­ном легкомыслии Катулла. Ty же тему «остроумие» Марвелла обновляет разнообразием и расположением образов. B первой из трех строф Марвелл играет с с причудливым допущением, начинающимся с комплимента и кончающимся удивлением.

Сударыня, будь вечны наши жизни,

Kmo бы стыдливость предал укоризне?

A я бы в бесконечном далеке Мечтал о вас на Хамберском песке,

Начав задолго до Потопа вздохи.

И вы могли бы целые эпохи To поощрять, то отвергать меня Как вам угодно будет — вплоть до дня Всеобщего крещенья иудеев!

Любовь свою, как семечко, посеяв,

Я терпеливо был бы ждать готов Ростка, ствола, цветенья и плодов.

Перевод Г. Кружкова

Мы отмечаем высокий темп, последовательность концент­рированных образов, при этом каждый усиливает изначальное фантастическое допущение. Когда процесс доведен до конца и ему подведен итог, стихотворение неожиданно делает удиви­тельный поворот, заключающий в себе одно из важнейших средств достижения поэтического эффекта со времен Гомера:

Ho за моей спиной, я слышу, мчится Крьиіатая мгновений колесница;

A перед нами — мрак небытия,

Пустынные, печальные края...

Перевод Г. Кружкова

Вся цивилизация пребывает в этих строках.

Pallida mors aequo pulsat pede pauperum tabemas,

Regumque turris... (I, iv, 13—14)

Бледная ломится Смерть одною и тою же ногою B лачуги бедных и в царей чертоги15’.

Перевод А. Семенова-Тян-Шанского

И не только Гораций, но и сам Катулл:

Nobis, cum semel occidit brevis lux,

Nox est perpetua una dormienda. CV, 6)

Помни: только лииіь день погаснет краткий,

Бесконечную ночь нам спать придется16’.

Перевод С. Шервинского

Стих Марвелла не обладает величественной звучностью ка- тулловой латыни; однако образ Марвелла, конечно же, более емок и прозревает большие глубины, чем у Горация.

Современный поэт, достигни он таких высот, скорее всего и завершил бы стихотворение этим нравственным размышле­нием. Ho три строфы Марвелла находятся по отношению друг к другу в чем-то вроде силлогического соотношения. После непосредственного приближения к донновскому настроению:

Идевственность, столь дорогая вам,

Достанется бесчувственным червям...

B могиле не опасен суд молвы,

Ho там не обнимаются, увы!

Следует заключение:

Всю силу, юность, пыл неудержимый Сплетемводинклубокнерасторжимый И продеремся, в ярости борьбы,

Через железные врата судьбы11*.

Перевод Г. Кружкова

Вряд ли кто-либо будет отрицать, что в этом стихотворении присутствует «остроумие»; однако не столь, пожалуй, очевид­но, что это «остроумие» образует целую нарастающую и спада­ющую гамму образов огромной мощи. «Остроумие» не просто сочетается с воображением, но сплавляется с ним. Мы с лег­костью осознаем «остроумие» причудливого допущения в об­разной последовательности («любовь свою, как семечко, посе- яв», «до дня всеобщего крещенья иудеев»), но эта фантазия, как иногда бывает у Каули или Кливленда, не довлеет самой себе. Она является формальным украшением серьезной мыс­ли. B этом ее превосходство над мильтоновскими L’AUegro («Веселый»), Il Penseroso («Задумчивый»)18* или над более лег­кими и менее удачными стихотворениями Китса. Фактически этот союз легкомысленности и серьезности (серьезность углуб­ляющий) характерен именно для того типа «остроумия», что мы пытаемся определить. Ero можно найти у Готье:

Le squelette etaiT invisible Au temps heureux de Vart paien!

Был скрыт скелет, был чужд искусству,

Дуиіе языческой не мил19'.

Перевод Ю. Даниэля

и в дендизме Бодлера и Лафорга. «Остроумие» присутствует в процитированном выше стихотворении Катулла и в вариации на него Бена Джонсона:

Неужель с тобой вдвоем Мы глаза не отведем Соглядатаям тупым ?

Неужель не усыпим

Мужа бдительность с тобой

Хитрой,ловкоюигрой?

Плод любви украсть не грех Быть же пойманным при всех,

Уличенным, словно вор,

Bom воистину позор!20'

Перевод П. Мелковой

Оно присутствует у Проперция и Овидия. Это свойство ин­теллектуальной литературы; свойство, расцветающее в англий­ской литературе как раз накануне того момента, когда изме­нится английское сознание; но поощрения ему от пуританства ожидать не приходится. Когда мы подходим к Грею и Коллин­зу, интеллектуализм остается лишь в языке, но исчезает из ми- .роощущения. Грей и Коллинз21* были мастерами, но они утра­тили то соприкосновение с человеческими ценностями, TO непосредственное ощущение человеческих переживаний, KO- торое стало огромным достижением поэтов елизаветинского периода и эпохи короля Якова. Эта мудрость, возможно, ци­ничная, однако не выдохшаяся (у Шекспира — устрашающее ясновидение), ведет к религиозному знанию, и им только и за­вершается; она ведет к тому самому моменту, когда ainsi tout Ieur а craque dans Ia main [все, им принадлежащее, хрустнуло в руке] Бувара и Пекюше22*.

Различие между воображением и причудой, в свете этой поэзии «остроумия», весьма невелико. Очевидно, что образ, сразу же и ненамеренно вызывающий смех, — просто причуд­ливая фантазия. B стихотворении «Дому Эплтон» Марвелл опускается до одного из таких нежелательных образов, когда описывает отношение дома к его хозяину:

Однако так свинцовый дом покрывается потом И едва терпит своего великого хозяина,

Ho, когда он приезжает, напыщенная зала Приходит в движение, и квадрат становится шаром.

Независимо от того, что хотел выразить автор, образ полу­чился более абсурдным, чем бьшо замыслено. Марвеллу также свойствен еще более общий недостаток: создание образов, чрезмерно разработанных и отвлекающих, не несущ™ в себе ничего, кроме своей собственной бесформенности:

A теперь влажные ловцы лосося Начинают поднимать свои кожаные лодки;

И, подобно жителям Южного Полушария в туфлях,

Обули головы в свои каноэ.

Отборную коллекцию образов такого рода можно найти в «Жизни Каули» С. Джонсона. Образы в «Стыдливой возлюб­ленной», однако, не просто остроумны, но и удовлетворяют разъяснению по поводу Воображения, которое дал Кольридж: «Эта сила... проявляется в уравновешенности или примире­нии противоположных или несогласующихся свойств: одина­ковости с различием; общего с конкретным; идеи с образом; индивидуального с типичным; чувства новизны и свежести со старыми знакомыми объектами; преувеличенной эмоциональ­ности с преувеличенной упорядоченностью; вечно бодрствую­щей рассудительности и устойчивого самообладания — с энту­зиазмом и чувством, глубоким или страстным...»23’

Утверждение Кольриджа применимо также к следующим стихам, выбранным за их соответствие сказанному, а также поскольку они демонстрируют ярко выраженную цезуру, столь часто используемую Марвеллом в короткой строке:

Затем вступают смуглые косцы,

Что, как народ Израилев, идут Через расступившуюся зелень волн...24*

И свежеокрашенные луга

C травой, покрытой влажными мазками

Кажутся выстиранной зеленой шелковой тканью...25*

Иапельсины так ярки,

Что каждый плод в листве густой Подобен лампе золотой...26*

ПереводА.Г.Сендрыка

Ho радость пятится назад Кзеленым снам в зеленый сад...21*

Перевод Г. Кружкова

Живи он дольше, видит Бог,

Он сделаться б снаружи мог Лилеей, розой изнутри...28*

Перевод И. Бродского

Bce стихотворение, из которого заимствована последняя из этих цитат («Нимфа и олененок»), выстроено на очень несерь­езном фундаменте и можно вообразить, что бы в таком случае получилось у наших современных разработчиков легкомыс­ленной тематики. Ни к чему, однако, снисходить до отталки­вающих проявлений современности, чтобы отметить разницу. Вот шесть строк из «Нимфы и олененка»:

Свой сад есть у меня: зарос Лилеями, кустами роз,

Как дикая он чаща весь.

Весеннюю порою здесь -

Он пасся.

Перевод И.Бродского

A вот пять строк из «Песни нимфы к Гиласу» из «Жизни и смерти Ясона» Уильяма Морриса:29*

Я знаю маленький тайный сад,

Весь в лилиях и алых розах,

B нем я бродила бы, если б могла,

C росистой зари до росистой ночи,

Исо мной бы бродил кое-кто еще.

Пока что сходство более явно, чем различие; хотя и возмож­но просто отметить в последней строке уклончивое упоминание какого-то неопределенного лица, фантома или какой-то формы и сравнить его с более откровенным соотнесением эмоции и объекта, которого ожидаешь от Марвелла. Ho далее в стихотворении Моррис отходит очень далеко:

Пусть и слаба я и иіаг мой неверен,

Bce же во мне еще теплится жизнь Ия ищу, уже будучи в пасти смерти,

Вход в то счастливое место;

Ищу незабвенное лицо,

Когда-то виденное, когда-то целованное, когда-то отнятоеуменя Вблизи шелестящих волн.

Это если и напоминает что-либо, то, скорее, последнюю часть «Стыдливой возлюбленной». Что же касается разли­чий, — они совершенно явные. Эффект очаровательного стихотворения Морриса создается туманностью чувства и неопределенностью его объекта; эффект стихотворения Марвелла — яркой, жесткой определенностью. И эта опре­деленность не связана с тем, что Марвелла занимают более грубые, более простые или более плотские чувства. Чувство у Морриса ни более утонченное, ни более духовное; оно попросту более туманно: если кто-то усомнится в том, что бо­лее утонченное или более духовное чувство может быть оп­ределенным, пусть изучит выражение самых разных не­плотских чувств в дантовом «Рае». Любопытный результат сравнения стихотворения Морриса со стихотворением Мар­велла заключается в том, что первое из них, хотя и выглядит более серьезным, оказывается более легким; а «Нимфа и олененок» Марвелла, выглядящее более легким, оказывает­ся более серьезным.

Так плачет бальзамина ствол,

Ножа познавший произвол;

Так плакали, творя янтарь По брату Гелиады30' встарь.

Перевод И. Бродского

Эти стихи обладают суггестивностью истинной поэзии, а стихи Морриса, являющиеся не чем иным, как попыткой создать суггестивность, на самом деле никакой пищи вооб­ражению не дают; и мы склоняемся к заключению, что суг­гестивность представляет собой ауру вокруг яркого, ясного центра, причем аура сама по себе существовать не может. Мечтательное, как сон наяву, чувство Морриса по сути сво­ей незначительно; Марвелл же обращается к незначительной теме, чувству девушки к своему любимому ручному суще­ству, и связывает ее с той неизбывной и страшной туманнос­тью эмоций, что обволакивает все наши конкретные и явные страсти и с ними смешивается. Вот, например, как Марвелл делает это в стихотворении, вполне способном благодаря своим формальным пасторальным приемам показаться лег­кой вещицей:

Клоринда:

Здесь рядом текучий колокол фонтана Звенит внутри вогнутой раковины.

Дамон:

Могла бы душа искупаться в нем, очиститься,

Или утолить свою жажду31[40]?

Мы обнаруживаем, что метафора внезапно захватывает нас, заставляя вообразить духовное очищение. Здесь есть элемент неожиданности, как у Вийона:

Necessite faict gens mesprendre Et faim saillir Ie Ioup des boys,

— той самой неожиданности, которой такое значение придавал По; здесь есть также сдержанность и спокойствие тона, дела­ющие неожиданность возможной, A в стихах Марвелла, про­цитированных здесь, присутствует претворение знакомого в необычное, а необычного — в знакомое, что Кольридж считал свойством хорошей поэзии.

Стремление создать мир мечтаний, столь значительно из­меняющее английскую поэзию в XIX в., мир мечтаний, совер­шенно отличный от визионерских реальностей «Новой жизни» Данте или поэзии его современников, представляет собой проблему, имеющую, вне сомнения, различные объяснения. Как бы то ни было, в результате поэт XIX в. одного масш­таба с Марвеллом оказывается фигурой более тривиальной и менее серьезной. Как личность Марвелл ничем не превос­ходит Уильяма Морриса, но за ним стояло нечто более прочное: он находился под значительным и всепроникаю­щим влиянием Бена Джонсона. Джонсон не написал ничего, что бьшо бы прозрачнее «Горацианской оды» Марвелла; но эта ода обладает тем же качеством — «остроумием», растворен- нным во всем творчестве елизаветинцев и сконцентрирован­ным в творчестве Джонсона. И, как бьшо сказано ранее, это «остроумие», которым насыщена поэзия Марвелла, более ла­тинского свойства, более утонченное, нежели что-либо при­шедшее на смену. Большую опасность, но и большой интерес и увлекательность английской прозе и стихам, по сравнению с французскими, придает то, что здесь допускается и оправды­вается утрирование отдельных качеств за счет исключения других. Драйден был велик в «остроумии», как Мильтон в ве­леречивости; однако первый, изолируй он это качество и пре­врати его, само по себе, в великую поэзию, а второй, начни он вообще обходиться без него, возможно, повредили бы языку. У Драйдена «остроумие» становится почти что забавой и тем самым утрачивает некоторую связь с реальностью; оно стано­вится чистой забавой, чем почти никогда не является «остро­умие» французское.

И ощутив рукой сей твердый лоб,

Сказала повитуха:«Остолоп»...33*

Святоши полусонные сменили

Tex забияк, что нынче спят в могиле34*.

Перевод А. Дорошевича

Это дерзко и блестяще; это принадлежит к области сатиры, рядом с которой «Сатиры» Марвелла — произвольный лепет, но это, возможно, столь же утрированно, как и следующее:

Считал Самсон, что лик свой гневный Скрыл от него навеки Бог,

Ho минул миг, и гибели плачевной Герою Газу он обречь помог,

Истал могилой град надменный Для тех, кто иіел на торжество,

Так отомстил творец вселенной Гонителям избранника его Иснова возвратил покой блаженный Сынам народа своего15'.

Перевод Ю. Корнеева

Как странно из великолепных изгибов предложения Миль­тона выскакивает резкая дантовская фраза: «гибели плачев­ной... Газу... обречь...»!

...Того, кто из тиши садов,

Где жил он, замкнут и суров (Где высшая свобода —

Утехи садовода),

Восстал и доблестной рукой Поверг порядок вековой B горниле плавки страшной Расплавив мир вчерашний

Предатель Пикт в ночи и днем Напрасно молится о том,

Дрожа под пледом в страхе,

Чтоб с ним избегнуть драки36'.

Перевод М. Фрейдкина

Здесь есть уравновешенность, мерность и пропорция инто­наций, что, хотя и не может поднять Марвелла до уровня *Драйдена или Мильтона, вызывает одобрение, которого выше­упомянутые поэты от нас не получают, и сообщает чувство удовольствия, по меньшей мере иного вида, чем могут дать они. Это то, что делает Марвелла классиком; во всяком случае классиком в том смысле, в каком ни Грей, ни Коллинз клас­сиками не являются; поскольку последние, при всей юс обще­известной прозрачности, сравнительно бедны в оттенках чувств и не могут создавать контрасты и обобщать.

Мы бываем озадачены, пытаясь перевести то качество, на которое указывает туманный и устаревший термин wit («остро­умие»), в равным образом неудовлетворительную терминоло­гию нашего времени. Даже Каули в состоянии определить его лишь от обратного:

Он чуден и тысячелик,

Меняет образ каждый миг:

To он приобретает ясный вид,

A то незрим и, словно дух, сокрыт37*.

Перевод Д. Щедровицкого

Этот термин совершенно выпал из нашего литературно-кри­тического обихода, и ему в замену не бьш выкован никакой дру­гой; это качество редко встречается и никогда не распознается.

Ума творенье все в себе взрастит Имирно совместит,

Так со зверьми в своем ковчеге Ной,

Вражды не зная, жизнью жил одной,

И так прообразы всего (Умалого — с большим родство)

Несмешанно соседствуют, чтоб в них,

Как в зеркале, был виден Божий лик33’.

Перевод Д. Щедровицкого

До сих пор Каули говорит хорошо. Ho если бы мы сделали попытку определения, хотя бы такую же, как Каули, то, постав­ленные в отношение к своему предмету более отдаленное, дол­жны были бы пойти на риск значительно больший, чем стремление к обобщению. Продолжая смотреть на Марвелла, мы можем сказать, что «остроумие» не есть эрудиция; эрудиция его иногда душит, как, по большей части, она душит Мильтона. «Остроумие» не есть цинизм, хотя и обладает своего рода жест­костью, которую люди нежные могут с цинизмом путать. C эру­дицией его путают, поскольку оно является принадлежностью образованных умов, богатых опытом многих поколений; с ци­низмом — поскольку оно подразумевает постоянную проверку и критику опыта. Оно, возможно, включает в себя подразу­меваемое при выражении какого-то одного опыта признание HHbDc возможных видов опыта, что мы с ясностью обнаружива­ем как у самых великих, так и у поэтов типа Марвелла. Столь об­щее утверждение, вероятно, покажется уводящим нас слишком далеко от «Нимфы и олененка» или даже от «Горацианской оды»; но оно может быть оправдано желанием объяснить тот безоши­бочный вкус, который помогает Марвеллу найти верную степень серьезности в трактовке каждой темы. Погрешности вкуса, ког­да они встречаются, все же никогда не грешат против этой доб­родетели; они проявляются в его концептах, развернутых ме­тафорах и сравнениях, но никогда не в чересчур серьезном или чересчур легком обращении с темой. «Остроумие» не есть осо­бое свойство малых поэтов или малых поэтов одной эпохи или одной школы; это качество интеллекта, оказывающееся замет­ным как таковое в творчестве не самых великих поэтов. Более того, оно отсутствует в творчестве Вордсворта, Шелли и Кит­са, чья поэзия служит основным материалом для литературной критики XIX в., неосознанно для последней. Для лучшего, что есть в их поэзии, «остроумие» несущественно:

Скиталица небес, печальная луна,

Как скорбно с высоты на землю ты глядишь!

He потому ли ты бледна He потому ли ты грустишь,

Что между ярких звезд свершать свой путь должна Всегда, везде — одна,

He зная, на кого лучистый взор склонить,

He зная ничего, что можно полюбить39*\

Перевод К. Бальмонта

Было бы трудно провести какое-либо дельное сопоставле­ние между этими строками Шелли и чем угодно у Марвелла. A у более поздних поэтов, для кого качественность марвелловского стиха была бы не лишней, оно-то как раз и отсутствовало; даже Браунинг рядом с Марвеллом выглядит каким-то образом стран­но незрелым. И в наши дни мы можем иногда набрести в стихах на добротную иронию или сатиру* однако в них отсутствует внутреннее равновесие «остроумия», так как их звучание на­правлено, в основном, на какую-нибудь внешнюю сентимен­тальность или глупость. Или же нам попадаются серьезные по­эты, как будто опасающиеся обрести «остроумие», чтобы не по­страдала серьезность. Качество, присущее Марвеллу, — это скромное и, конечно же, не ему одному присущее достоинство; назови мы его «остроумием» или здравым смыслом или даже светскостью, нам явно не удастся его определить. Ho как бы мы его ни называли и какое бы ни дали определение своему назва­нию, оно остается чем-то ценным, нужным и, судя по всему, вымершим; именно оно должно сохранить доброе имя Мар­велла. C’etait une belle ame, comme on ne fait plus а Londres[41] 40*.

Комментарии

«Эндрю Марвелл» («Andrew МагѵеИ»). Впервые — в «Times Literary Supplement» 31 марта 1921, затем в книге статей к трехсотлетию поэта: «Andrew Marvell. Tercentenarytributes». Ed. byW.H. Bagguley, H. MiHbrd. London, Edinburgh a. o., 1922. Перевод выполнен по изданию: T.S. Eliot. Selected Essays. L.: Faber and Faber, 1963. Публикуется впервые.

1* Трехсотлетний юбилей бывшего члена Парламента от Гулля... — Э. Марвелл (1621—1678) родился в семье священника, симпатизировавшего пуританам. Учился в Кембридже, где попал под влияние католиков. Четыре года жил в Европе, в частности в Риме. Затем вернулся в Англию и в лоно англиканс­кой церкви. Ero лучшая лирика в основном написана в 1650-1652, когда он жил в Эплтоне (Йоркшир), поместье лорда Т. Фэрфакса, учил языкам его дочь. Сторонник роялистов. Позднее стал восхищаться О. Кромвелем, в 1653 — учитель его воспитанника. B 1657—1659 — помощник Мильтона, Латинско­го секретаря Государственного Совета (вроде современного заведующего канцелярией министерства иностранных дел и консультант по вопросам международной политики). После Реставрации монархии, в период правле­ния Карла II (1660-1685) избран членом парламента от Гулля и оставался им до конца дней своих. Бьиі автором сатир и памфлетов, разоблачавших мини­стров и короля. Вступился за опального Мильтона. Ero лирика при жизни почти не печаталась. Первый сборник стихов собран друзьями и вышел в свет в 1681 г. Упоминаемая в эссе «Горацианская ода на возвращение Кром­веля из Ирландии» (1650) считается одним из величайших образцов англо­язычной «политической поэзии».

2* «Золотая сокровищница песен и лирики», «Оксфордская антология английской поэзии» — см. коммент. 2* к эссе «Что такое “малые поэты”?» и 9* — к эссе «Критикуя критика».

3* ...Донн и его саван... — Став в 1615 г. англиканским священником, Донн имел обыкновение спать в гробу, завернувшись в саван, «репетируя» свою смерть. 4* ...остроумие — крайне важное для Элиота понятие «wit» — метафизический Разум, или ирония, чего, по его мнению, лишена современная ему поэзия. Он дал тройное определение «wit»: «священная легкость», возникающая на основе сочетания трагического и комического; равновесие эмоционального и интеллектуального начал; исключительная способность создания целостно­го чувства из самых разнородных элементов (А note on two odes of Cowley // Seventeenth century studies presented to sir Herbert Grierson. Oxford, 1938. P. 242). Единство противоположностей, внесение комического, пародийного в сюже­ты, в иные времена воспринимаемые серьезно - один из источников метафи­зической «иронии», она позволяет видеть явление с разных сторон, испытывать сразу несколько разнородных чувств; разрушительна для догматического мышления, порождает ощущение своего «я» многогранным в пределах веч­ного божественного порядка.

5* Каролинские поэты — см. коммент. 2* к «Метафизическим поэтам».

6* «Комус» — см. коммент. 3 к «Мильтону II».

7* Лэндор - см. коммент. 3* к эссе «Классическая филология и литератор» и 9* к эссе «Что такое “малые поэты”?».

8* Пуритане — религиозное движение (со второй половины XVI в.) за очищение Англиканской церкви от элементов католицизма в богослужении, обрядах, док­трине. Отличались строгостью нравов, стоицизмом, упорством в достижении целей, верой в призвание, религиозной нетерпимостью. Их идеология — основа революционной оппозиции роялизму во время Английской революции.

9* Люди...в оппозиции к Карлу I, и люди, поддерживавшие республику при Кром­веле... — B ходе 1-й (1642—1646) и 2-й (1648) гражданских войн между сто­ронниками парламента и роялистами парламентская армия О. Кромвеля на­несла решающее поражение армии Карла I Стюарта при Нейзби (1645) и Престоне (1648); король был казнен (1649), провозглашена республика. B 1653 установилась военная диктатура — протекторат Кромвеля.

10* ...страстные земельные реформаторы - диггеры (англ. diggers), или «истин­ные левеллеры» (уравнители) — крайнее левое крыло участников Англий­ской революции XVII в.

п* ...вряд ли могли предвидеть чаепитие и распространение сект Диссидентов — диссиденты, или нонконформисты - совокупное обозначение приверженцев протестантских течений, оппозиционных государственной церкви - англи­канству в Англии в период Реформации: пресвитериан, конгрегационалис- тов, квакеров и др. Сначала они пытались реформировать англиканскую церковь в духе кальвинистского пуританства, позднее отделились от неё. После реставрации монархии в 1766 г. они по сути оказались вне закона, многие эмигрировали в Америку. Их деятельность там привела к «Бостонс­кому чаепитию» - важному эпизоду борьбы английских колоний за незави­симость: в 1773 г. в знак протеста против беспошлинного ввоза англичана­ми чая в Северную Америку, что подрывало ее экономику, члены массовой тайной организации «Сыны свободы» в декабре 1773 г. проникли на англий­ские корабли в Бостонском порту и выбросили в море партию чая, а в 1775 г. началась война США за независимость.

12* ...Его [Марвелла] строку на постаменте статуи Карла /... — Элиот ошиб­ся: надпись на памятнике в лондонской фондовой бирже принадлежит не Марвеллу.

13* ...Великое Восстание — Английская революция XVII в.

ІА* ...Люди... обязаны и могли бы верить королю... — Э. Марвелл. «Репетиция перестановки».

15* ...Бледнаяломится Смерть... — Гораций. «Оды», Кн. I, iv, 13—14. ш ...Помни: тольколишь день погаснет краткий... — Катулл. «Сагтіпа», V, 6. 17+ ...Идевственность, столь дорогая вам... — Э. Марвелл. «К стыдливой воз­любленной», 31 и след.

18* «L’allegro» («Веселый»), «Ilpenseroso» («Задумчивый») - лирический дип­тих (1632) Мильтона.

19* ...Был скрыт скелет... - «Костры и могилы», сб. «Эмали и камеи» Т. Го­тье. См. коммент. 6* к «Шарлю Бодлеру».

20* ...Неужелъ с тобой вдвоем... — Песня из комедии Б. Джонсона «Вольпоне» (1605), III акт, сц. 7.

21* Грей,Коллинз - см. коммент. 12*, 21* к «Метафизическим поэтам», 2* к «Уильяму Блейку».

22* Бувар и Пекюше — персонажи незавершенного романа Г. Флобера «Бувар и Пекюше» (1881), современные европейские «средние люди», обыватели, воплощение французского мещанства, которое Флобер презирал.

23* «Эта сила... проявляется вуравновешенности или примирении...» — С. Коль­ридж. «Литературная биография», гл. 13. См. коммент. 19* к эссе «От По к Валери».

24* ...Затем вступают смуглые косцы... — Э. Марвелл. «Дому Эплтон», 388—390. 25* ...Исвежеокрашенныелуга... — Там же, 626—628.

26* ...Иапельсины такярки... — Э. Марвелл. «Бермуды» (предп. 1653), 17-18. 27* ...Ho радость пятится назад... — Э. Марвелл. «Сад», 47—48.

28* ...Живи он дольше, видит Бог... — Э. Марвелл. «Нимфа, оплакивающая смерть своего олененка» (The Nymph complaining for the Death ofher Fawn»), 89 и след. Сходство английских слов «fawn» — олененок и «faun» - фавн вве­ло И. Бродского в заблуждение, он перевел название как «Нимфа, оплаки­вающая смерть своего фавна».

29* «Жизнь и смерть Ясона» (1867) - поэма У. Морриса на мифологический сюжет о Ясоне, Медее и аргонавтах. См. коммент. 20* к эссе «С. Джонсон...». 30* Гелиады (греч.) - дочери бога Солнца Гелиоса, опечаленные смертью бра­та Фаэтона, превратились в тополя, а их слезы - в янтарь.

31* Клоринда: Здесь рядом текучий колокол фонтана... — Э. Марвелл. «Клорин- да и Дамон».

32* ...Cnymu сбивает нас нужда... — Ф. Вийон. «Завещание», XXI.

33* ...И ощутив рукой сей твердый лоб — Драйден, «Авессалом и Ахитофель», 2 часть, 476-477.

34* ...Святоши полусонные сменили... — Там же, 529—530.

35* ...Считал Самсон, чтолик свой гневный... — Дж. Мильтон. «Самсон-борец», 1749 и след. Газа — древний город в южной Палестине, в 322 г. до н.э. осаж­ден и захвачен Александром Македонским.

36* ...Того, кто из тиши садов... — Э. Марвелл. «Горацианская ода на возвра­щение Кромвеля из Ирландии». Пикт — (здесь) шотландец: 22 июля Кром­вель, с июня 1650 г. командующий английской армией, вводит войска в Шотландию. См. коммент. 16* к «Заметкам...».

37* ...Он чуден и тысячелик... — А. Каули. «Ода уму», 5—8.

38* ...Ума творенье все в себе взрастит... — Там же, 57ff.

39* ...Скиталица небес, печальнаялуна... — П.Б. Шелли. «Клуне», 1—6.

40* ...C’etait une belle ате, comme on ne fait plus а Londres. — Это была прекрас­ная душа, каких более не найдешь в Лондоне (фр.). — По одной из версий, это сказано о французском композиторе Шарле Гуно (1818-1893), в 1870— 1875 гг. он жил в Лондоне, бьиі дирижером (с 1871 г.) Королевского хорового общества.