Гвнс Корнелиус (Стокгольм) K КРИТИКЕ ОСНОВНЫХ ПОНЯТИЙ НАУКИ[15]

Я охотно принимаю приглашение редакторов этого журнала предоставить для него статью. При этом я оста­новлюсь на вопросах, которые во время Пражской конфе­ренции частью выделялись явно, частью в скрытом виде, содержались в прочитанных там докладах и должны быть выведены на свет, если мы не хотим на каждом шагу чи­нить препятствия прогрессу познания.

Я вовсе не только теперь сделал предметом моих иссле­дований вопросы, о которых тут пойдет речь. Вся моя жизнь была посвящена обоснованию новой, удовлетво­ряющей требованиям точных наук теории познания, кото­рую я, пожалуй, чтобы не быть нескромным, могу обозна­чить как систематическое развитие тех стимулирующих идей, которые высказал Мах. Между тем, кажется, что из моих работ и содержащихся в них результатов[16] лишь не­многое или вовсе ничего не стало достоянием тех кругов, которые сегодня начинают интересоваться обоснованием точной теории познания. Возможно, эти строки смогут по­служить тому, чтобы привлечь внимание к достигнутому до сих пор - правда несколько запоздало, ибо моя жизнь, ко­торая была посвящена этому делу, близится к завершению.

Теоретико-познавательное исследование только тогда имеетсмысл,когдаоноосуществляется, по крайней мере, с той же самой строгостью, что и точные науки. Если же мы хотим, чтобы она стала для этих наук значимой, чтобы она им дала нечто, в чем они нуждаются и чего они прежде не имели, то мы должны требовать от нее еще большего: необходимо требовать, чтобы она работала с егце большей строгостью, чем это до сих пор происходило в точных науках, а именно с еще более «беспощадным» требованием ясности. Ведь она должна уяснить себе вопросы, на кото­рые до сих пор не было дано ответа в точных науках и ко­торые, все же, должны быть обработаны, дабы в механизме этих наук не осталось больше никакой неясности. Лишь для того, чтобы избежать такой неясности, чтобы добиться последней ясности, и выдвигается требование осуществить как раз те исследования, которые сегодня обнаруживаются в кругах, собравшихся на Пражской конференции.

Ho тем самым как раз уже и сказано, в чем именно должна заключаться эта большая строгость, которую мы здесь требуем, к чему она должна относиться. Она может и должна состоять в том, чтобы не допускалось ни малейшей неясности: а это, опять-таки, возможно только, если мы не будем без проверки вводить и применять никаких понятий, пока не достигнем абсолютной, окончательной ясности относительно их смысла и значения.

To, что в этом отношении в новейших теоретико­познавательных стремлениях математиков и физиков не все справедливые пожелания принимаются во внимание, проявляется, в общем, именно в том, что все еще сохраня­ются неясности, которые дают повод для дальнейшего теоретико-познавательного анализа. Ha чем, главным обра­зом, основаны эти неясности и как они могут быть устра­нены, как, стало быть, должно быть выполнено «беспо­щадное требование ясности» также и относительно основ­ных проблем всей науки, об этом и пойдет речь в даль­нейшем.

1. Понятие переживания

C полным правом - и в соответствии с моей в другом месте[17] изложенной теорией определения понятий - побор­ники точных научных методов требуют, чтобы значение каждого высказывания было сводимо к «данности». Они последовательно объявляют бессмысленным любое выска­зывание, для которого это требование не выполняется. Од­нако единственной данностью является «индивидуально воспринимаемое, непосредственно переживаемое»; или же, как по причинам, которые мы сейчас обсудим, предпочи­таю говорить я: последней данностью, к которой должно сводиться значение каждого высказывания, являются наши непосредственно данные переживания.

Эта констатация, несомненно, опирается на идеи Maxa; и если кто-либо спросит упомянутых представителей точ­ной науки, что же следует иметь в виду под «восприятием» или «непосредственно переживаемым», то, скорее всего, здесь последует ссылка на Маха. B самом деле, мы нахо­дим у Maxa достаточно много примеров того, что подразу­мевается гіод непосредственным переживанием; так что, по-видимому, имеется достаточная ясность относительно той «данности», которая составляет смысл слова пере­живание.

Тем не менее, это слово все еще не защищено от зло­употреблений. Упомянутое уже добавление «непосредст­венно» переживаемого могло бы быть результатом того чувства, что без этого добавления мы можем понять под переживаемым нечто отличное от того, что под ним, собст­венно говоря, понимают приверженцы рассматриваемого предложения. Однако это добавление также таит в себе не­ясность: оно еще не говорит, к чему же должна относиться противоположность этого «непосредственного», логично предполагаемое «опосредованно» переживаемое.

Существует простой способ устранения такой неясно­сти. Здесь как раз только нужно, как и при любом опреде­лении значения некоторого слова, посредством указания примеров выделить то общее, что связывает друг с другом приведенные примеры, и тем самым одновременно указать на противоположность ко всему тому, в чем это самое об­щее не обнаруживается.

B качестве примеров непосредственно переживаемого в первую очередь обычно приводят чувственные восприятия. Эти примеры вначале являются многозначными. Цвет как непосредственно переживаемое и цвет вещи, с которой связано переживание; звук как слуховое восприятие и «объективный» звук, который звучит в пространстве, даже если его никто не слышит, являются примерами такой мно­гозначности. Несложно, однако, увидеть то общее, что присуще первым двум случаям в противоположность ос­тальным и одновременно общее для всех «непосредственно переживаемых» фактов. Это общее заключается в том, что мы всегда знаем о наличии непосредственно переживаемо­го в самый момент его появления, или что мы располагаем знанием о его наличии, не нуждаясь дополнительно в каком- либо ином знании, благодаря которому мы бы только и при­обретали то первое знание. Именно в этом отрицании опо­средования указанного знания некоторым другим знанием и состоит смысл, присущий наречию «непосредственно» пе­реживать - или, что то же самое, непосредственно иметься.

B самом деле: как только я вижу некоторый цвет, я имею знание о наличии в моем поле зрения соответст­вующего цветового качества, не нуждаясь дополнительно в каком-либо другом знании (даже, например, знании о том, что означают слова «мое поле зрения»).

Обычно то общее, что присуще непосредственно дан­ным фактам, в противоположность всем остальным обстоя­тельствам [Sachen], выражают и таким образом, что о не­посредственно переживаемых обстоятельствах говорят как о фактах нашего сознания. Дело не в обозначении, а лишь в том, чтобы иметь ясность, что мы хотим посредством не­го обозначить. Общее «фактов сознания» состоит как раз в том, что мы всегда знаем о них в момент их наличного бы­тия, без того чтобы как-то нуждаться дпя этого в получе­нии другого знания о других обстоятельствах. 0 некоторой вещи [Ding], например о книге, я не получаю знания благо­даря только лишь ее наличию. Напротив, я постоянно дол­жен получать такое знание через посредство в общем и це­лом довольно-таки значительного ряда переживаний, ни в каком из которых сама эта вещь мне не дана: лишь в со­вокупности того, что я узнаю в форме этих переживаний, я обладаю знанием о вещи - в общем и целом неполным и нуждающемся в постоянном дальнейшем расширении.

Ниже мы обсудим, как это знание устроено и чем оно отличается, в частности, от простых воспоминаний о раз­личных переживаниях, посредством которых оно возника­ет. B любом случае, даже и без более детального исследо­вания только что упомянутых вопросов, ясно одно - такое знание о какой либо вещи и знание о непосредственно пе­реживаемом, например, образ книги в моем поле зрения при взгляде на какую-то конкретную страницу, представ­ляют собой два совершенно разных обстоятельства. Ибо, что я непосредственно знаю в последнем случае, есть не­что, что наличествует только в этот момент и для этого момента (отвлекаясь от того, что я впоследствии могу об этом вспоминать).

Или, чтобы обозначить это выражением, которое хоро­шо знакомо физикам: знание вещи, в отличие от знания не­посредственно переживаемого, всегда оказывается знанием некоторой теории - теории, которая, конечно, как и все теории, лишь в последнюю очередь является теорией о не­посредственно данных состояниях дел, но которая в каче­стве выражения закономерности для появления этих непо­средственно данных фактов, выходит далеко за рамки лю­бого отдельного переживания.

Ниже мы детальнее рассмотрим сущность вещи как теории ее явлений. B настоящий момент мне важно было лишь подчеркнуть разницу между знанием вещей и знани­ем непосредственно переживаемого. Непосредственно пе­реживание, как таковое, дано нам без какой-либо теории и без какого-либо знания такого рода теории. Ho как толь­ко я на основании непосредственных переживаний распо­знаю вещь или думаю, что я ее распознал, когда мы стал­киваемся в нашем переживании с ее явлением, то я выхожу за рамки непосредственно переживаемого и включаю его в некоторую теорию, которая теперь, в свою очередь, может быть верной или ложной, т.е.

Это различие между непосредственно переживаемым и вещными теориями, которые в какой-либо форме могут быть о нем высказана, нередко, однако, не признается и пренебрегается не только со стороны «школьной филосо­фии», но и со стороны философствующих физиков. Ho из такого пренебрежения проистекают серьезнейшие неясно­сти мышления, и пока они господствуют, не может быть и речи об окончательном прояснении основных понятий науки. Мы так привыкли употреблять понятие вещи и оно всюду столь незаметно навязывается нашему мышлению, что мы в самом деле должны соблюдать величайшую осто­рожность по отношению к собственному мышлению, что­бы не предположить вещь там, где сперва необходимо про­верить источник и обоснованность самого понятия вещи. Тот, кто пытается без требуемой осторожности сообщить сведения об этом источнике и обоснованности понятия ве­щи, вынужден постоянно вращаться в замкнутом круге, по­скольку он в своем исследовании уже принял в качестве предпосылки именно то, что он как раз искал.

Как только мы примем во внимание, что непосредст­венно данное всегда имеется в наличии только в качестве переживания, и что любое утверждение о чем-то, что про­должает существовать за пределами переживаемого в настоящий момент, всегда является выражением некоторой вещной теории, то мы будем защищены от опасности пута­ницы. Так, например, «распределение электрических заря­дов, измеренное на поверхности шара» совершенно точно не является «переживанием». Кто примет такие «пережи­вания» в качестве окончательных данностей, в конечном счете, не справится с задачей прояснения основных поня­тий. Если же, наоборот - конечно, с гораздо большей по­следовательностью, - иногда говорят, что непосредственно наблюдаемое (а значит, переживаемое) представляет собой лишь пляшущие цветовые пятна, то эта характеристика все же несколько не достигает своей цели. Цветовые пятна, ко­торые мы знаем как непосредственно данные зрительные переживания, никоим образом не находятся в постоянной пляске, т.е. в процессе непрерывного изменения их формы и положения, но зачастую обнаруживают очень значитель­ное постоянство своих свойств. Именно такие приблизи­тельно постоянные и при выполнении определенных усло­вий наблюдаемые образы, каждый раз имеющие примерно одни и те же свойства, являются первыми образованиями, с закономерньши взаимосвязями которых мы знакомимся и которые мы фиксируем в понятиях. Эти взаимосвязи пред­ставляют собой первые предметы физического мышления: они, однако, больше не идентичны переживаниями, из ко­торых они, правда, - некоторым, здесь пока что более под­робно не разъясняемым образом - построены. To, что мы, однако, о таких предметах - и, в частности, о вещах - име­ем знание, есть, прежде всего, факт, который невозможно отрицать.

A потому утверждение, что «нельзя искать истину за пределами наших переживаний», по меньшей мере, сфор­мулировано допускающим неправильное толкование обра­зом. Истинно, что серебро растворяется в азотной кислоте;

не истинно, что Мюнхен стоит на Дунае - это вполне по­нятные и абсолютно надежные утверждения, которые в ка­честве своего предмета имеют не переживания, а вещи. Что остается верным, так это только предложение, что знание и об этих вещах мы, в конечном счете, могли получить толь­ко из переживаний и можем проконтролировать истин­ность этих предложений только на основании каких-то конкретных переживаний.

Разумеется, когда здесь или где-либо в другом месте говорят о «конкретных переживаниях», то также и это вы­ражение должно делаться с оговоркой, чтобы не превра­титься в источник новых неясностей.

Выше мы уже заметили, что непосредственно пережи­ваемое есть не что иное, как то, что также называется фак­тами нашего сознания. Примерами таких фактов являются не только важные, прежде всего дпя физики, содержания наших чувственных восприятий[18], но точно также и пережи­вания воспоминаний и представлений, суждения, ощуще­ния, желания и т.д. Ho все эти примеры являются всего лишь примерами различных составных частей того, что мы обозначаем и знаем в качестве целого нашего потока созна­ния [Bewusstseinsverlaufes] - и что в своем наличном бытии никогда не может быть понято только из механического со­единения этих составных частей. Ибо за пределами этих со­ставных частей и суммы их свойств как раз и обнаруживает­ся то, что логично должно быть обозначено как их взаимо­связь в целое сознания.

Ha первый взгляд кажется, что эта взаимосвязь не пред­ставляет для физики никакого интереса. Однако, для того, кого интересуют не просто физические вопросы в обыч­ном смысле, но прояснение основных понятий науки, эта взаимосвязь приобретает огромную важность. Ибо ока­зывается, что тот способ, которым вещные, а значит и все физические, предметы образуются из отдельных непосред­ственных переживаний, всегда коренится в этой взаимо­связи переживаний и только из нее может быть понят. He существует никакого конкретного переживания вне этой взаимосвязи индивидуального потока сознания\ и все, что мы имеем в понятиях и теориях, основывается на факторах, которые характеризуют эту взаимосвязь в противополож­ность его составным частям. Из простого суммирования восприятий никогда не возникнут образования, которые служат для включения «конкретных переживаний» в зако­номерные взаимосвязи - такие, которые наука повсюду ищет и находит. A потому никогда нельзя прийти к ясности в вопросе об основных понятиях науки, если ограничивать­ся рассмотрением отдельных переживаний как окончатель­ных данностей. Напротив, для решения этой задачи настоя­тельно необходимо отдавать себе отчет в том, как эти от­дельные составные части потока сознания всегда и повсю­ду необходимо и неразрывно связаны друг с другом и как из факторов этой связи вытекают формы, в которых мы, подчиняясь непреодолимой необходимости, будем нуж­даться, чтобы, выйдя за пределы отдельных переживании схватить общие и закономерные взаимосвязи этих пере­живаний[19].

A потому все разговоры о «конкретных переживаниях» всегда должны пониматься «cum grano salis».

2. Понятие вещи

Если мне в предыдущем изложении удалось разъяснить отличие непосредственно переживаемого от всех вещных, продолжающих существовать за пределами момента воспри­ятия данностей, то происхождение нашего знания от этих вещных данностей будет, прежде всего, нуждаться в самом настоятельном прояснении. To, что также и это знание каким- то образом формируется из непосредственно переживаемого, с самого начала не может быть подвергнуто сомнению. Как, однако, происходит, что мы из непосредственных пережива­ний, которые, со своей стороны, все же всегда существуют только в момент их появления и как таковые никогда не дают повода для каких-либо ожиданий на будущее, приходим к по­знанию вещей и в нашем дальнейшем опыте постоянно про­должаем к нему приходить - вещей, которые нам дают, или, по крайней мере, кажется, что дают, знания о чем-то, что вы­ходит далеко за пределы наличного бытия непосредственно переживаемого, - таков вопрос, который здесь необходимым образом поставлен и на который мы должны дать ответ, если когда-либо хотим получить ясность относительно первого и наиважнейшего из всех основных понятий физических наук.

Слепота донаучного мышления относительно этого во­проса вполне понятна. Чт.е. «вещь», представляется любо­му настолько известным и «ясным», что кажется нет ника­кой необходимости ломать себе голову над значением и происхождением этого понятия.

Осуществленное выше рассмотрение, однако, вполне достаточно показывает, что вещь вовсе не является чем-то «само собой разумеющимся»; но точно также она не явля­ется всего лишь хитросплетением разума, вместо которого следовало бы лучше вести речь о непосредственных вос­приятиях. Ибо уже из приведенных тривиальных примеров истинных и ложных высказываний не только ясно видно, - как это должно было быть установлено лишь относительно допускающих неправильное истолкование утверждений о понятии истины - что о вещах можно делать общие научно истинные высказывания, но что, собственно говоря, как раз именно высказывания о вещах образуют предмет физиче­ских наук в наиболее широком смысле этого слова. He су­ществует физики или же химии непосредственных пережи­ваний: было бы не только в высшей степени хлопотно, HO фактически невозможно высказать естественнонаучные за­коны без помощи понятия вещи. Таким образом, понятие вещи действительно принадлежит не ТОЛЬКО K основным понятиям науки, но для физических наук оно как раз явля­ется самым важным из всех этих понятий.

He задерживаясь здесь на вопросе о происхождении этого понятия, сначала еще раз кратко отметим противопо­ложность между «вещью» и непосредственными воспри­ятиями, посредством которых мы получаем сведения о вещах. При этом я обозначаю непосредственно переживае­мое, которое дано мне при каком-либо восприятии «неко­торой вещи», в противоположность отсутствию такого ро­да восприятия, как явление [Erscheinung] этой вещи - будь то при взгляде на вещь, когда речь идет о соответствую­щим образом измененной части моего поля зрения, или при касании вещи, когда речь идет о соответствующим образом оформленном осязательном чувстве или чувстве прикосно­вения и т.д. Таким образом, под явлением здесь всегда сле­дует понимать непосредственно переживаемое. Тогда мы можем сказать:

a) Существует неограниченно много явлений одной ве­щи - вещь же, по сравнению с ними, всегда остается одной.

b) Явления меняются в зависимости от условий вос­приятия; вещь же по сравнению с этим изменением остает­ся постоянной, смена восприятий не оказывает влияния на вещь в ее наличном бытии.

c) Явления преходящи - непосредственно восприни­маемое имеет место лишь столько, сколько длится воспри­ятие; вещь же, по нашему твердому убеждению, не затра­гивается этой быстротечностью своих явлений, она «со­храняет устойчивость», т.е. она пребывает как до, так и после восприятий и независимо от того, воспринимает ли ее кто-нибудь, или нет - хотя, возможно, она подвергается в это время другим воздействиям и может быть изменена B результате таких воздействий.

Bce это, по-видимому, является лишь выражением всем известных и неоспоримых фактов. Тем не менее, утвер­ждение, что мы гарантированно знаем, что существует не­что вроде «вещи» и, прежде всего, что она во время пере­рывов в восприятии продолжает существовать, ни в коем случае не является бесспорным. Ведь также и в лагере фи­зиков известно, что имеется учение, которое оспаривает существование вещей, поскольку мы ведь знакомы только с восприятиями, и о «вещах» знаем только через воспри­ятия. Поэтому существование вещей, в то время когда они не воспринимаются, представляется, по меньшей мере, со­мнительным, и если вещи на самом деле есть не что иное, как суммы восприятий, то мы должны полностью отрицать их существование во время перерывов в восприятиях - ведь в это время они являются в таком случае суммой пол­ностью исчезающих слагаемых.

Само по себе это «идеалистическое» утверждение, что вещи являются всего лишь суммами восприятий (точнее говоря, суммами «их» явлений) - это утверждение неверно. Вещи представляют собой нечто совершенно иное, чем сум­мы явлений, и несложно выявить это иное в каждой вещи.

Когда я рассматриваю какую-нибудь вещь, например, шкаф, с одной из его сторон с какого-нибудь не слишком большого расстояния, я получаю определенное явление, «вид шкафа с такой-то стороны». Если я рассмотрю его с другой стороны, то получу другое явление. Допустим, например, что первый вид представляет собой вид спереди, а второй - вид с правой стороны шкафа. Для глаз наблюда­теля эти два явления никогда не могут быть даны одновре­менно - таким образом, не имеет, конечно же, никакого смысла говорить о том, вещь якобы состоит из суммы этих (и других) явлений, ибо при наличии одного из «слагае­мых» остальные всегда равны нулю. Кроме того, совер­шенно ясно, что мы, для того, чтобы перейти от одного ви­да к другому, должны осуществить определенное переме­щение (при условии, что вещь не совершает, например, противоположного перемещения): это перемещение явля­ется условием того, что одно явление сменяет другое. Ha пути между этими двумя явлениями мы получаем, если мы не отводим или не закрываем глаза, определенный ряд «промежуточных видов», который всегда остается тем же самым, если мы переходим от первого ко второму виду одинаковым образом, пока вещь остается неизменной. (В зависимости от того, что именно изменяется в вещи, дан­ная последовательность может остаться неизменной или же полностью измениться: если дверь шкафа откроется, то вместо предыдущей последовательности явлений мы полу­чим совершенно другую последовательность; если же уб­рать у шкафа пол, то в общем случае, осуществляя выше­названное перемещение, мы этого «не увидим»; если же шкаф сгорит, то вместо предыдущих явлений мы получим совершенно другие явления, и т.п.).

Этот пример показывает, что явления вещи находятся в определенных закономерных взаимосвязях. Возникнове­ние того или иного явления вещи зависит, пока вещь оста­ется неизменной, от выполнения вполне определенных ус­ловий: взаимосвязь между выполнением этих условий и возникновением соответствующего явления есть TO, что присуще именно этой вещи и чем она отличается от других вещей, т.е., то, что составляет, как обычно говорят, сущ­ность данной вещи. И пока мы знаем вещь только на осно­ве непосредственных восприятий, которые мы - без иссле­дования ее физических и химических свойств - просто по­лучаем от нее через наши ощущения, мы не знаем ничего иного, что было бы для вещи существенным, кроме именно этой закономерной взаимосвязи ее явлений.

Итак, вещь, как она становится известной нам до любо­го дальнейшего научного исследования, есть не простая сумма явлений, а закон для явлений. Любое научное иссле­дование опирается, однако, необходимым образом на то, что предоставляет ему донаучное мышление в форме этого первого закона. Только тогда можем мы изучать физиче­ские и химические закономерности в вещах, когда мы эти вещи имеем, т.е. когда мы, на основании донаучного опы­та, уже обладаем знанием об определенного вида устойчи­вых законах для наших восприятий. Bce наше донаучное знание о мире дано нам не в форме сумм восприятий, но в форме законов восприятий.

Выше мы уже заметили, что посредством этих законов мы обладаем «теориями» для наших восприятий, т.е. для непосредственно переживаемого. Любое построение тео­рии преследует - осознанно или неосознанно - цель, сфор­мулировать закономерные взаимосвязи, посредством кото­рых мы обобщаем многообразие фактов и можем словно окинуть их единым взглядом. Осуществленное рассмотре­ние показывает, что уже до всякого научного стремления наше мышление осуществляет эту цель, по меньшей мере, для наших непосредственных переживаний. B противопо­ложность разрабатываемым в науке - физическим, химиче­ским и др. - теориям, мы можем обоснованно обозначить эти результаты донаучного мышления как естественные теории'.

B соответствии с этим, между вещью и явлением вещи имеет место не непреодолимая пропасть, как это считает старая школьная философия и новейшие псевдоэмпирики, а в высшей степени простая взаимосвязь. Вещи и их «вещ­ные» свойства, как мы знакомимся с ними посредством наших чувственных восприятий перед последующим изу­чением, представляют собой не что иное, как законы дпя наших восприятий.

Учитывая те странности, к которым подтолкнула фило­софствующих писак мнимая противоположность между «видимостью» чувственного восприятия и «действительно­стью» вещи и ее свойств, будет нелишним обратить внима­ние на некоторые простейшие следствия из описанной си­туации.

Форма вещи есть не что иное, как закон дпя форм ее яв­лений. Например, круглое блюдо является «круглым» не в том смысле, что оно, при взгляде на нее со всех сторон должно выглядеть в форме круга (таким является только шар); как известно, оно практически со всех сторон выгля­дит как эллипс, а с определенной позиции даже как прямая линия. Что, однако, мы имеем в виду, когда ведем речь о круглом блюде, о его постоянной круглой форме, в проти­воположность меняющимся формам его явлений, - это за­кон, по которому OHO с одной стороны выглядит круглым, C других сторон - эллипсообразным, и что эти формы явле­ний, при определенной смене нашей позиции, всегда сме­няют друг друга в определенной точно такой же последо­вательности.

Точно также цвет вещи вовсе не совпадает с каким-то из цветов ее явлений; но то, что мы обозначаем как посто­янный цвет вещи, всегда есть закон дпя цветов явлений вещи. Синий лист бумаги, по твердому убеждению любого из нас, не изменит своего цвета оттого, что мы перенесем его из более темной в более светлую часть комнаты - а также и оттого, что мы перенесем его в темную комнату, где он, как и все другие вещи, будет выглядеть черным; - точно также и оттого, что мы поместим его в натриевый свет, и теперь он будет казаться белым. Никто не утвер­ждает такого рода нелепости. Скорее все мы абсолютно убеждены, что, несмотря на все эти изменения освещения, вещь сохраняет свой цвет неизменным, как и все свои ОС­тальные свойства. Изменился лишь цвет ее явления: цвет вещи же остается тем же самым - он представляет собой как раз цвет того качества, что он при ярком освещении кажется более светлым, в темноте - черным, в натриевом свете - белым; иными словами, то, что мы имеем в виду под постоянным цветом вещи, есть не что иное, как закон для цвета его явлений.

Этот простой факт упускает, например, Б. Рассел, когда он усматривает трудность с единообразием цвета своего стола в том, что при движении глаза вдоль поверхности стола, те места, от которых отражается свет, кажутся более блестящими. Мнимая нелепость, которую мы здесь полу­чаем, полностью устраняется, как я надеюсь, вышеизло­женными соображениями.

Однако с приобретенным таким образом пониманием преодолевается также и гораздо большая нелепость «идеа­лизма», для которого вещи существуют лишь до тех пор, пока они воспринимаются. Чувственное переживание вос­приятия образа, конечно же, проходит, как только мы от­водим наши глаза от вещи или же их закрываем; однако в результате этого сама вещь не проходит. Старый вопрос - подлинный crux philosopherum - как мы, несмотря на эту изменчивость чувственных восприятий, приходим к позна­нию мира пребывающих [bleibenden] вещей, находит здесь свое простое разрешение. Пребывающее [das Bleibende] есть закон восприятий. Или точнее говоря: лишь в той ме­ре, в какой мы обнаруживаем законы восприятий, мы, на­ряду с вечно изменяющимся и сверх него, приходим к пре­бывающему бытию [bleibendes Sein]. Оно, однако, не явля­ется чем-то чуждым явлениям, отделенным от них непре­одолимой пропастью; но оно напротив, является как раз той формой, посредством которой мы упорядочиваем - и должны упорядочивать - в нашем мышлении все явления: явления представляют собой отдельные случаи общего за­кона, который мы обозначаем именем данной вещи.

Тот, кто осознает это простое обстоятельство, вряд ли согласится с мнением Рассела, что, занимаясь философией, мы должны привыкнуть не бояться нелепостей. Филосо­фия, как стремление к последней, неумолимой ясности, на­против, должна усматривать свою задачу в том, чтобы окончательно вымести все нелепости из нашего мышления. B результате достигнутого здесь понимания на самом де­ле устраняются наихудшие нелепости «школьной фило­софии».

Дабы избежать неправильного истолкования сказанно­го, следует все время иметь в виду тот отмеченный выше факт, что тезис о постоянном существовании вещи в про­тивоположность изменчивости ее явлений остается верным лишь до тех пор, пока продолжает сохранять силу найден­ный в каждом отдельном случае закон восприятий - ибо этот закон как раз и есть вещь. Если же какое-нибудь из ожиданий, вытекающих из этого закона, не оправдывается, другими словами, если мы при соблюдении условий, кото­рые соответствуют найденному до сих пор закону, обнару­жим какое-то иное явление, чем то, которое соответствует прежнему закону, то значит сама вещь уже не является той же, что прежде - она изменилась. Как мы ведем себя в та­ком случае, дабы освободить от искажений и восстановить единство наших представлений, к которому стремится на­ше мышление - об этом речь пойдет ниже.

Между прочим, дабы избежать одного ошибочного по­нимания, которое сейчас получает распространение, заме­тим, что также и вопрос о «познании вещей в себе» пред­ставляет собой не что иное, как вопрос о познании пребы­вающего бытия в противоположность преходящим воспри­ятиям. Соображения, подобные упомянутым выше сообра­жениям Рассела, приводят к признанию «непознаваемо­сти» этого пребывающего бытия. Осуществленное выше рассмотрение показывает, однако, что оно не только не является непознаваемым, но что мы буквально держим в руках его познание. Также и вопрос о «существовании внешнего мира» по существу эквивалентен вопросу о по­знании вещей в себе. To, что эти вопросы нельзя просто отбросить, как это делают Карнап и Шлик, также вытекает из вышеизложенных соображений, которые показали, ка­ким образом мир вещей в себе формируется из пережи­ваний.

3. Эмпирическое понятие истины

B ходе систематического исследования основных поня­тий науки на первом месте должно, на законном основа­нии, стоять исследование понятия познания и истины. Мне, однако, представляется, что такое систематическое рас­смотрение может быть осуществлено не в начале, а лишь в конце теоретико-познавательного исследования. Действи­тельно, только в ходе предшествующего рассмотрения мы получили в свое распоряжение материал, с помощью кото­рого мы можем простым образом прояснить значение на­званных понятий.

Прежде чем двинуться дальше, я должен отреагировать на одно недоразумение, которое появилось совсем недавно и которое также нашло свое выражение на Пражской кон­ференции. Неверно, что познание заключается лииіь в «со­отнесении знаков с предметами» и возникает только по­средством такого соотнесения. Ведь мы же должны иметь эти предметы и должны знать о них, прежде чем мы смо­жем соотнести с ними знаки. A для того, чтобы их иметь, необходимы уже знания, которые, таким образом, не могут заключаться в соотнесении знаков, но непременно предше­ствуют этому соотнесению. Конечно, научные теории можно получить и сформулировать только посредством та­кого рода соотнесения. Однако обнаружение самих фактов все же представляет собой окончательный и незаменимый фундамент, на котором покоятся все теории; и было бы, по меньшей мере, насилием над языком, если бы мы не захо­тели причислять это обнаружение фактов к области позна­ния, но утверждали бы, что это последнее начинается толь­ко с построения научных теорий.

После этого разъяснения я могу, без всякой опасности недоразумения, использовать слово познание[20] дпя всего то­го, о чем мы в какой-либо форме обладаем, или считаем, что обладаем, знание.w; - тем самым мы определенно гово­рим, что согласно этому словоупотреблению могут также существовать «ложные» познания, в которых мы не просто можем сомневаться, но которые мы именно можем опо­знать как ошибочные; что ведь также подходит также и для тех «познаний», которые заключаются в соотнесении зна­ков с предметами.

B первую очередь, до всякого соотнесения знаков, нам в любом случае дано знание наших переживаний, а именно, не только в момент их появления, но также и после этого в форме «воспоминания», - от более детального исследова­ния которого мы здесь отвлекаемся[21]. Также и различие ме­жду разными переживаниями и различие между видами переживаний, как и познание сходства переживаний, бла­годаря которому они принадлежат к одному и тому же ви­ду, имеется до всякого соотнесения знаков. Обозначения для этих различных видов возникают лишь после того, как мы уже получили познание их наличия; ибо, с чем бы должны были соотноситься знаки, если бы обозначаемые предметы отсутствовали?

Однако различение и распознание переживаний и их видов всегда идет рука об руку с вышеупомянутым и\yno- рядочиванием во взаимосвязях вещей, к которому неизбеж­но и непрерывно принуждают нас - способом, на котором мы не будем здесь подробнее останавливаться - факторы взаимосвязи сознания. Также и эти вещи известны, прежде всего, из донаучного мышления, уже до любого соотнесе­ния знаков в их наиболее общих различиях и видах, хотя, конечно, соотнесение языковых обозначений, - по крайней мере, в пределах определенного языкового сообщества - начинается довольно-таки рано.

Непосредственно пережитое дает нам вначале такого рода познания, сомневаться в которых не только нет ни малейшего повода, по вообще логически невозможно. Дру­гими словами: в таких познаниях вопросу об истине нет места.

Чтобы в этом убедиться, нужно только уяснить себе, что это вообще значит - в чем-либо сомневаться. Каждое сомнение по своему смыслу включает в себя мысль о воз­можности его преодоления: чтобы в чем-то сомневаться, мы должны думать, что в нем что-то могло бы быть по- другому, чем мы прежде предполагали - что мы, таким об­разом, можем быть в состоянии как-то обнаружить это «другое», которое не соответствует тому, что мы сейчас полагаем. Нам нужно лишь несколько иначе выразить только что сказанное, чтобы мы тотчас же смогли в целом обозначить то общее, что имеется во всех возможных предметах сомнения. To, что в каком-то деле нечто могло бы быть по-другому, чем мы предполагали, может про­изойти лишь в той мере, в какой это дело включает в себя нечто такое, что мы ожидаем встретить лишь при опреде­ленных условиях. Если мы, при соблюдении этих условий, действительно встречаем нечто отличное оттого, что мы должны были предполагать согласно первоначальному, подвергнувшемуся сомнению пониманию, TO это сомнение оказывается обоснованным: наше ожидание, которое осно­вывалось на этом понимании, не оправдалось, и именно по­этому это понимание оказалось ошибочным. To, что мы за­блуждались, было вызвано не имеющимися фактами, а на­шей мыслью об этих фактах; а потому это сомнение может быть направлено только на эту нашу мысль.

Согласно данному рассуждению, сомнение всегда име­ет смысл только по отношению к таким предметам, кото­рые каким-то образом заключают в себе ожидания, и оно по самому своему смыслу может быть направлено только на эти ожидания, т.е. на то, оправдываются ли они на са­мом деле, когда наступают решающие для этого условия, которые всегда каким-то образом предполагаются или должны предполагаться в затрагиваемом предмете. Я могу, например, сомневаться, является ли один из лежащих пе­редо мной порошков NaHCO3 - и если при соприкоснове­нии с разбавленной соляной кислотой он не начинает ши­петь, бурно выделяя газ, то мое сомнение, конечно же, яв­лялось правомерным. Ибо посредством NaHCO3 мы обо­значаем лишь предмет такого свойства, что он растворяет­ся в кислоте, бурно выделяя при этом газ, т.е. суждение «это - NaHCO3» утверждает, что это ожидание оправдыва­ется[22]. B отличие от этого, я не могу сомневаться в том, вы­глядит ли порошок белым в то время, как я на него смотрю; ибо это качество дано мне в непосредственном восприятии, и поначалу здесь вообще нет никакого ожидания. И по­скольку, вообще, непосредственно переживаемое, точно так же как в данном случае восприятие белого цвета, не со­держит ничего, что зависело бы от ожиданий, то в нем ни­когда нельзя сомневаться в тот момент, когда оно имеет место. Такого рода сомнение было бы бессмысленным. Именно на этом основании непосредственно переживаемые факты являются последней основой всего дальнейшего по­знания; а непосредственно переживаемые чувственные данные являются, в частности, последней основой всего физического познания.

B отличие от этого, в любом вещно оформленном по­знании, в соответствии с природой понятия вещи, содер­жатся ожидания. Здесь, таким образом, всегда имеется возможность для сомнения. Даже если какое-то свойство вещи или ее явлений известно нам из прежнего опыта, все же всегда можно осмысленно сомневаться в ее дальнейшем существовании.

Факты, которые мы здесь обсудили, настолько просты, что я почти боюсь наскучить ими читателю. Однако без этих рассмотрений невозможно исправить обычные невер­ные истолкования понятия истины. И напротив, такое ис­правление вытекает из сказанного, благодаря простой пе­реформулировке языкового выражения.

B самом деле, сомневаться всегда означает сомневаться в истинности чего-либо. Если сомнение может быть на­правлено только на ожидаемое, то значит и истина и за­блуждение всегда могут относиться только к ожидаемому и заключаться только в оправдании или неоправдании ожи­даний.

Предметы, к которым может относиться вопрос об ис­тине, называются в философской терминологии сужде­ниямиr; - и, между прочим, заметим, что то, что существу­ют суждения, которые не состоят из понятия субъекта и понятия предиката, вовсе не является каким-то новым от­крытием господина Рассела. Согласно вышеизложенному, для суждения существенно то, что оно заключает в себе ожидания. Поэтому для суждения, т.е. для факта, что где- то может быть поставлен вопрос об истине, необходимой предпосылкой является то, что имеется некто, к кому этот вопрос может быть обращен, т.е. который должен испыты­вать определенные ожидания, вызываемые данным сужде­нием. Как правило, суждения являются результатом произ­вольной человеческой деятельности и в этом случае, тот, кто произвел данное суждение, является, в свою очередь, как правило, также и тем, кто ставит указанный выше во­прос - даже если он, возможно, полагает, что уже настоль­ко определенно ответил на этот вопрос, что больше не счи­тает необходимым его ставить. B общем случае, однако, эту роль, наряду с ним, берет на себя целый ряд других людей.

Учитывая тот факт, что суждения, как правило, встре­чаются в форме высказываний и должны быть услышаны или же прочитаны, а значит и внутренне «услышаны», те­ми, кто спрашивает об их истинности, я обозначил поло­жение тех, кто спрашивает об истинности суждений, как положение слушателя, а суждение, о котором идет речь - как «предъявленное» суждение. По своему смыслу вопрос об истинности зависит от того, что слушатель понимает предъявленное суждение и истолковывает его как сужде­ние - причем остается открытым, понимает ли он его точно также, как и тот, кто данное суждение создал и предъявил. Истолкование в качестве суждения обусловлено тем, что слушатель находит повод для вопроса об истинности, т.е., что у него, благодаря данному суждению сообразно его ис­толкованию, возникают ожидания, оправдание которых, при наступлении определенных, выводимых из данного сужде­ния условий, утверждается в суждении. Решение касательно истины основывается на создании этих условий; эту задачу я обозначил как контролирующую деятельность слушателя. Если обнаруживается, что при осуществлении этих условий наступают факты, которые следовало ожидать в соответст­вии с данным суждением, то вопрос об истинности получает утвердительные ответ; если же обнаруживаются факты, ко­торые от этого отклоняются, то этот вопрос получает отри­цательный ответ. Выражения «да, это так» и «нет, это не так» являются простейшими обычными констатациями оп­равдания или неоправдания указанных ожиданий.

Неоправдание даже одного из утверждаемых в сужде­нии ожиданий достаточно дпя отрицательного ответа на вопрос об истинности, - а тем самым и дпя отрицания предъявленного суждения. Напротив, оправдание только части содержащихся в суждении ожиданий не дает еще ос­нований для принятия решения об истинности данного су­ждения; ведь вполне может быть, что какое-нибудь другое ожидание не оправдается и, как результат, суждение будет признано ложным. Поэтому истинность общих суждений, которые включают неограниченное множество ожиданий, никогда нельзя установить только на основе оправдания сколь-угодно большого числа ожиданий, связанных с непо­средственно переживаемым. Здесь дпя того, чтобы принять решение, нам нужны другие, общие познания, которые, од­нако, не претерпевают вследствие этого никаких измене­ний в своей сущности, а именно, в их основанности на оп­равдании или неоправдании ожиданий.

Я не собираюсь здесь излагать теорию таких общих по­знаний; кого это интересует, может обратиться к моей тео­рии познания. Ниже я рассмотрю только те вопросы из этой области, которые особенно важны для естествознания и которые постоянно неправильно трактовались в прежней философии, включая ее новейшую фазу.

4. Индукция в вещной области

Как известно, под индукцией понимается вывод общего предложения из отдельных опытных данных: индуктивно полученное предложение утверждает, что во всех будущих случаях ситуация будет такова, какой мы ее нашли в от­дельных опытных данных.

Co времен Аристотеля индукция считалась ненадеж­ным источником познания. B соответствии с этим, фило­софы, вплоть до наших дней, считают опыт нечистой, не­надежной основой научного понимания. Известно, как строго хотел исключить Кант любое вмешательство опыта в философию, поскольку последнее является «загрязнени­ем» познания - что ему, честно говоря, в его собственной системе вовсе не удалось осуществить с той полнотой, как это он считал[23]. Также и Гуссерль все еще придерживается мнения, что опыт не может обеспечить общезначимого по­знания.

Конечно, если задачу индукции видеть в том, что она из осуществления некоторого числа имевших место до сих пор случаев событий должна выводить такой же ход похожих событий в будущем, то Рассел и Гуссерль, точно также как Кант и Аристотель будут правы. Такая индукция всегда дает лишь большую или меньшую - в общем случае доволь- но-таки малоценную - вероятность. Также известный слу­чай тысячи белых лебедей, которые не дают никакой гаран­тии, что все лебеди являются белыми, как раз и является лишь примером такой неправильной, необоснованной ин­дукции: такого рода индукции, которая не имеет и не может иметь никакого места в точных науках.

Однако имеется тысячи примеров общих высказываний, которые, конечно же, получены посредством индукции и являются, несомненно, верными. He нужно далеко ходить, чтобы их найти. To, что золото отличается от бумаги, не­сомненно, может служить в качестве предложения, которое имеет непреложную достоверность. Ho откуда можем мы его получить, как не из опыта, без которого мы бы ничего не могли знать ни о золоте, ни о бумаге? Даже если бы од­нажды удалось превратить бумагу в золото, то тем самым вовсе не была бы опровергнута верность данного предло­жения; ибо как раз превращение одного в другое и предпо­лагает, что они отличаются друг от друга, так как в про­тивном случае не было бы нужды в каком-либо превраще­нии. Точно также общезначимым, и, тем не менее, полу­ченным из опыта является, например, предложение, что поваренная соль растворима в воде - а вместе с ним и мил­лионы общих высказываний из области химии, которые ежедневно рассылаются в сообщениях Немецкого химиче­ского общества. Если химик, например, открыл новую ки­слоту и очистил ее по определенной методике, TO он может со спокойной совестью записать в качестве общезначимого предложения то, что, скажем, эта кислота плавится при 40° С, даже если он всего лишь один раз осуществил опыт по определению точки плавления.

Как мы приходим к таким общезначимым предложени­ям? Или выражаясь по-другому: в чем та индукция, кото­рая дает правильные и надежные результаты, т.е., правилъ- пая индукция, отличается от ложной индукции, кото­рая представлена в типичном примере с тысячей белых лебедей?

Выше мы уже упоминали о том, что наше мышление повсюду стремится подвести многообразие наших опыт­ных данных под обобщающие законы. Наука здесь лишь продолжает то, что начинает донаучное мышление с его образованием понятий. Ee задача состоит в том, чтобы соз­дать ясный понятийный порядок для найденных фактов. Такой порядок получается, прежде всего, в результате того, что в полученных данных опыта, посредством определен­ного процесса наименования выделяется нечто общее, так чтобы посредством имен эти опытные данные одновремен­но отделялись от всех остальных, которые не обладают указанными общими свойствами первых. Так и только так получают вводимые обозначения свой недвузначный смысл: в той мере, в какой мы обладаем таким смыслом, имеем мы в этих обозначениях искомый понятийный поря­док наших опытных данных. Однако для того, чтобы этот обретенный порядок не потерялся вновь, в будущем нельзя обозначать именем, введенном в раз и навсегда определен­ном значении, ничего другого, что, опять-таки, не заключа­ет в себе то общее, посредством чего было определено зна­чение указанного имени. To, что поваренная соль раство- рима в воде, потому всегда выполняется, что имя поварен­ная соль так было определено, что оно обозначает не не­растворимое, а растворимое тело. И точно также обстоит дело с общезначимостью всех тех химических высказыва­ний, которые были упомянуты выше.

Предложения, которые следуют из раз и навсегда уста­новленного по определению значения слова, называют, со­гласно методу Kauma, аналитическими суждениями; и со­вершенно ясно, что аналитические предложения никогда не могут быть ложными. Однако выведенные из чистых определений аналитические предложения не являются ис­тинами, которые имеют какую-либо научную ценность, но представляют собой всего лишь азбучные истины. Итак, получается, что правильная индукция, сущность которой мы хотим здесь раскрыть, также должна производить толь­ко лишь прописные истины? Тогда упомянутые выше исследователи, которые низко оценивали этот метод полу­чения общезначимых предложений, были бы, конечно, правы.

Тем не менее, все же имеется одно глубокое различие между индуктивно полученными предложениями, о кото­рых идет речь, и не имеющими никакой ценности аналити­ческими прописными истинами. Это различие состоит в том, что в наших примерах определение понятий происходит па основе опыта. Ценность представляют не аналитические предложения, в которых указанные определения понятий более или менее детально воспроизводятся, но именно сами эти определения понятий и их происхождение из опыта. To, что в мире существует нечто такое, что обозначается по­нятиями золота и бумаги, поваренной соли и диоксифенило- во-уксусной кислоты и огромным множеством других поня­тий химических веществ, - это есть то синтетическое суж­дение, которое в общем виде высказывается в каждой из указанных индукций и которое составляет научную цен­ность познаний, получаемых по индукции. Индукция есть не что иное, как формулировка опытных данных посредст­вом устойчивых понятий и посредством общих экзистен- циаіьных суждении высказываемых с помощью этих по­нятий.

Общезначимость полученных на основе опыта экзи­стенциальных суждений несложно усмотреть. Познание, что существуют предметы определенного свойства, что они, таким образом, входят в наш опыт, становится, если привести один-единственный пример такого рода предме­тов, тут же неопровержимым, т.е. полученным общезначи­мым образом. Ибо отрицание этого познания - утвержде­ние: «таких предметов не существует» - в общем случае опровергается, если нам встретится один-единственный случай такого предмета. Точно так же как мы уже в облас­ти непосредственных переживаний при единичном случае определенного рода переживания (например, особого запа­ха) навсегда знаем, что такого рода переживание существу­ет - даже если мы в нашей дальнейшей жизни никогда больше не встретимся с тем же самым качеством - то же самое выполняется и для области вещного мира. Понятие, которое однажды оказалось полезным для упорядочивания нашего опыта, никогда не сможет утратить этого значения: ведь задача понятийного упорядочивания нашего опыта охватывает все, что когда-либо встречалось в нашем опыте. Даже если в будущем никогда больше не встретиться ниче­го, что соответствует указанному понятию, все же однаж­ды уже нечто подобное - согласно предпосылке - встреча­лось, и поэтому совокупность нашего опыта невозможно охватить без данного понятия нашего мышления.

Впрочем - и это очень важно - такого рода изменение мира вещей, соответствующее только что принятому виду опытных данных, также является со своей стороны чем-то таким, что, как представляется, нуждается в неотложном объ­яснении. Что означает это требование, легче всего объяснить на другом примере, который встречается гораздо чаще.

Давайте предположим, что некоторая вещь, которая до сих пор демонстрировала наличие определенных физиче­ских и химических свойств, неожиданно изменилась в те­чение ночи. Теперь она демонстрирует, в одном или не­скольких отношениях, наличие иных свойств, чем прежде. Тогда для нас может оказаться недостаточным просто кон­статировать, какие новые свойства у нее теперь есть, и со­ответственно, определить для нее новое место в нашей сис­теме понятий: но мы должны потребовать объяснения для самого этого изменения. Как и любое объяснение, это объ­яснение также должно заключаться в том, что мы подво­дим объясняемый факт под один из известных нам общих законов, характеризуя данный факт как частный случай этого закона: так, что благодаря этому познанию, данный факт больше не кажется неожиданным, и что мы, напро­тив, в состоянии предсказать его наступление на основе этого закона и необходимых условий для его применения. Объяснение только тогда имеет место, когда мы не только знаем указанный всеобщий закон, но также убеждены, что необходимые для его применения условия в данном случае действительно выполняются.

Однако объяснение непременно должно быть затребо­вано. Без него взаимосвязь нашего понятийного упорядо­чивания опыта была бы разрушена. Необъясненное изме­нение пробивает брешь в этой взаимосвязи: порядок, кото­рый мы создали нашими прежними формулировками, ока­зывается недостаточным, и если нам не удается заделать эту брешь, то вся мыслительная работа, которую мы потра­тили на создание этого порядка, оказывается напрасным трудом.

Легко показать в общем, как это должно происходить. Если обозначить ту взаимосвязь, которая определяет вещь в первом состоянии как Z (Д. £), а новое состояние, которое соответствует измененной вещи, как Z'(B, E% тотребова- ние, которое должно быть выполнено для объяснения этого изменения, состоит в том, чтобы

1. найти взаимосвязь более высокого порядка Z (£*)»

благодаря которой мы, при изменении определенного ус­ловия P на P' ожидаем переход данного вида вещи из пер­вого состояния Z во второе состояние Z'; и чтобы

2. действительно продемонстрировать, что раньше вы­полнялось условие P, а теперь, вместо него, выполняется условие р\

Здесь можно привести тысячи тривиальных примеров. Если мой железный ключ, который до сих пор, при выпус­кании из рук, всегда падал на землю, вдруг взлетает и при­клеивается к потолку, то это изменение объясняется, если мы, во-первых, знаем законы магнетизма, и, во-вторых, уз­наем, что действительно, на верхнем этаже работает элек- тромагниттакой силы, что он в состоянии притянуть ключ.

To, что здесь проявляется в качестве необходимого ус­ловия для устранения нарушения нашего понятийного упо­рядочивания опыта, для этого давно уже в языке имеется обозначение, которое мы регулярно точно также без огляд­ки используем, как и понятие вещи. Измененное условие, о котором мы вынуждены спрашивать после каждого неожи­данного изменения, есть не что иное, как то, что обычно обозначают как причину этого неожиданного изменения.

Это понятие причины и закон, по которому мы всегда должны спрашивать о причине - «закон причинности» - не имеет в эмпирической науке никакого другого значения, кроме только что отмеченного. Это - требование, которое мы всегда должны выполнять, чтобы восстановить единст­во понятийного упорядочивания нашего опыта там, где оно кажется нарушенным из-за неожиданных изменений. Если мы будем в явном виде выражать это требование при формулировке каждый раз обнаруженных законов процес­сов изменений в мире вещей, то мы всегда сможем привес­ти эти законы к общезначимой форме: для этого необходи­мо лишь каждый раз добавлять напоминание о законе при­чинности, говоря, что обнаруженные законы природы дей­ствуют всегда и везде, до тех пор, пока не появится новое изменение, обусловленное новой причиной. Тем самым мы не говорим просто что-то вроде следующего: «это может когда-то протекать и по-другому», но мы говорим: «если это протекает по-другому, то действовавший до сих пор за­кон должен оказаться частным случаем более общего зако­на, и научная задача должна быть тогда осуществлена только таким образом, чтобы обнаружить этот более об­щий закон и показать, что выполняется условие, от которо­го зависит указанное отклонение от известной регулярно­сти явлений». Любое другое применение закона причинно­сти является догматическим и поэтому ему нет места в науке; в особенности это относится к вопросу о «последней причине».

Мнимый закон, который под именем закона причинно­сти вызвал в последние годы в физике целый ряд дискуссий, не имеет ничего общего с охарактеризованным выше зако­ном причинности эмпирической науки, более того, OH ему прямо противоположен. Ведь утверждение, что в замкнутой системе из данных исходных состояний должны следовать все последующие состояния, предполагает, что не сущест­вует никаких отклонений от известных законов; а только что охарактеризованный закон эмпирической науки направлен как раз против этого догматического допущения. Без этой догматической предпосылки понятие замкнутой системы вообще не может быть узаконено.

5. Физическиймирвещей

Физик мог бы, возможно, попытаться возразить против приведенных выше рассуждений касательно понятия вещи и вещного мира, что они якобы не имеют для физики ника­кого значения, поскольку в ней происходит сейчас замена постоянных вещей прежних учений на процессы. Поэтому больше нет нужды ломать себе голову над постоянным бытием.

Тот, кто так говорит, неправильно понимает смысл осуществленных выше рассуждений. Даже если бы ситуа­ция действительно зашла столь далеко, что физик вел бы речь только о процессах, то эти процессы никогда не были бы процессами в области непосредственно данного, но процессы в вещном мире. Ибо утверждение, что осуществ­ляется один из этих процессов, высказывает нечто не лишь о восприятиях того, кто делает это утверждение, HO OHO подразумевает нечто, что имеет свое наличное бытие по другую сторону этого особого потока сознания; - или, как мы, согласно осуществленным выше размышлениям, мо­жем также это выразить, оно всегда включает в себя ожи­дания относительно будущих процессов. Другими словами: каждое такое утверждение по своему смыслу предполагает, что переход от фактов сознания к вещному миру уже осу­ществлен. Однако тот, кто делает этот переход догматиче­ски, а именно, без того, чтобы внести ясность в вопрос 0 происхождении и значении понятия вещи, будет с необхо­димость вновь вовлечен во все те проблемы, которые B предыдущем рассмотрении выявили себя в качестве псев­допроблем.

Ho среди тех недоразумений, которыми обычная догма­тическая предпосылка понятия вещи отравила физические теории, одно укоренилось настолько прочно и потому яв­ляется столь серьезным, что это дает мне повод рассмот­реть его отдельно.

B тесной взаимосвязи с ошибочным учением о «непо­знаваемости вещей в себе» находится утверждение, что «действительный» мир, исследованием которого занимает­ся физика, не содержит ничего из того, что нам известно в качестве пестрого мира красок и звуков нашего чувст­венного восприятия. B соответствии с этим, обычно гово­рят, что прогресс физического познания якобы уводит нас все дальше прочь от созерцания в царство абстрактных и абстрактнейших представлений.

Благодаря познанию, что «реальные» вещи являются не чем иным, как законами наших восприятий, а именно, прежде всего как раз для тех восприятий, которые знакомы нам в качестве чувственных явлений соответствующих ве­щей, оказывается несостоятельным вначале первое из этих утверждений. Нет ничего более неправильного, чем утвер­ждение, что мир красок и звуков наших ощущений, «свет, который мы видим, звуки, которые мы слышим», якобы не имеет ничего общего с миром физических сущностей. Ве­щи представляют собой взаимосвязи, членами которых вы­ступают эти самые чувственные явления - цветные кар­тинки, которые мы видим, звуки, которые мы слышим, и т.д.: поэтому, чем больше мы узнаем о физических свойст­вах вещей, тем больше расширяются именно закономерные взаимосвязи, в которых эти восприятия находятся с дру­гими восприятиями. Эти взаимосвязи, однако, никогда не могут прекратиться, включая также те первые чувственные восприятия, из которых только мы и черпали сведения O вещах. Также и кажущиеся наиболее далекими от ощуще­ний гипотетические образования, такие как атомные ядра и электроны, потеряли бы без этих взаимосвязей всякое зна­чение для нашего познания мира: они бы перестали быть теориями реальности.

Пример из акустики, который я использовал в другом месте[24] для прояснения этой ситуации, кажется мне особен­но подходящим для того, чтобы вскрыть заблуждение того обычного теперь хода мысли, который основывается на ложном учении школьной философии о «непознаваемости вещей в себе». Когда физика устанавливает, что звук, как ок распространяется в воздухе от источника звука, заклю­чается в продольном движении волны, причем высота зву­ка обусловлена длиной волны, его сила - амплитудой, а его тембр - наложением нескольких простых синусоидных волн, то эта теория, в любом случае, имеет в первую оче­редь значение «объяснения» наших восприятий звука: она формулирует общие предложения об условиях, от которых зависят свойства восприятий звука, или, говоря то же самое другими словами, она указывает общие закономерные взаимосвязи, которые имеют место между свойствами на­ших восприятий звука и определенными физическими про­цессами, т.е. вещными изменениями в окружающей нас среде.

И если иногда физики выражают эти взаимосвязи в той форме, что звук, якобы, и есть колебание воздуха, то нель­зя забывать, что этот способ выражения представляет со­бой всего лишь сокращение. Это сокращение в физике от­того является безвредным, что физика, после того как од­нажды в общем виде была установлена указанная взаимо­связь колебания с восприятиями звука, в дальнейшем инте­ресуют лишь свойства колебаний как таковых. Если же, в самом деле, как это на первый взгляд имеет место в ука­занной формулировке, убрать из теории весь мир звуковых восприятий, то она, конечно, не перестанет от этого быть физической теорией, а именно, теорией определенных про­дольных колебаний; однако она больше не будет теорией звуковых колебаний. Ибо эти колебания как раз перестали бы тогда быть звуковыми колебаниями или звуковыми «раздражениями»: ведь если отвлечься от взаимосвязи со звуковыми восприятиями, TO это слово теряет свой смысл.

Так же как и в этом тривиальном примере, ведут себя, согласно уже сделанному выше замечанию, все, даже са­мые сложные и на первый взгляд самые далекие от нагляд­ности физические теории, включая их гипотетические ос­новоположения. Последние являются, в прямой противо­положности к утверждению абсолютно абстрактных и ли­шенных какого-либо чувственного содержания значения физических теорий, фактически наглядными представле­ниями, посредством которых нам удается простым образом представить взаимосвязи восприятий в самых разных об­ластях и тем самым выполнить требование, которое вы­двинул Густав Кирххоф в своем определении механики. Только выполнив это требование, можно получить чисто научную, свободную от всякого догматизма теорию наше­го опыта.

Если мне удалось достаточно ясно выразить предмет своих размышлений, то, подводя итог, я мог бы сказать:

осуществленное выше рассмотрение представило «ре­альный» мир как последовательную, доступную для пони­мания разработку чувственного мира; воздвигнутый школьной философией водораздел между «явлением» и «реальностью» оказался ложной конструкцией. To, что на­ходит свое выражение в картине мира физических теорий, представляет собой лишь продолжение этой последова­тельной, доступной для понимания обработки взаимосвязи восприятий. Три мира, о которых говорил Планк во всту­пительной части своего доклада 15 мая 1929 г, оказывают­ся, таким образом, сведенными к одному-единственному миру.

Примечание редколлегии: Редакторам «Erkenntnis» было особенно приятно, что они могли предоставить господину Кор­нелиусу возможность для изложения своих взглядов перед чита­тельской аудиторией журнала. Они полагают, что эти взгляды в основных пунктах, за исключением проблемы индукции и проб­лемы причинности, находятся в гораздо большем согласии со взглядами Венского кружка, чем это можно было бы предполо­жить, исходя из текста данной статьи.