Рудольф Карнап (Прага) УСТРАНЕНИЕ МЕТАФИЗИКИ ПОСРЕДСТВОМ ЛОГИЧЕСКОГО АНАЛИЗА ЯЗЫКА[25]

1. Введение

Начиная с греческих скептиков и вплоть до эмпириков XIX столетия, имелось много противников метафизики. Вид выдвигаемых сомнений был очень различным. Некото­рые объявляли учение метафизики ложным, так как оно противоречит опытному познанию.

Благодаря развитию современной логики стало возмож­ным дать новый и более острый ответ на вопрос о законно­сти и праве на существование метафизики. Исследования «прикладной логики» или «теории познания», которые по­ставили себе задачу с помощью логического анализа со­держания научных предложений выяснить значение слов («понятий»), встречающихся в предложениях, приводят K позитивному и негативному результатам. Позитивный ре­зультат вырабатывается в сфере эмпирической науки; разъясняются отдельные понятия в различных областях науки, раскрывается их формально-логическая и теорети- ко-познавательная связь. B области метафизики (включая всю аксиологию и учение о нормах) логический анализ приводит к негативному выводу, который состоит в том, что псевдопредложения этой области являются полно­стью бессмысленными. Тем самым достигается радикаль­ное преодоление метафизики, которое с более ранних ан- тиметафизических позиций было еще невозможным. Прав­да, подобные мысли можно найти уже в некоторых более ранних рассуждениях, например номиналистического типа; но решительное их проведение возможно лишь сегодня, после того как логика благодаря своему развитию, которое она получила в последние десятилетия, стала орудием дос­таточной остроты.

Если мы утверждаем, что так называемые предложения метафизики являются бессмысленными, то это слово пони­мается в строгом смысле. B нестрогом смысле предложе­ние или вопрос называют обычно бессмысленным, если его высказывание является полностью бесплодным (например, вопрос «каков средний вес каких-нибудь лиц в Вене, теле­фонный номер которых оканчивается цифрой «3») или же предложение, которое является совершенно очевидно оши­бочным (например, «в 1910 г. в Вене было шесть жите­лей»), или такое, которое не только эмпирически, но и ло­гически ложно, контрадикторно (например, «из лиц A и Б каждый на I год старше, чем другой»). Предложения тако­го рода, будь они бесплодны или ложны, являются, однако, осмысленными, ибо только осмысленные предложения можно вообще подразделить на (теоретически) плодотвор­ные и бесплодные, истинные и ложные. B строгом смысле бессмысленным является ряд слов, который внутри опреде­ленного языка совершенно не образует предложения. Бывает, что такой ряд слов на первый взгляд выглядит так, как будто бы он является предложением; в этом случае мы называем его псевдопредложением. Мы утверждаем, что мнимые предложения метафизики посредством ЛОГИ­ческого анализа языка разоблачаются как псевдопредло­жения.

Язык состоит из слов и синтаксиса, т. e. из наличных слов, которые имеют значение, и из правил образования предложений; эти правила указывают, каким путем из слов можно образовывать предложения различных видов. Соот­ветственно имеются два вида псевдопредложений: либо встречается слово, относительно которого лишь ошибочно полагают, будто оно имеет значение, либо употребляемые слова хотя и имеют значение, но составлены в противоре­чии с правилами синтаксиса, так что они не имеют смысла. Мы увидим на примерах, что псевдопредложения обоих видов встречаются в метафизике. Затем мы должны будем выяснить, какие основания имеются дпя нашего утверждения о том, что вся метафизика состоит из таких предложений.

2. Значение слова

Если слово (внутри определенного языка) имеет значе­ние, то обыкновенно говорят, что оно обозначает «поня­тие»; но если только кажется, что слово имеет значение, в то время как в действительности оно таковым не обладает, то мы говорим о «псевдопонятии».

B чем состоит значение слова? Каким требованиям должно отвечать слово, чтобы иметь значение? (Ясно ли оговорены эти требования, как это имеет место по отноше­нию к некоторым словам и символам современной науки, или молчаливо предполагаются, как у большинства слов традиционного языка, - на это мы здесь не обращаем вни­мания.) Во-первых, должен быть установлен синтаксис сло­ва, т.е. способ его включения в простейшую форму предло­жения, в которой оно может встречаться; мы называем эту форму предложения его элементарным предложением. Элементарная форма предложения дпя слова «камень» - высказывают мнение, что предложения о дан­ном представляют собой высказывания о простейших чувствен­ных качествах (например, «теплый», «синий», «радость» и т. п.); другие склоняются к мнению, что первичные предложения гово­рят об общих переживаниях и отношениях сходства между тако­выми; согласно следующему мнению, первичные предложения говорят уже о вещах. Независимо от различия этих мнений, мы утверждаем, что ряд слов только тогда обладает смыслом, когда установлено, как он выводится из протокольных предложений, какое бы истолкование им ни придавали.

Если значение слова определяется его критерием (дру­гими словами, отношениями выводимости его элементар­ного предложения, его критерием истинности, методом его верификации), то после установления этого критерия нель­зя сверх этого добавлять, что «подразумевается» под этим словом.

Предположим, например, что кто-нибудь образует но­вое слово «бабик» и утверждает, что имеются вещи, кото­рые бабичны, и такие, которые небабичны. Чтобы узнать значение слова, мы спросим этого человека о критерии: как в конкретном случае установить, является ли определенная вещь бабичной или нет? Предположим, что спрашиваемый на вопрос не ответил: он сказал, что для бабичности нет эмпирических характеристик. B этом случае мы считаем употребление слова недопустимым. Если он все же настаи­вает на употребляемости слова, утверждая, что имеются только бабичные и небабичные вещи, но для убогого, ко­нечного человеческого рассудка навсегда останется вечной тайной, какие вещи бабичны, а какие нет, то мы будем рас­сматривать это как пустую болтовню. Может быть, он ста­нет уверять, что под словом «бабик» он нечто подразумева­ет. Из этого мы узнаем, однако, только психологический факт, что он связывает со словом какие-то представления и чувства. Ho благодаря этому слово не получает значения. Если для нового слова не установлен критерий, то предло­жения, в которых оно встречается, ничего не выражают, они являются пустыми псевдопредложениями.

Предположим другой случай, что критерий для нового слова «бебик» установлен; а именно предложение «эта вещь есть «бебик» истинно тогда и только тогда, если вещь четырехугольна. (При этом для нас неважно, дан ли крите­рий явно, либо мы установили его путем наблюдений того, в каких случаях слово употреблялось утвердительно, а в каких отрицательно). B данном случае мы скажем: слово «бебик» имеет то же значение, что и слово «четырехуголь­ный». C нашей точки зрения, будет недопустимым, если употребляющие это слово нам скажут, что они «подразуме­вали» нечто другое, нежели «четырехугольный»; правда, каждая четырехугольная вещь бебична и наоборот, но это связано только с тем, что четырехугольность - видимое вы­ражение бебичности, последнее же является скрытым, не­посредственно не воспринимаемым качеством.

1. Известны эмпирические признаки «а».

2. Установлено, из каких протокольных предложений может быть выведено S{a).

3. Установлены условия истинности для S(a).

4. Известен способ верификации S(a)].

3. Метафизические слова без значения

Многие слова метафизики, как теперь обнаруживается, не отвечают только что указанным требованиям, а, следо­вательно, не имеютзначения.

Возьмем в качестве примера метафизический термин «принцип» (а именно как принцип бытия, а не как познава­тельный принцип или аксиому). Различные метафизики да­ют ответ на вопрос, что является (высшим) «принципом ми­ра» (или «вещи», «бытия», «сущего»), например: вода, чис­ло, форма, движение, жизнь, дух, идея, бессознательное, действие, благо и тому подобное. Чтобы найти значение, ко­торое имеет слово «принцип» в этом метафизическом во­просе, мы должны спросить метафизика, при каких услови­ях предложение вида , «у существует через JD> или тому подобное. Однако эти слова многозначны и неопределенны. Часто они имеют яс­ное значение, напр.: мы говорим о предмете или процессеу, что он «происходит» из jc, если мы наблюдали, что за пред­метом или процессом вида jc часто или всегда следует про­цесс вида у (каузальная связь в смысле закономерного сле­дования). Ho метафизик нам скажет, что он подразумевал не эту эмпирически устанавливаемую связь, ибо в таком случае его тезисы были бы простыми эмпирическими предложе­ниями того же рода, что и предложения физики.

Другой пример - слово «Бог». Независимо от вариантов употребления слова в различных областях мы должны раз­личать его употребление в трех исторических периодах, которые по времени переходят один в другой. B мифологи­ческом употреблении слово имеет ясное значение. Этим словом (соответственно аналогичными словами других языков) обозначают телесное существо, которое восседает где-то на Олимпе, на небе или в преисподней и, в большей или меньшей степени, обладает силой, мудростью, добро­той и счастьем. Иногда это слово обозначает духовно­душевное существо, которое хотя и не имеет тела, подоб­ного человеческому, но которое как-то проявляет себя B вещах и процессах видимого мира и поэтому эмпирически фиксируемо. B метафизическом употреблении слово «Бог» означает нечто сверхэмпирическое. Значение телесного или облаченного в телесное духовного существа у слова было отобрано. Так как нового значения слову не было да­но, оно оказалось вовсе не имеющим значения. Правда, часто выглядит так, будто слово «Бог» имеет значение и в метафизическом употреблении. Ho выдвигаемые дефини­ции при ближайшем рассмотрении раскрываются как псев­додефиниции; они ведут либо к недопустимым словосоче­таниям (о которых речь будет идти позже), либо к другим метафизическим словам (например: «первопричина», «аб­солют», «безусловное», «независимое», «самостоятельное» И Т. П.), HO ни в коем случае не к условиям истинности его элементарного предложения. У этого слова не выполнено даже первое требование логики, а именно требование ука­зания его синтаксиса, т. e. формы его вхождения в элемен­тарное предложение. Элементарное предложение должно бы иметь форму «дг есть Бог»; метафизик либо совершенно отклонит эту форму, не давая другую, либо, если он ее примет, не укажет синтаксической категории переменной x. (Категориями, например, являются: тело, свойства тела, отношение между телами, числами и т.д.).

Между мифологическим и метафизическим употребле­нием слова «Бог» стоит его теологическое употребление. Здесь у слова нет собственного значения; оно колеблется между двумя другими видами употребления. Некоторые теологи имеют отчетливо эмпирическое (в нашем обозна­чении «мифологическое») понятие Бога. B этом случае псевдопредложений нет; но недостаток для теологов со­стоит в то, что при этом толковании предложения теологии являются эмпирическими предложениями и поэтому вхо­дят в сферу компетенции эмпирических наук. У других теологов имеется явно выраженное метафизическое слово­употребление. У третьих словоупотребление неясное, будь это следование то одному, то другому употреблению слова, будь это неосознанное движение по обеим сторонам пере­ливающегося содержания. Аналогично рассмотренным примерам слов «принцип» и «Бог» большинство других специфических метафизических терминов ne имеют зна­чения, например: «идея», «абсолют», «безусловное», «бес­конечное», «бытие сущего», «не-сущее», «вещь-в-себе», «абсолютный дух», «объективный дух», «сущность», «бы- тие-в-себе», «в-себе-и-для-себя-бытие», «эманация», «про­явление», «вычленение», «Я», «не-Я» и т.д. C этими выра­жениями дело обстоит точно так же, как со словом «бабик» в ранее рассмотренном примере. Метафизик будет утвер­ждать, что эмпирические условия истинности можно не указывать; если он добавит, что под этими словами все же нечто «подразумевается», то мы знаем, что этим указыва­ются только сопутствующие представления и чувства, од­нако благодаря этому слово не получает значения. Метафи­зические мнимые предложения, которые содержат такие слова, не имеют смысла, ничего не обозначают, являются лишь псевдопредложениями. Вопрос об объяснении их ис­торического возникновения мы рассмотрим позже.

4. Смысл предложения

До сих пор мы рассматривали псевдопредложения, в которых встречаются слова, не имеющие значения. Имеет­ся еще и второй вид псевдопредложений. Они состоят из слов, имеющих значение, но эти слова составлены в таком порядке, что оказываются лишенными смысла. Синтаксис языка указывает, какие сочетания слов допустимы, а какие нет. Грамматический синтаксис естественного языка не везде выполняет задачу исключения бессмысленных сло­восочетаний. Возьмем, например, два ряда слов:

1. «Цезарь есть и»,

2. «Цезарь есть простое число».

Ряд слов (1) образован в противоречии с правилами синтаксиса; синтаксис требует, чтобы на третьем месте стоял не союз, а предикат или имя прилагательное. B соот­ветствии с правилами синтаксиса образован, например, ряд «Цезарь есть полководец», это осмысленный ряд слов, ис­тинное предложение. Ho ряд слов (2) также образован в со­ответствии с правилами синтаксиса, ибо он имеет ту же грамматическую форму, как и только что приведенное предложение. Ho, несмотря на это, ряд (2) является бес­смысленным. Быть «простым числом» - это свойство чи­сел; по отношению к личности это свойство не может ни приписываться, ни оспариваться. Так как ряд (2) выглядит как предложение, но таковым не является, ничего не вы­сказывает, не выражает ни существующего, ни не сущест­вующего, то мы называем этот ряд слов «псевдопредпоже- нием». Вследствие того, что грамматический синтаксис не нарушен, можно, на первый взгляд, прийти к ошибочному мнению, будто этот ряд слов является предложением, хотя и ложным. Однако высказывание «а есть простое число» ложно тогда и только тогда, когда «а» делится на нату­ральное число, которое не является ни «а», ни «I»; очевид­но, что вместо «а» здесь нельзя подставить «Цезарь». Этот пример выбран так, чтобы бессмысленность можно было легко заметить; однако многие метафизические предложе­ния не так легко разоблачаются как псевдопредложения. Тот факт, что в обычном языке можно образовать бессмыс­ленный ряд слов без нарушения правил грамматики, ука­зывает на то, что грамматический синтаксис, рассмотрен­ный с логической точки зрения, является недостаточным. Если бы грамматический синтаксис точно соответствовал логическому синтаксису, то не могло бы возникнуть ни од­ного псевдопредложения. Если бы грамматический синтак­сис подразделял слова не только на существительные, при­лагательные, глаголы, союзы и т. д., а внутри каждого вида делал бы еще определенные различия, требуемые логикой, то ни одно предложение не могло бы быть образовано. Ес­ли бы, например, существительные подразделялись грам­матически на несколько видов, в соответствии с которыми они бы обозначали свойства тел, чисел и т. д., то слова «полководец» и «простое число» относились бы к грамма­тически различным видам и ряд (2) был бы также неверен в грамматическом отношении, как и ряд(І). B правильно по­строенном языке все бессмысленные ряды слов имели бы такой вид, как ряд (l). Тем самым они до некоторой степе­ни автоматически исключались бы грамматикой; т. e., что­бы избежать бессмысленности, нужно обращать внимание не на значение отдельных слов, а только на их вид («син­таксические категории», например: вещь, свойство вещи, связь вещей, число, свойства числа, связь чисел и др.). Ес­ли наш тезис о том, что предложения метафизики являются псевдопредложениями, верен, то в логически правильно построенном языке метафизика совсем не могла бы быть выразима. Отсюда вытекает большое философское значе­ние задачи создания логического синтаксиса, над которым работаютлогики в настоящее время.

5. Метафизические псевдопредложения

Теперь мы разберем несколько примеров метафизиче­ских псевдопредложений, в которых особенно отчетливо можно увидеть, что логический синтаксис нарушен, хотя историко-грамматический синтаксис сохраняется. Мы вы­брали несколько предложений из одного метафизического учения, которое в настоящее время в Германии пользуется большим влиянием *.

«Исследованию должно подлежать только сущее и еще - ни­что; сущее одно и дальше - ничто; сущее единственно и сверх этого - ничто. Как обстоит дело с этим ничто? - Имеется ни­что только потому, что имеется нет, т.е. отрицание? Или на­оборот? Имеется отрицание и нет только потому, что есть ни­что? - Мы утверждаем: ничто первоначальнее, чем нет и отри­цание. Где ищем мы ничто? Как находим мы ничто? - Мы знаем ничто. - Cmpax обнаруживает ничто. - Чего и почему мы боя­лись, было «собственно» - ничто. B действительности: ничто са­мо - как таковое - было тут. - Как обстоит дело с этим ничто? - Ничто само себя ничтит».

Для того чтобы показать, что возможность образования псевдопредпожений основана на логических недостатках языка, сопоставим ниже приведенную схему. Предложения под цифрой I как грамматически, так и логически безу­пречны, а, следовательно, осмысленны. Предложения под цифрой II (исключая В-3) грамматически полностью анало­гичны соответствующим предложениям под цифрой I. Форма предложений II-A (как вопрос, так и ответ) не соот­ветствует, правда, требованиям, которые выдвигаются по отношению к логически правильному языку. Ho, несмотря на это, данные предложения осмысленны, так как перево­димы на корректный язык; это видно из предложения lII-A, которое имеет тот же смысл, что и II-A. Нецелесообраз­ность формы предложения H-A состоит в том, что мы мо­жем, исходя из нее, путем грамматически безупречных операций перейти к бессмысленным формам предложений lI-B, которые взяты из вышеприведенной цитаты. Эти формы правильным языком III ряда вообще не могут быть образованы. Однако их бессмысленность на первый взгляд трудно заметить, так как по аналогии их можно спутать с осмысленными предложениями I-B. Установленная здесь ошибка нашего языка состоит в том , что он, в противопо­ложность логически правильному языку, допускает одина­ковость форм между осмысленными и бессмысленными рядами слов. K каждому предложению прилагается соот­ветствующая формула в символах логистики; эти формулы особенно отчетливо дают понять нецелесообразность ана­логии между II-A и I-A и вытекающим отсюда возникнове­нии бессмысленных образований II-B.

При ближайшем рассмотрении в псевдопредложениях Il-B обнаруживаются еще некоторые различия. Образование предложений (I) покоится просто на ошибке, заключающей­ся в том, то слово «ничто» употребляется как имя объекта, так как в обычном языке эту форму обычно употребляют для формулировки негативного предложения существова­ния (см. II-A). B корректном языке для этих целей служит не особое имя, а определенная логическая форма предло­жения (см. III-A). B предложении ІІ-В-2 добавляется еще образование слова без значения - «ничтить»; предложение, таким образом, бессмысленно вдвойне.

Ранее мы говорили, что метафизические слова, не имеющие значения, образуются потому, что слово, обла­дающее значением, благодаря метафорическому употреб­лению в метафизике его лишается. Здесь, напротив, перед нами редкий случай, когда вводится новое слово, которое с самого начала не имеет значения. Предложение ІІ-В-3 от­клоняется нами также по двум причинам. Ему свойственна та же ошибка (использование слова «ничто» в качестве имени объекта), что и вышестоящим предложениям. Кроме того, оно содержит противоречие. Даже если бы было допустимо вводить слово «ничто» как имя объекта, то в дефиниции существование этого объекта отрицается, а в предложении (3) оно вновь утверждается. Итак, это предложение, если бы оно уже не было бессмысленным, контрадикторно, а, следовательно, бессмысленно вдвойне.

Ввиду грубой логической ошибки, которую мы обна­ружили в предложении ll-B, можно было бы прийти K предложению, что в цитируемом отрывке слово «ничто» имеет совершенно другое значение, чем обычно. Это пред­положение еще больше усиливается, когда мы читаем дальше, что страх обнаруживает ничто, что в страхе ничто было само как таковое. Здесь, по-видимому, слово «ничто» должно обозначать определенное эмоциональное состоя­ние, может быть религиозного толка, или нечто, что лежит в основе такого чувства. B этом случае указанные логиче­ские ошибки в предложении Il-B не имели бы места. Ho начало данной цитаты показывает, что такое толкование невозможно. Из сопоставления «только» и «и еще ничто» четко вытекает, что слово «ничто» имеет здесь обычное значение логической частицы, которая служит дпя выра­жения негативного предложения существования. K такому введению слова «ничто» относится главный вопрос отрыв­ка: «Как обстоит дело с этим ничто?»

Сомнения относительно истинности нашего толкования будут полностью устранены, когда мы увидим, что автору статьи совершенно ясно, что его вопросы и предложения противоречат логике. «Вопрос и omeem относительно ничто равным образом противоразумны. Обычные правила мыш­ления, положение о недопустимости противоречий, общая «логика» - убьют такой вопрос». Тем хуже для логики! Мы должны свергнуть ее господство: «Если сила разума на по­ле вопросов относительно ничто и бытия сломлена, то этим самым решается судьба господства «логики» внутри фило­софии. Идея логики снимается в круговороте первона­чальных вопросов». Ho будет ли трезвая наука согласна с круговоротом вопросов, которые противоречат логике? Ha это также дается ответ: «Мнимая рассудительность и преимущество науки станут смешными, если она не будет принимать ничто всерьез». Итак, мы находим прекрасное подтверждение нашему взгляду: метафизик сам приходит к констатации, что его вопросы и ответы несовместимы с ло­гикой и образом мышления науки.

Различие между нашим тезисом и ранними антимета­физиками стало теперь отчетливее. Метафизика для нас не простая «игра воображения» или «сказка». Предложения сказки противоречат не логике, а только опыту; они ос­мысленны, хотя и ложны. Метафизика не «суеверие», ве­рить можно в истинные и ложные предложения, HO не B бессмысленный ряд слов. Метафизические предложения нельзя рассматривать и как «рабочие гипотезы», ибо для гипотезы существенна ее связь (истинная или ложная) с эм­пирическими предложениями, а именно это отсутствует у метафизических предложений.

Среди ссылок на так называемую ограпичениость чело­веческих познавательных способностей, в целях спасения метафизики, выдвигается иногда следующее возражение: метафизические предложения не могут, правда, верифици­роваться человеком или вообще каким-либо конечным су­ществом; но они имеют значение как предположения о том, что ответило бы на наши вопросы существо с более высо­кими или даже с совершенными познавательными способ­ностями. Против этого возражения мы хотели бы сказать следующее. Если не указывается значение слова или сло­весный ряд составлен без соблюдения правил синтаксиса, то вопроса не имеется. (Подумайте над псевдовопросами: «Этот стол бабик?»; «Число семь священно?», «Какие чис­ла темнее - четные или нечетные?»). Где нет вопроса, там не может ответить даже всезнающее существо. Возражаю­щий нам, может быть, скажет: как зрячий может сообщить слепому новое знание, так высшее существо могло бы co- общить нам метафизическое знание, например, видимый мир есть проявление духа. Здесь мы должны подумать над тем, что такое «новое знание». Мы можем себе предста­вить, что встретили существо, которое сообщит нам нечто новое. Если это существо докажет нам теорему Ферма или изобретет новый физический инструмент, или установит неизвестный до этого естественный закон, то наше знание с его помощью, конечно, расширилось бы. Ибо все это мы могли бы проверить, так же как слепой может проверить и понять всю физику (и тем самым все предложения зряче­го). Ho если это гипотетическое существо скажет нечто, что не может быть нами верифицировано, то сказанное не может быть нами также и понято; для нас в этом сказанном не содержится тогда вовсе никакой информации, а лишь пустые звуки без смысла, хотя, быть может, с определен­ными представлениями. Поэтому с помощью другого су­щества можно узнать больше или меньше, или даже все, но наше познание может быть расширено только количест­венно, но нельзя получить знание принципиально нового рода. To, что нам еще неизвестно, с помощью другого су­щества можно узнать; но то, что нами не может быть пред­ставлено, является бессмысленным, с помощью другого OHO не может стать осмысленным, знай он сколь угодно много. Поэтому в метафизике нам не могут помочь ни Бог, ни черт.

6. Бессмысленность всенметафизнки

Примеры метафизических предложений, которые мы анализировали, все взяты только из одной статьи. Однако результаты по аналогии и, частично буквально, распро­страняются и на другие метафизические системы. Для предложения Гегеля, которое цитирует автор статьи («Чис­тое бытие и чистое ничто есть, следовательно, то же са­мое»), наше заключение является совершенно верным. Ме­тафизика Гегеля с точки зрения логики имеет тот же самый характер, который мы обнаружили у современной метафи- зики. Это относится и к остальным метафизическим сис­темам, хотя способ словоупотребления в них, а потому и вид логических ошибок в большей или меньшей степени отклоняется отрассмотренного нами примера.

Дальнейшие примеры анализа отдельных метафизиче­ских предложений можно здесь больше не приводить. Они указывали бы только на многообразие видов ошибок.

Как представляется, большинство логических ошибок, которые встречаются в псевдопредложениях, покоятся на логических дефектах, имеющихся в употреблении слова «быть» в нашем языке (и соответствующих слов в осталь­ных, по меньшей мере, в большинстве европейских язы­ков). Первая ошибка - двузначность слова «быть»: оно употребляется и как связка («человек есть социальное су­щество»)[26], и как обозначение существования («человек есть»). Эта ошибка усугубляется тем, что метафизику за­частую не ясна эта многозначность. Вторая ошибка коре­нится в форме глагола при употреблении его во втором значении - существование. Посредством вербальной фор­мы предикат симулируется там, где его нет. Правда, уже давно известно, что существование не есть признак (см. кантовское опровержение онтологического доказательства бытия Бога). Ho лишь современная логика здесь полностью последовательна: она вводит знак существования в такой синтаксической форме, что он может относиться не как предикат к знаку предмета, а только к предикату (см., на­пример, предложение Ill-A в таблице). Большинство мета­физиков, начиная с глубокого прошлого, ввиду вербальной, а потому предикативной, формы глагола «быть» приходили к псевдопредложениям, например «я есть», «Бог есть». При­мер этой ошибки мы находим в «cogito, ergo sum»Декарта.

От содержательных раздумий, которые выдвигаются против посылки - является ли предложение «я мыслю» адекватным вы­ражением здравого смысла или, быть может, содержит гипоста- зирование, - мы хотели бы здесь полностью отказаться и рас­смотреть оба предложения только с формальной точки зрения. Мы видим здесь две существенные логические ошибки. Первая находится в заключительном предложении «Я есть». Глагол «быть» употребляется здесь, без сомнения, в смысле существо­вания, так как связка не может употребляться без предиката; кроме того, предложение «Я есть» Декарта постоянно понима­ется именно в этом смысле. Ho тогда это предложение противо­речит вышеприведенному логическому правилу, что существо­вание может быть высказано только в связи с предикатом, но не в связи с именем (субъектом, собственным именем). Предложе­ние существования имеет форму не «а существует» (как здесь: «я есть», т. e. «я существую»), а «существует нечто того или иного вида». Вторая ошибка лежит в переходе от «Я думаю» к «Я су­ществую». Если из предложения «Р (а)» (в котором «о» припи­сывается свойство P) выводится предложение существования, TO это существование можно утверждать только по отношению к предикату P4 но не по отношению к субъекту «я». Из «Я европе­ец» следует не «Я существую», а «существует европеец», из «Я мыслю» следует не «Я существую», а «имеется нечто мыс­лящее».

To обстоятельство, что наши языки выражают сущест­вование с помощью глагола («быть» или «существовать»), еще не есть логическая ошибка, а только нецелесообраз­ность, опасность. Вербальная форма легко приводит к ложному мнению, будто существование является предика­том; а отсюда следуют такие логические извращения, а по­тому бессмысленные выражения, какие были нами только что рассмотрены. To же самое происхождение имеют такие формы, как «сущее», «не-сущее», которые издавна играют большую роль в метафизике. B логически корректном язы- ке такие формы вообще нельзя образовать. По-видимому, в латинском и немецком языках, может быть по греческому образцу, была введена форма «ens», соответственно «су­щее», специально для употребления в метафизике; но, ду­мая устранить недостаток, сделали язык в логическом от­ношении хуже.

Другим очень часто встречающимся нарушением логи­ческого синтаксиса является так называемая «путаница сфер» понятий. Если только что рассматривавшаяся ошиб­ка состояла в том, что знак с непредикативным значением употреблялся как предикат, то здесь предикат употребляет­ся как предикат, но как предикат другой «сферы»; т. e. на­рушено правило так называемой «теории типов». Сконст­руированным примером этой ошибки является рассматри­вавшееся предложение «Цезарь есть простое число». Лич­ное имя и число принадлежит к разным логическим сфе­рам, а поэтому предикатличности («полководец») и преди­кат числа («простое число») также принадлежит к разным сферам. Путаница сфер, в отличие от обсуждавшейся перед этим ошибки в употреблении глагола «быть», не является специфической для метафизики; эта ошибка встречается, и притом довольно часто, в обиходной речи. Ho здесь она редко ведет к бессмысленности; многозначность слов по отношению к сферам является здесь такого рода, что ее можно легко устранить.

Пример: 1. «Этот стол больше, чем тот». 2. «Высота этого стола больше, чем высота того стола». Здесь слово «больше» употребляется в (1) как отношение между предметами, в (2) как отношение между числами, т. e. для двух различных синтаксиче­ских категорий. Ошибка здесь не существенна; ее можно исклю­чить, написав «больше-1» и «больше-2»; «больше-1» устанавли­вается из «больше-2» благодаря тому, что форма предложения (1) объяснима в качестве имеющей одинаковое значение с (2) (и некоторыми другими ему подобными).

Ввиду того, что путаница сфер в разговорном языке не ведет к большим бедам, на нее вообще не обращают вни­мания. Однако это целесообразно лишь по отношению к обычному словоупотреблению, в метафизике это ведет K гибельным последствиям. Здесь на основе привычки, вы­работанной в повседневной речи, можно прийти к такой путанице сфер, которая не допустит перевода на логически корректный язык, как это возможно с повседневной речью. Псевдопредпожения этого вида часто встречаются у Гегеля и Хайдеггера, который со многими особенностями гегелев­ской философии перенял также некоторые ее недостатки (например, определения, которые ДОЛЖНЫ ОТНОСИТЬСЯ K предметам определенного вида, относятся вместо этого к определениям этих предметов или к «бытию», или к отно­шениям между этими предметами).

После того как мы установили, что многие метафизиче­ские предложения бессмысленны, возникает вопрос: име­ются ли в метафизике такие осмысленные предложения, которые сохранятся после того, как мы исключим все бес­смысленные?

Ha основе наших предыдущих выводов можно прийти к представлению, что метафизика содержит много опасно­стей впасть в бессмысленность и метафизик в своей дея­тельности должен тщательно их избегать. Ho в действи­тельности дело обстоит таким образом, что осмысленных метафизических предложений вообще не может быть. Это вытекает из задачи, которую поставила себе метафизика: она хочет найти и представить знание, которое недоступно эмпирической науке.

Ранее мы определили, что смысл предложения находит­ся в методе его верификации. Предложение означает лишь то, что в нем верифицируемо. Поэтому предложение, если оно вообще о чем-либо говорит, говорит лишь об эмпири­ческих фактах. 0 чем-либо, лежащем принципиально по ту сторону опытного, нельзя ни сказать, ни мыслить, ни спросить.

Предложения (осмысленные) подразделяются на сле­дующие виды: прежде всего, имеются предложения, кото­рые по одной своей форме уже являются истинными («тав­тологии» по Витгенштейну:; они соответствуют примерно кантовским «аналитическим суждениям»); они ничего не высказывают о действительности. K этому виду принадле­жат формулы логики и математики; сами они не являются высказываниями о действительности, а служат для преоб­разования таких высказываний. Во-вторых, имеется проти­воположность таких высказываний («контрадикции»); они противоречивы и, в соответствии со своей формой, явля­ются ложными. Для всех остальных предложений решение об их истинности или ложности зависит от протокольных предложений; они являются поэтому (истинные или лож­ные) опытными предложениями и принадлежат к области эмпирической науки. Желающий образовать предложение, которое не принадлежит к этим видам, делает его автома­тически бессмысленным. Так как метафизик не высказыва­ет аналитических предложений и не хочет оставаться в об­ласти эмпирической науки, то он с необходимостью упот­ребляет либо слова, для которых не дается критерия, а поэ­тому они оказываются лишенными значения, либо слова, которые имеют значение, но он составляет их так, что не получается ни аналитического (соответственно контрадик- ционного), ни эмпирического предложения. B обоих случа­ях с необходимостью получаются псевдопредложения.

Логический анализ выносит приговор бессмысленности любому мнимому знанию, которое претендует простирать­ся за пределы опыта. Этот приговор относится к любой

7. Метафизика как выражение чувства жизни

Если мы скажем, что предложения метафизики полно­стью бессмысленны, то этим ничего не скажем и, хотя это соответствует нашим выводам, нас будет преследовать чувство удивления: как могло столько людей различных эпох и народов, среди них выдающиеся умы, с таким усер­дием и пылом заниматься метафизикой, если она представ­ляет собой всего лишь набор бессмысленных слов? И как понять такое сильное воздействие на читателей и слушате­лей, если эти слова даже не являются заблуждениями, а во­обще ничего не содержат? Подобные мысли в некотором отношении верны, так как метафизика действительно нечто содержит; однако это не теоретическое содержание. (Псев- до-) предложения метафизики служат не для высказываний о положении дел, о несуществующем (тогда они были бы истинными предложениями) или существующем (тогда они были бы, по меньшей мере, ложными предложениями); они служат для выражения чувства жизни.

Мы, пожалуй, согласимся, что истоком метафизики был миф. Ребенок, столкнувшись со «злым столом», раздража­ется; первобытный человек пытается задобрить грозных демонов землетрясения или почитает божество плодонос­ного дождя. Перед нами персонификация явлений приро­ды, квазипоэтическое выражение эмоционального отноше­ния человека к миру. Наследницей мифа выступает, с од­ной стороны, поэзия, которая сознательным образом разви­вает достижения мифа для жизни; с другой стороны, теоло­гия, в которой миф развился в систему. Какова историче­ская роль метафизики? Пожалуй, в ней можно усмотреть замену теологии на ступени систематического, понятийно­го мышления. (Мнимый) сверхъестественный познаватель­ный источник теологии был заменен здесь естественным, но (мнимым) сверхэмпирическим познавательным источ­ником. При ближайшем рассмотрении, в неоднократно ме­нявшейся одежде узнается то же содержание, что и в мифе: мы находим, что метафизика также возникла из потребно­сти выражения чувства жизни, состояния, в котором живет человек, эмоционально-волевого отношения к миру, K ближнему, к задачам, которые он решает, к судьбе, кото­рую переживает. Это чувство жизни выражается в боль­шинстве случаев бессознательно во всем, что человек дела­ет и говорит; оно фиксируется в чертах его лица, может быть, также в его походке. Некоторые люди сверх этого имеют еще потребность особого выражения своего чувства жизни, более концентрированного и убедительнее воспри­нимаемого. Если такие люди художественно одарены, они находят возможность самовыражения в создании художе­ственных произведений. To, как в стиле и виде художест­венного произведения проявляется чувство жизни, уже вы­яснено другими (например, Дшътеем и его учениками). (Часто при этом употребляют слово «мировоззрение»; мы воздержимся от его употребления ввиду двузначности, B результате которой стирается различие между чувством жизни и теорией, что для нашего анализа является решаю­щим.) Для нашего исследования существенно лишь то, что искусство есть адекватное, метафизика, напротив, неадек­ватное средстводпя выражения чувства жизни. B принципе против употребления любого средства выражения нечего возразить. B случае с метафизикой дело, однако, обстоит так, что форма ее произведений имитирует то, чем она не является. Эта форма есть система предложений, которые находятся в (кажущейся) закономерной связи, т.е. в форме теории. Благодаря этому имитируется теоретическое со­держание, хотя, как мы видели, таковое отсутствует. He только читатель, но также сам метафизик заблуждается, полагая, что метафизические предложения нечто значат, описывают некоторое положение вещей. Метафизик верит, что он действует в области, в которой речь идет об истине спекулятивной метафизике, к любому мнимому знанию из чистого мышления и чистой интуиции, которые желают обойтись без опыта. Приговор относится также к тому виду метафизики, которая, исходя их опыта, желает посредством особого ключа познавать лежащее вне или за опытом (на­пример, к неовиталистскому тезису о действующей в орга­нических процессах «энтелехии», которая физически непо­знаваема; к вопросу о «сущности каузальности», выходя­щему за пределы определенной закономерности сле­дования; к речам о «вещи-в-себе»). Приговор действителен для всей философии ценностей и норм, для любой этики или эстетики как нормативной дисциплины. Ибо объектив­ная значимость ценности или нормы не может быть (также и по мнению представителей ценностной философии) эм­пирически верифицирована или дедуцирована из эмпи­рических предложений; они вообще не могут быть выска­заны в осмысленных предложениях. Другими словами: ли­бо для «хорошо» и «прекрасно» и остальных предикатов, употребляемых в нормативной науке, имеются эмпириче­ские характеристики, либо они недейственны. Предложе­ние с такими предикатами становится в первом случае эм­пирическим фактуальным суждением, но не ценностным суждением; во втором случае оно становится псевдопред­ложением; предложение, которое являлось бы ценностным суждением, вообще не может быть образовано.

Приговор бессмысленности касается также тех метафи­зических направлений, которые неудачно называются тео­ретико-познавательными, а именно реализма (поскольку он претендует на высказывание большего, чем содержат эм­пирические данные, например, что процессы обнаружива­ют определенную закономерность и что отсюда вытекает возможность применения индуктивного метода) и его про­тивников: субъективного идеализма, солипсизма, феноме­нализма, позитивизма (в старом смысле).

Что остается тогда для философии, если все предложе­ния, которые нечто означают, эмпирического происхожде­ния и принадлежат реальной науке? To, что остается, есть не предложения, не теория, не система, а только метод, т.е. логический анализ. Применение этого метода в его не­гативном употреблении мы показали в ходе предшествую­щего анализа; он служит здесь для исключения слов, не имеющих значения, бессмысленных псевдопредложений. B своем позитивном употреблении метод служит для пояс­нения осмысленных понятий и предложений, для логиче­ского обоснования реальной науки и математики. Негатив­ное применение метода в настоящей исторической ситуа­ции необходимо и важно. Ho плодотворнее, уже в сего­дняшней практике, его позитивное применение; однако подробнее останавливаться на нем здесь не представляется возможным. Указанная задача логического анализа, иссле­дование основ есть то, что мы понимаем под «научной фи­лософией» в противоположность метафизике.

Относительно логического характера предложений, ко­торые мы получили в результате логического анализа, на­пример, предложений этой статьи и других статей, посвя­щенных логическим вопросам, здесь можно сказать только то, что они частью аналитические, частью эмпирические. Эти предложения о предложениях и частях предложений принадлежат частью к чистой металогике (например, «ряд, состоящий из знака существования и имени предме­та, не есть предложение), частью к дескриптивной метало­гике (например, «ряд слов того или другого места той или иной книги является бессмысленным»). Металогика будет обсуждаться в другом месте; при этом будет показа­но, что металогика, которая говорит о предложениях како­го-либо языка, сама может быть сформулирована на этом языке.

и лжи. B действительности он ничего не высказывает, а только нечто выражает как художник. To, что метафизик находится в заблуждении, еще не следует из того, что он берет в качестве посредника выражения язык, а в качестве формы выражения повествовательные предложения; ибо то же самое делает и лирик, не впадая в самозаблуждение. Ho метафизик приводит для своих предложений аргументы, он требует, чтобы с содержанием его построений соглаша­лись, он полемизирует с метафизиками других направле­ний, ищет опровержения их предложений в своих статьях. Лирик, напротив, в своем стихотворении не пытается оп­ровергать предложения из стихотворений другого лирика; он знает, что находится в области искусства, а не в области теории.

Возможно, музыка - самое чистое средство для выра­жения чувства жизни, так как она более всего освобождена от всего предметного. Гармоничное чувство жизни, кото­рое метафизик хочет выразить в монистической системе, гораздо яснее выражается в музыке Моцарта. И если мета­физик высказывает дуалистически-героическое чувство жизни в дуалистической системе, не делает ли он это толь­ко потому, что у него отсутствует способность Бетховена выразить это чувство жизни адекватными средствами? Ме­тафизики - музыканты без музыкальных способностей. Поэтому они имеют сильную склонность к работе в облас­ти теоретического выражения, к связыванию понятий и мыслей. Вместо того, чтобы, с одной стороны, осуществ­лять эту склонность в области науки, а с другой стороны, удовлетворять потребность выражения в искусстве, мета­физик смешивает все это и создает произведения, которые ничего не дают дпя познания и нечто весьма недостаточное для чувства жизни.

Наше предположение, что метафизика является замени­телем искусства, причем недостаточным, подтверждается тем фактом, что некоторые метафизики, обладающие большим художественным дарованием, например Ницше, менее всего впадают в ошибку смешения. Большая часть его произведений имеет преобладающее эмпирическое со­держание; речь идет, например, об историческом анализе определенных феноменов искусства или историко-психо- логическом анализе морали. B произведении, в котором он сильнее всего выразил то, что другие выражали метафизи­кой и этикой, а именно в «Заратустре», он выбрал не псев- дотеоретическую форму, а явно выраженную форму искус­ства, поэзию.

Добавление при корректуре. K своей радости, я заметил, что от имени другой стороны логики выражен энергичный протест против современной философии-ничто. Оскар Kpayc в своем докладе (Uber Alles und Nichts // Leipziger Rondfunk, 1930, 1. Mu; Philos. Hefte, 1931, № 2, S. 140) дал исторический обзор развития философии-ничто и сказал затем о Хайдеггере: «Науке стало бы смешно, если бы она восприняла это (ничто) всерьез. Ибо ничто не угрожает авторитету всей философской науки серьезнее, чем возрождение этого ничто- и все-философии». Затем Гильберт в одном докладе (Die Grundlegung der elementaren Zahlenlehre // Dez. 1930 in der Philos. Ges. Hamburg; Math. Ann., 1931,№ 104, S. 485) сделал следующее замечание, не называя имени Хайдеггера: «В одном недавнем философском докладе я нашел утверждение: «Ничто есть совершеннейшее отрицание всякости сущего». Это предложение является поучительным потому, что оно, несмотря на его краткость, иллюстрирует все важнейшие нарушения ос­новных положений, выдвинутых в моей теории доказательства».