8. Философское содержание пуританской теологии и экзегетики

Энтип раскрывался пуританами как нечто объективно сущест-вующее в результате комбинации двух факторов: действующей причины, т. е. бога, включая сюда божественный замысел, архе- гип, во-первых, и, во-вторых, конечной причины, или цели, состоящей в прославлении божественного бытия и земного блаженства.

Но проникнуть в область теологии с помощью эмпирических методов невозможно. Дело в том, что грехопадение извратило не только физическую природу человека, но и его интеллектуальные способности. Поэтому если Адам до падения мог видеть присутствие бога в мире, то человек последующих эпох этой важнейшей способности лишен. В глазах смертного человека вся божественная благость мира затуманена, а по большей части и просто по-крыта мраком неизвестности. Так что познать божественный замысел через материю и с помощью извращенных грехом чувств невозможно, а это делает невозможной и естественную теологию. Единственное из всех искусств — теология — не исходит из анализа индивидуальных вещей, а в качестве начала берет Библию, ибо бог, видя всю низость положения падшего человечества, дал ему орудие избавления и познания — Писание. Вот краткая аргументация пуритан, избегавших называть теологию искусством и предпочитавших применять для этого термины «учение» и «доктрина», но неизменно помещавших ее в круг искусств (82, 35).

Пуританская энциклопедия и ее методологическая основа — технология — имели между тем не только логическое, но и историческое «измерение». Но почему же, в таком случае, круг искусств не содержал в себе истории? Главным образом потому, что история поглощалась теологией. Исторические события — фак-ты— подобно любым другим объектам — энтипам — были сотворены богом по образу и подобию архетипа, находившегося в божественном уме.

Учение о мире, выдвинутое пуританскими теоретиками, покоилось как бы на двух основаниях — вере, с одной стороны, и эмпирических наблюдениях — с другой. В соответствии с этим даже трактаты пуритан распадались на две части: мир с точки зрения веры и мир, данный в опыте; причем первое основание — вера — как раз и снабжало пуритан историческим параметром мировоззрения.

Историко-религиозная эпопея сотворения мира, естественно, проходила определенные этапы. Главными из них (в пуританской трактовке Ветхого завета) были: творение, грехопадение, исполнение ковенанта благодати вплоть до явления Иисуса. Далее шли новозаветные события: жизнь Христа, его смерть и вознесение, исполнение ковенанта вплоть до конца света и, наконец, конец све-та. История оказывалась в глазах пуритан одним из наиболее веских доказательств бытия бога и истинности самой веры. Но пуританизм по-особому трактовал библейскую историю, делая ряд специфически пуританских акцентов и толкований.

Несмотря на то что бог сам по себе вечен и неизменен, творение земного бытия было совершено им с целью воплощения драмы спасения. (Кстати сказать, также разворачивавшейся, согласно пуританскому мировосприятию, во времени.) Сама историческая длительность этой драмы весьма коротка. Так, земной период этой драмы начался, по подсчетам пуритан, шесть тысячелетий тому назад, а закончится он в некий момент, наступление которого человеку заранее знать не дано. Однако все пуритане верили, что этот момент конца света не за горами — он может наступить в самом близком будущее. Это ожидание и предвосхищение скорого судного дня создавало весьма яркую отличительную черту всего мироощущения новоанглийских пуритан. Из него следовало, в частности, что само время, которое исторически может оборваться довольно скоро, требует активных действий, энергичной работы,, целенаправленного вложения физических и душевных сил, ибо только такой образ жизни обеспечит предопределенным к спасению желанное спасение.

Историческое время для пуритан не было мертво и индифферентно. Напротив, история (разумеется, христианско-теологиче- ская) постоянно присутствовала в их повседневной жизни, что свидетельствует о, быть может, одном из важнейших мобилизующих свойств их духовного мира — о превращении истории в стимул к действию, об отсутствии отчуждения от исторической реальности. Все происходившее в Новой Англии воспринималось пуританами как нечто касавшееся всех и каждого. Что ж, такая слитность личности и исторического процесса наблюдается нечасто.

Историческое «измерение» реальности, разрабатывавшееся пуританами, определялось идеями неискоренимого мессианства. Первая программа Гарвардского университета открывалась параграфом, высеченным ныне на воротах университета: «После того, как Господь благополучно доставил нас в Новую Англию и мы построили здесь обиталища наши, и снабдили себя всем необходимым для жизни, и возвели долженствующие сооружения для молитв, и основали гражданское правительство, — после всего этого одна из первейших наших забот, которую мы стремимся удовлетворить,— помощь Знанию и увековечивание его» (91, 75). «Пуританская» история не была лишь образом прошлого, она накрепко соединяла прошлое с настоящим в непрерывную эпопею обретения спасения. Более того, так в мировоззрение пуритан входило и будущее, а потому второе пришествие представлялось им ничуть не менее очевидным, чем первое. В итоге теология и история тесно переплетались и образовывали «теологическую историю», или «историческую теологию» пуритан. Столь значимое положение исторического понимания выстраивало и соответствующую ему шкалу ценностей, по которой любое событие текущей истории оценивалось по меркам того, как оно вписывалось в божественный план спасения.

Учитывая все это, история не рассматривалась как искусство, а относилась пуританами к области «учения», так же, впрочем, как и теология.

Но даже с позиции пуританского историзма было совсем не легко вписать некоторые события в канву библейского повествования. Как известно, явление Христа было кульминацией новозаветной эпопеи, основание которой заложила старозаветная история. Этот тезис разделялся ранними христианскими церквами и авторами Нового завета, так что преемственность первой и второй частей Библии как бы изначально присутствовала в христи-анстве и христианской теологии. Однако стремление связать жизненный путь Христа с Ветхим заветом наталкивалось на определенные трудности: ведь никто из старозаветных пророков не дал точного описания того, как произойдет первое пришествие и кто будет богом-сыном, мессией. Поэтому Христос был вынужден постоянно доказывать, что именно он соответствовал ветхозаветным пророчествам. Следовательно, перед христианами с самого начала встала задача «оправдания» Христа, как удовлетворяющего мессианским пророчествам Ветхого завета. Но эти пророчества еще не делали Ветхий завет, рожденный в контексте иудаизма, в делом приемлемым для христианства в качестве божественного пролога пришествия мессии (82, 38).

Из недостаточной весомости отдельных ветхозаветных пророчеств родилась своеобразная метода сублимации христианского элемента в Ветхом завете, изобретенная пуританами. Суть ее состояла в том, что многие образы Ветхого завета интерпретировались в нарочито символическом ключе так, чтобы эта интерпретация раскрывала в ветхозаветных текстах указания на пришествие мессии. В определенном смысле этот метод бьиґ предвосхищен авторами самих евангелий от Матфея и в посланиях апостола Павла. Они ссылались на Ветхий завет как на прообраз Нового. Так, в Послании к римлянам читаем: «Однакоже смерть царствовала от Адама до Моисея и над несогрешившими подобна преступлению Адама, который есть образ будущего» (Рим., 5: 14). «Который есть образ будущего» — именно на этом позднейшие теологи строили символическое толкование того, что и в целом Ветхий завет есть образ будущего — Нового завета.

Общий подход к толкованию Ветхого завета вскоре был расширен и детализирован. При этом пуритане использовали методы, уже изобретенные до них, скажем, Филоном и Оригеном. В частности, речь идет о так называемом тройственном способе интерпретации библейских текстов: а) уровень буквального, дословного понимания; б) моральный уровень, на котором изложенные в тексте факты понимаются аллегорически; в) спиритуальный, или мистический, уровень, доступный лишь немногим, отмеченным особой благодатью. Это, в свою очередь, открыло путь к «четырехсо- ставному способу», разработанному Августином и сформулированному Кассианом: а) уровень буквального понимания; б) трополо- гический уровень; в) аллегорический уровень; г) анагогическийс уровень (82, 38).

В течение всего средневековья схоластика, используя эти принципы экзегетики (истолкования), довольно легко соединяла вместе Ветхий и Новый заветы. Однако эта легкость приводила к самодискредитации церковной теологии. Поэтому Реформация, вознамерившаяся восстановить аутентичное понимание конфессиональных текстов, сразу же отмела всякого рода символику в интерпретации Библии, свойственную схоластическим школам и в умелых руках способную стать причиной отхода от смысла текста.

Прежде всего типологию следует отделить от аллегории. Дело в том, что пуритане отвергали воображение (и соответственно аллегорию) как способ прочтения Библии. Иное дело — типология. Она основывалась исключительно на соединении и увязывании ранее происш%дших событий с более поздними. Эти ранние события превращались в образцы (типы) более поздних (антитипов). Так, Моисей превращался в прообраз Христа. Тип и антитип обладали полной исторической достоверностью. Между ними существует тесное подобие, однако, конечно, не полная и тем более не внешняя идентичность. Тип создается богом с целью подтверждения существования антитипа. Прослеживание этих исторических цепочек «тип — антитип» и должно показывать людям пути творения богом истории. Эти пути следует изучать с помощью «истинного» прочтения сакрального текста; причем пуритане не допускали плюралистичности в исторических интерпретациях библейских фактов — толкование (а соответственно и смысл) типологии мо-жет быть только одно (82, 38).

Типологический подход (хотя степень его абсолютизации бьгла^ различной) доминировал в новоанглийской философии исторшг эпохи пуританизма. Консервативные версии типологии устанавливали зависимость «тип — антитип» только между сюжетными ли-ниями и событиями Ветхого и Нового заветов. Однако напрашивался сам собою и более широкий подход, выходивший за рамки лишь узкоориентированных библейских толкований. Так, многие новоанглийские теологи полагали, что Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис) есть не что иное, как «тип» по отношению к будущему человечества, т. е. концу света. Так, Джон Коттон, Ричард Мезер и другие теологи первого поколения переселенцев применили типологию к толкованию текущей истории (и это было действительно новым шагом в развитии пуританской философии). Они находили в Библии прототипы событий, связанных с переселением за океан в Новый Свет (об этом уже говорилось выше).