7. «Энциклопедия» искусств (наук)
Аксиомы, охватывавшие всю науку («искусство» на уровне эк- типа), выстраивались пуританами в определенной последователь-ности согласно методу диалектики — это и было, по определению пуритан, «эндиклопедией», исчерпывавшей собой весь массив знаний «свободных искусств».
Наиболее крупные звенья этого круга «свободных искусств» занимали строго определенное местоположение. Каждое искусство имело своей целью «хорошо сформированное умение» — «хорошее описание», «хорошую устную речь», «хорошее общение», «хорошее измерение», «хороший счет», «хорошую имитацию природы», «праведную жизнь». Соответственно этим семи целям выстраивалась и последовательность искусств, преподававшихся в учебных заведениях Новой Англии: диалектика, грамматика, риторика, математика, физика и теология. По сравнению с традиционной схоластической схемой бросается в глаза отсутствие права, медицины, метафизики и этики. Это, разумеется, не было произвольным расхождением с традицией. Изменение получило свое обоснование.Пуритане разделяли все искусства на четыре подгруппы по степени обобщения, или универсальности. Самой универсальной признавалась диалектика (I), менее универсальными считались грамматика и риторика (II), затем шла математика (III) и более специальные по своему характеру искусства — физика (астрономия) и теология (IV). Расположение искусств по четырем подразделам отвечало принципу «большей конкретности и применимости к нуждам людей». Это звучит ныне несколько парадоксально, ибо самой полезной, с точки зрения пуритан, оказывалась теология. Но поскольку речь шла о замкнутом круге искусств, то самая практическая наука примыкала и к самой общей — диалектике. Еще одним основанием для подобной классификации стал «принцип предпосылочности»: каждая предыдущая наука («искусство») создает предпосылки для последующей. В этом смысле теология аккумулировала всю научную мудрость всех остальных свободных искусств.
Что же представляли собой эти искусства в трактовке пуритан? Какова была выработанная с опорой на энциклопедию картина мира?
Диалектика, как уже говорилось выше, считалась искусством точного обоснования.
В совокупности с поглощенной ею логикой диалектика трактовалась как искусство совершенного доказательства. Причем речь шла о так называемом «внутреннем обосновании», т. е. о том, как происходит процесс формулирования и «прояснения» мысли у человека, а не о правилах публичных выступлений, которые представляют собой, по мнению пуритан, лишь малую часть айсберга мышления. Теперь понятно, почему диалектика предшествовала не только грамматике и риторике, но и всем другим искусствам. Помимо таких частей, как инвенция, суждение и' другие, диалектика включала и то, что называлось «теорией реальной дефиниции». Если номинальная дефиниция (т. е. установление конвенционального соотношения между словами) входила в состав грамматики, то «реальная дефиниция» (способ объяснения того, чем является вещь сама по себе) принадлежала диалектике. Столь же решительно «реальная дефиниция» отме-жевывалась и от этимологии (также относившейся к грамматике). Однако суть этих размежеваний состояла в том, что пури- танскйе теоретики, анализируя имена, пытались проникнуть в суть вещей, ими обозначавшихся. Например, «реальной дефиницией» можно считать следующее определение: «мертвое тело» (cadaver) «реально» определялось как саго (плоть) dato (отданная) vermi- bus (червям) (82, 26). Совершенно умозрительный анализ имен импонировал пуританам несравненно больше, чем эмпирические исследования самой действительности.Грамматика и риторика стояли на ступеньку ниже диалектики по степени обобщения. Диалектика снабжала оба этих искусства материалом, составлявшим их содержание. Грамматику и риторику объединяло то, что они носили гипотетический характер, ибо и грамматика и риторика предполагали существование других, более частных искусств, смысл и содержание которых они должны были передавать надлежащим образом. Грамматика разделялась на этимологию и синтаксис; главный предмет ее- исследований— отношения между словами. Риторика состояла из ораторского искусства и дикции; ее задача — сделать дискуссию благо-образной и последовательной.
Математика делилась на две части: арифметика и геометрия.
Цель первой — «правильная нумерация», второй — «правильное измерение». Пуританская наука уделяла несравненно больше внимания геометрии, чем арифметике. Подчас арифметика вообще опускалась, а вся математика отождествлялась с геометрией, но это был пример крайности. Так далеко заходили весьма редко. Анализ соответствующих учебников и учебных программ показывает, что все содержание арифметики умещалось на двух-трех страницах, тогда как геометрия разрабатывалась довольно подробно. Подобное неравенство в трактовке этих математических дисциплин объяснялось всей ситуацией, сложившейся в целом в математике XVI — начала XVII веков. Несмотря на ряд достижений алгебры, например Виета, именно геометрия была наиболее хорошо разработанной математической дисциплиной. Математика характеризовалась пуританами как наименее специальное из всех специальных искусств, особенно по сравнению с физикой. Ни Рамус, ни его пуританские последователи в Новой Англии отнюдь не рассматривали математику как сугубо точную и абстрактную науку. Математика подобно всем другим искусствам, к числу ко-торых она принадлежала, «выводилась» из эмпирических исследований энтипов. Одн^со ради точности следует сказать, что Рамус недвусмысленно проводил демаркационную линию между «чистой» теоретической математикой и математикой прикладной, связанной с физическими экспериментами. Поэтому, скажем, применение математического аппарата в экспериментах по механике считалось прикладной математикой, а математические рассуждения об отношениях углов в треугольнике — исключительно теоретической. Таким образом, деление математики на «чистую» (теоретическую) и прикладную, развивавшееся пуританами, было весьма отличным от современного и проводилось лишь на основании ее применимости или неприменимости к физическим экспериментам.Физика расшифровывалась пуританами как «исполнение природной работы лучшим образом», что и ныне и тогда звучит и звучало не вполне ясно. Как бы то ни было, понимание смысла пуританской трактовки физики возвращает к средневековой дис- тинкции ens a primum (бог как высшее бытие) и ens a primo (сотворенное бытие, творение).
Собственно природа, с которой имеет дело физика, относится к «сотворенному бытию» (82, 26— 27). Однако физика — и это очень важно — охватывала всю природу, все сотворенное богом, а отнюдь не только неодушевленную природу — мир физических тел, как это можно было бы предположить. Все, кроме бога, — вот предмет физики. Физика включала также одушевленные существа и, совсем парадоксально, даже ангелов. Так что по сравнению с аристотелевской физикой пуритане добавляли к ней такие предметные области, как небесные сферы, алхимия, биология и психология. Короче говоря, физика обнимала собой все сотворенное бытие. А поскольку пуритане твердо придерживались правила, согласно которому предметы искусств не должны накладываться друг на друга, подобный вселенский универсализм физики был вполне логичен.Второе важное обстоятельство, касающееся понимания пуританами физики, состояло в том, что эта наука («искусство») рассматривалась как совокупность знаний не только о «сотворенной природе», но и о способах искусственного воспроизведения человеком этой природы, т. е. об имитации «работы природы». Физика, иными словами, учила, как человек может, следуя божественным архетипам, создавать образцы эктипов, сколь бы слабыми реминисценциями божественного они ни были. Позиция пуританских физиков отнюдь не сводилась к тому, что технологически люди должны слепо копировать нерукотворную природу, однако они решительно выступали против волюнтаристски-технологического подхода к ее использованию. Поэтому «согласие с природой» означало, в их понимании, бережное «вскрытие» пластов естественных богатств, созданных по божественному замыслу.
В какой мере это отвечало запросам эпохи, делавшей ставку как раз на вторжение в природный мир? Впрочем, это вторжение развернулось в XVIII веке, тогда как позднеренессансная позиция нашла свое проявление в рамистской и соответственно пуританской физике. Но сколько бы ни говорили массачусетские пуритане о науках, все эти рассуждения рано или поздно приходили к общему итогу.
Его выразил один из президентов Гарвардского университета Чарлз Чонси, говоривший своим студентам, что «физика, политика, риторика и астрономия в истинном смысле и правильном значении произрастают из изучения теологии и Писания, а не рассматриваются как результат (познавательных.— Я. П.) усилий человека» (104, 9).Использование природы как символа или как учения (раскрытой книги. — Я. П.) было для пуританского сознания гораздо более важным, чем выбор картины мира, которую могла бы объяснить конкретная система физики. Вселенную следовало изучать и истолковывать, поскольку она представляла собой действующий промысел господний; главное требование ко всем физическим исследованиям состояло в том, чтобы «(1) во всем видеть и обнару-живать руку бога, (2) воспринимать единство естественного порядка вещей и божественных рескриптов, (3) иметь способность читать аналогии между законами духа и законами природы, (4) иметь веру в высшее совершенство плана божественного творения» (91, 216). Таковыми были сверхзадачи пуританского естествознания. Что же касается вопроса, как в реальности устроена Вселенная — согласно ли птолемеевской модели или коперникан- ской, — то это, в сущности, находилось на периферии научных интересов пуритан.
Постепенно новоанглийское философское сознание стало при-обретать определенные черты самобытности. В лекционных курсах, читавшихся в Гарварде, довольно ясно подчеркивалось, что физик должен определять, как бог надзирает за природой, но не управляет ею, как он одновременно подчиняется ее законам и между тем издает руководящие предписания, реализация которых вроде бы обязательна. В таком вйдении задач физики уже просматривались деистические мотивы, хотя и весьма условные. Тем не менее смена физических моделей мира проходила весьма медленно и обнаруживала себя только в последней трети XVII века.
Большим испытанием для новоанглийского пуританизма, вернее его философии, должно было стать распространение в Новой Англии естественнонаучных идей, базировавшихся на коперникан- ской модели Вселенной.
Однако открытой полемики между пуританизмом и коперниканством не получилось. Пуританские теологи не восхваляли европейские физические нововведения, но и не отрицали их. «Гарвард и не следовал за академическим миром и не тормозил eFO влияние, отказавшись от схоластической физики с большой поспешностью, после чего началось всемерное накопление научных данных» (95, 250—270). Наиболее распространенной точкой зрения в отношении «новой физики» можно считать позицию священника Джой Дэвенпорта, бостонского консервативного интеллектуала. Хорошо зная теорию Коперника и видя, как она постепенно углубляет свое влияние на американцев, Дэвенпорт писал: «Какой бы она (теория Коперника. — Я. Я.) ни была, пусть ее сторонники восхищаются ею; а я буду пребывать в тех убеждениях, которые получил в годы учения, до тех пор пока не появятся более очевидные аргументы в ее пользу, чем те, с ко-торыми я встречался» (91, 219).Теология раскрывалась как умение жить хорошо, «в боге». При этом она вовсе не трактовалась пуританами как познание бога, поскольку адекватного знания бога вообще быть не может. Тео-логия — одно из свободных искусств, проистекающее из божественной субстанции, а конкретно — из Писания. И хотя в принципе приблизиться к богу можно и через природу, однако это естественнонаучное приближение полностью теряет свою значимость по сравнению с Писанием как источником постижения бога. Искать таким образом у пуритан истоки «естественной теологии» было бы неверным — пуритане отрицали любое преобладание природной темы над библейской (82, 29). Теология, подобно другим искус-ствам, была направлена на практическую полезность, применимость к жизненным целям. Этой жизненной целью теологии провозглашалось умение жить «в боге» и «для бога». Подобная формулировка не исключала между тем поисков счастья в земном смысле в соответствии с земным предначертанием человека, но при всем том высшей целью теологии и — более широко —всей пуританской религиозной этики была и оставалась подготовка человека к неземному блаженству в боге (82, 29). Поскольку, полагали Рамус и пуритане, бог сотворил все существующее в мире, это наличное бытие со всеми входящими в него частями должно служить славе господней. Но пуритане делали определенное различие между теми творениями, которые служат богу, так сказать, бездумно, согласно лишь своей неотвратимой природной законо-мерности, и теми творениями, которые служат богу по разуму своему, проходя путь откровения; и потому вторым требуется следовать определенным нормам. Именно эти нормы разрабатывала и обосновывала теология.
В соответствии с формулировками пуритан теология была призвана передавать всеобщее учение о боге, но не самом по себе (ибо никто не может знать бога, кроме него самого), а согласно тому, как он раскрыл себя в Писании и отчасти в книге Природы. Теология также передает всеобщее учение о добродетелях. Она выступает от имени божественной воли, направляя нашу мораль, волю и жизнь. Вся эта раскрытая людям воля господняя сосредоточивается в силе ясного разумения, с которым соглашаются все, у кого крепкий ум. Причем сила просветленного богом разума упорядочивает правила благородства, законности и справедливости, т. е. добродетели. Священные тексты Писания содержат в себе абсолютно все, что необходимо для «жизни в боге». Поэтому погружение в познание природы представлялось им не чем иным, как окружным путем, ведущим к той же цели, но гораздо более путаным и неясным.
Теология замыкала «круг» энциклопедии или энциклопедиче-ских наук (искусств). Обращает на себя внимание выпадение из этого «круга» метафизики, естественной теологии и этики. Это происходило не случайно. Пуритане с самого начала повели яростную атаку против метафизики. И сам Рамус и его английские последователи, скажем Эймс и его американские пропагандисты, написали не одно сочинение против метафизики, прочно претендовавшей на место в кругу искусств. В каком-то отношении критика метафизики была направлена против ее отца — Аристотеля. Это понятно, но не исчерпывает всех причин. Резко выступая против тезиса Аристотеля, согласно которому существует наука, исследующая бытие само по себе, в совокупности его атрибутов, принадлежащих ему по его собственной природе, пуритане недвусмысленно заявляли: такой науки нет и быть не может. А поскольку метафизика все же существует, постольку она паразитирует на отработанных материалах искусств. Все, чем занимается метафизика, включено в предмет других искусств, а потому она, по сути, оказывается пустой наукой без Предмета. Пуритане прозорливо усмотрели, что метафизический бог Аристотеля весьма далек от христианско-теологического бога. Бог Страги- рита осуществлял первотолчок, не претендуя на абсолютно совершенные характеристики, приписываемые христианскому богу. Аристотелевский бог представлялся пуританам весьма слабым существом, недостойным истинной веры. На этом основании и наука о мире, включающем в себя такого бога, очевидно, излишня (82, 30). Вызывало их гнев и то, что метафизика в аристотелевском варианте была своего рода языческой теологией, претендовавшей на высокие цели и лишенной — по понятным историческим причинам — духа и сути христианства. Иначе говоря, метафизика оказывалась в известном смысле конкурентом рамистской и пури-танской теблогии. А этого пуритане допустить не хотели. Они в сердцах называли метафизику верой перипатетиков, а этику — ритуалом этой веры.
Низложение и третирование метафизики шло нога в ногу с критикой этики. Этика для пуритан — часть теологии, ибо только теология имеет право излагать и обосновывать нормы праведной жизни. Любые этические концепции, не проистекавшие из Писания, считались совершенно излишними, если они в принципе согласовывались с Писанием, и еретическими, если этого согласования не происходило. Развенчание рамистами и пуританами этики также имело своей целью низложение авторитета Аристотеля и всей античной традиции натуралистического подхода к этике. И в этом критическом пафосе Рамуса содержалось разительное противоречие, ибо не^кто иной, как сам Рамус — полноправный представитель Возрождения, ратовал за изучение классики, раскрывающей двери в храм знаний. Но Рамус был не только пол-ноправным, но одновременно и фанатичным представителем кальвинизма, уничтожавшим язычество с не меньшей убежденностью, чем папизм. Поэтому Рамус не мог не обосновывать идею о том, что только через Библию проходит путь познания правил и законов моральной жизни, а как следствие этого он и пуритане нич- тоже сумняшеся исключили метафизику и этику из энциклопедии и соответственно из учебных планов протестантско-пуританских колледжей и университетов.
Элиминирование пуританами метафизики и этики из числа искусств (наук), пользовавшихся общественным признанием, оказало большое влияние на последующую историю американской философской и общественно-политической мысли. На протяжении не только ранней истории американской философии, но и позднее метафизика, натуралистическая этика и естественная теология с большим трудом завоевывали себе место в общественном сознании США. Одна из причин этого — притом весьма существенная— коренилась в том предубеждении против этих дисциплин, которое имели пуритане XVII века.
Не находим мы в пуританской энциклопедии и таких наук, как правоведение и медицина. Их отсутствие в кругу избранных искусств объяснялось между тем иными причинами. В средневековых университетах (а также университетах ренессансной Европы) ядро учебных программ составляли «свободные искусства». Овладение ими отмечалось присуждением степени «мастера ис-кусств» (магистра) — это была низшая и наиболее общая ступень. Далее на основе знаний, полученных в рамках магистерской степени, шло освоение специальных научных дисциплин, что составляло основу получения докторской степени, а именно по медицине, праву, теологии и философии Однако пуритане полагали, что докторские степени и соответственно дисциплины, их составляющие, не дают нового знания, а лишь трактуют в узкоспециальных областях то, что было получено ранее, при изучении «свободных искусств». Так, например, медицина есть не более чем практическое использование принципов физики (в пуританском варианте) для целей лечения телесных недугов и болезней. Точно так же юриспруденция занимается в основном изучением и обоснованием гражданского права, которое, в свою очередь, проистекает из теологии, единственно ответственной за формулирование правил должного социального поведения. Поэтому медицина и право рассматривались пуританами прежде всего как сугубо прикладные, практические области знания, в чем-то сходные по своему характеру, например, с плотницким мастерством или мастерством кораблестроителя, также использовавшим принципы физики (82, 31).
Критическое отношение к метафизике не означало, однако, что она в скрытом виде не присутствовала в пуританском мировоззрении. Фактически метафизика существовала в нем под названием
«технология», или «технометрия». Общее содержание этого понятия уже было охарактеризовано выше. Значение технологии, охватывавшей, говоря современным языком, методологические принципы построения и развития знания, вплотную приближалось к значению метафизики в аристотелевском смысле.
Поскольку принципы свободных искусств «озаряют» снаружи мир энтипов (сотворенного богом бытия), а принципы специальных дисциплин высвечивают их изнутри, то технология, собирающая воедино как те, так и другие принципы, по сути, оказывается универсальным учением о бытии и его познании. Употребление предлогов «снаружи» и «изнутри» в отношении общих искусств и специальных дисциплин не было метафорическим приемом, а отражало важную идею. Искусства определяют энтип в его связи с другими объектами. Эти «внешние» характеристики могут и должны быть дискурсивно выведены и таким образом доказаны, ибо конституирование объекта (энтипа) есть процедура его логического обоснования — этому учит диалектика, включавшая в себя логику. Причем следует сразу же отделить пуританскую технологию от любой формы гносеологического рационализма, ибо логически выводимые и доказуемые характеристики энтипа находятся онтологически в нем самом, куда их поместил бог в акте творения, а познающий субъект осваивает их посредством систематического наблюдения, индуктивного вывода и опыта. Происходило нечто вроде раскрытия логических структур (т. е. божественного замысла) в мире энтипов. Иначе говоря, логика («диа-лектика») составляла структуру природы, и познать ее можно было как с помощью эмпирических методов, так и чисто дедуктивно. И в том и в другом случае направление, цель и итог научного познания были одними и теми же.
Что касается «внутреннего свечения» в энтипе принципов спе-циальных дисциплин, то это объяснялось тем, что специфические свойства бытия энтипа (материального объекта) определяются материей, которая делает предмет предметом как единицей бытия безотносительно к его качественной определенности. Эта бескачественная материальная определенность есть не что иное, как количество, присутствующее «внутри» объекта. Именно измерением этой бескачественной определенности должна занижаться математика, причем в дискретных формах — арифметически, а в непрерывных — геометрически.
Однако как только к математически детерминированным объектам (энтипам) добавляется характеристика формы, возникает физика.
Пуритане для объяснения различия математики и физики прибегали к следующей аргументации. Первый момент энтипа — это его материальная определенность, т. е. творение раскрывается как творение только через материализацию. Она же дает количественные характеристики и создает предмет математики. Второй момент энтнпа связан с обретением им качественной определенности посредством формы, составляющей «специфическую конкретную форму вещей». А это уже предмет физики. Согласно, скажем, Зймсу, форма исполняет три роли в творении энтипов: а) дает определенность вещи; б) дает ей сущность и отличие от других вещей; в) становится принципом действия и самовыражения (82, 32).
Физика, занимающаяся формальной определенностью, также высвечивает вещь «изнутри», коль скоро форма представлялась пуританам сущностной характеристикой бытия вещи. Проникновение в суть вещей, их познание основывается на наблюдениях и индукции, но (вновь!) это лишь «слабый» вид познания, ибо действующая причина, которая привносит в мир динамику и развитие, находится за пределами физики и входит в область теологии. В вйдении пуритан всякое действие проистекает из его высшей детерминированности, и этой причиной действия может быть только бог.