5. Пуританская «диалектика» — теория знания

Теория ковенанта обозначала для пуритан общие мировоззренческие границы социальной реальности. Внутри этих границ располагался особый мир, наполненный повсеместным присутствием божественной силы в ее различных проявлениях.

все это для пуританских проповедников было не более чем сырьем, требовавшим рассудочной переработки и воплощения в проповеди, произносимой во славу господа. Познание мира оказывалось для пуритан познанием божественного плана. Это в свою очередь обусловливало высокую ценность познания, ибо всякий, кто намеревался обрести спасение, должен был стремиться к знанию мира — воплощения божественного замысла. Происходила своеобразная абсолютизация учености, которая, однако, приобретала сугубо теологический характер. Это был теологический ре-нессанс, «ренессанс наоборот», сочетавший мощь экономического натиска с протестантской схоластикой, энциклопедически осваивавшей все известные к тому времени области науки. Пуританские теоретики не только не уклонялись от обсуждения научных, достижений своей эпохи, но, напротив, стремились к этому, ни на шаг не отходя от выработанной теологической методологии. Причем немалая часть методологических принципов была почерпнута ими из сочинений Пьера де ла Рамэ (1515—1572), француз-ского логика, протестанта, погибшего от рук фанатиков в Варфоломеевскую ночь.

Сын плотника, Рамус (такова была латинизированная версия его имени) достиг высокого уровня академической учености и стал крупной фигурой в европейской ренессансной философии. В своей магистерской диссертации Рамус защищал тезис, звучавший по тем временам не только смело, но и революционно: «Все, что сказано Аристотелем, ложно» (23, 1, 38).

Логика Рамуса оказала глубокое, а по мнению ряда исследователей, и выдающееся воздействие на пуританскую философ-скую мысль (59, 429—430). «Желая бросить вызов союзу католицизма и аристотелизма, сторонники Реформации были вынуждены создать не менее схоластически разработанный синтез протестантизма и платонизма» — так определил теоретическую задачу Реформации историк американской философии Герберт Шнайдер (1Q4, 3). Й хотя задача подобного синтеза возникла в Европе середины XVI века, ее реализация развернулась в Новой Англии XVII века. ОднаРко краеугольные камни в основании протестантской теологической философии все же были заложены в европейском кальвинизме Рамусом. Главная цель Рамуса, по его собственным словам, состояла в коренном преобразовании логики и очищении ее от догматизированного и схоластизированного аристотелизма. Причем, стремясь к осуществлению этой целиг Рамус опирался на Платона, вернее, на мистическую интерпре-тацию его идеализма. Поэтому Рамус и считает главной задачей своего метода поднять чувственное познание до уровня созерцания мира истинно сущего бытия (38, 300—301).

«Его (Рамуса. — Н. П.) главный вклад в философию состоял в восстановлении и систематизации платоновской диалектики, или дихотомии, как более основательной и более полезной, чем схоластическая и аристотелевская демонстративная логика» (104, 5). Именно это весьма импонировало пуританским теологам, которые усмотрели в реализме возможность замены католического аристо- телизма протестантской схоластикой.

Рамус, кэмбриджские платоники и новоанглийские пуритане с особым пиететом относились к философскому наследию Платона — «Гомера всех философов», как его называл Рамус. Пуритане с известной претенциозностью заявляли, что только они смогли понять аутентичного Платона и экстрагировать из платонизма сократический метод, его «майевтику», позволявшую Рамусу «возвысить слушателей над горизонтом чувств, предрассудков и (ложных.

Характерными для Рамуса предметами рассмотрения стали нонятия «диалектика», «метод», «искусство рассуждения».

Со временем, в 80-е годы XVI века, рамизм был перенесен в Англию, а именно в Кэмбриджский университет, где он стал основой для расцвета так называемого «кэмбриджского платонизма». И здесь произошло единение платонизма с радикальным, лево- протестантским конгрегационализмом. К числу сторонников и пропагандистов синтеза этих двух течений мысли принадлежали видные философы Александр Ричардсон, Джордж Доунэйм и в особенности Уильям Эймс, которые стали своеобразными классиками для новоанглийских пуритан. В 1714 году Сэмюэл Джонсон — позднее ставший крупнейшим американским философом, писал накануне своего окончания Иельского университета: «Из Греции философия перешла в Италию, а затем в Германию, Голландию, Испанию, Францию и Англию. В этих странах немало можно найти величайших мыслителей, ибо их учением стало христианство. Среди этих мыслителей главными были платоники, перипатетики и эклектики. Лидером эклектической школы был великий человек — Рамус, по стопам которого шли наиболее выдающиеся, Ричардсон и затем Эймс, — мы же следуем за Эймсом» (82, 20).

В своем главном трактате «Dialecticae» Рамус не уставал высоко отзываться о диалектике, которую он считал наукой всех наук, «царицей и богиней» знания. В самом широком смысле диалектика, по Рамусу, это искусство мыслить сообразно природе вещей.

Рамус рассматривал логику, или диалектику как искусство (в схоластическом смысле этого понятия) в большей мере, чем как науку о доказательстве. При этом искусство заключалось в дис- циплинированни естественного интеллекта человека . Говоря о «диалектике», или систематизированной дихотомии, Рамус имел в виду искусство произведения ограничительных суждений. Это искусство разбиения объема понятий называли инвенцией, т. е. открытием, изобретением. В классическом платоновском примере оно предстает следующим образом: «Человек — живое существо; живые существа могут быть либо движущимися, либо покоящимися; отсюда необходимо следует, что человек либо покоится, либо движется, но не необходимо, чтобы он покоился» (28, 137). Другую часть своего логического учения Рамус называл теорией суждения (или диспозиции, расположения). Теория эта была призвана соединять в суждении то, что разъединяла на части диалектическая дихотомия. Рамус акцентировал пропедевтический характер своего учения и в основном ориентировал его на нужды университетского образования.

Ученики Рамуса, и в особенности один из них — Дж. Алстед, бывший также учеником Меланхтона, развили «диалектический» метод до целой системы, нареченной «энциклопедией» искусств. Именно так — «Энциклопедия» — называлась книга Алстеда, изданная в 1630 году и ставшая весьма популярной в пуританской среде по обе стороны Атлантики. Помимо чисто педагогической дисциплины — дидактики, энциклопедия Алстеда включала «гек- силогию» (hexilogia)—учение о привычках и строении мышления; «технологию» (technologia) — систему искусств, расположенных так, чтобы показать единство и взаимозависимость всех видов знания; «архелогию» (archelogia) — систему архетипов, общих как для знания, так и для бытия, отчасти близкую к системе платоновских «идей» (эйдосов).

Цель изучения подобной энциклопедической системы состояла в том, чтобы превратить естественно данный человеку интеллект (рассудок) в дисциплинированное мышление, восходящее к пониманию божественного.

Протестантский логик стремился к тому, чтобы выработать метод («технологию») познания, способного перейти от силлогизма к содержательным суждениям. Диалектика как раз и есть искусство умозаключения — особого расположения посылок, позволяющее превратить мертворожденный силлогизм в живое познание.

Развивавшаяся Рамусом теория доказательства содержала в себе несколько основных принципов, среди которых автор «Dia- lecticae» выделял четыре главных, а именно:

доказательство должно опираться только на истинные, общие, необходимые и утвердительные суждения; суждения, опосре-дуемые местом и временем, исключаются из цепи доказательств;

все суждения, включаемые в доказательство, должны быть однородными, т. е. все они должны относиться к одному предмету;

суждения должны быть выражены в универсальных (общих) терминах, начиная с самых общих и далее следуя по нисходящей линии вплоть до конкретных частных случаев;

использовать суждения по большей части либо определительные, либо ограничительные; в последнем случае чаще всего они принимают форму дихотомии (82, 18).

Так, скажем, в начале определяется общий предмет: «Грамматика— это искусство хорошо говорить и писать». Затем общий предмет делится на составные части: «В грамматике четыре части— орфография, этимология, синтаксис и просодий».

Именно подобные методы и признавались пуританами наиболее верными и соответствующими христианской науке.

Сам Рамус так пояснял свои логические воззрения: «Метод умозаключения состоит в упорядоченном расположении различных понятий, выведенных из универсальных и общих принципов и разложенных вплоть до своих неделимых составных частей. С помощью этого метода предмет изучения в целом может стать более доступным для преподавания и изучения. Метод предписывает придерживаться следующего правила: в обучении общие и универсальные толкования предшествуют всему остальному. Речь идет об определении понятий и общем тезисе. После этого уже идут частные толкования с применением дихотомии. В конце имеет место определение частных подчиненных понятий с использованием подходящих примеров» (100, 245). Процесс создания доказательства, по Рамусу, проходил следующие стадии: 1) построение силлогизма, связывающего основание с доказываемым или опровергаемым тезисом; это обосновывает истинность или ложность тезиса; 2) построение научной системы, представляющей собой цепь умозаключений, расположенных, в надлежащем порядке; 3) все эти системы получают свое завершение в абсолютной идее (38, 301—302). Особенно показательна третья ступень конструирования знания, ибо пуритане сразу же обратили внимание на то, что рамистский абсолютизм прекрасно вписывается в протестантскую теологию, показывая, как познание мира восходит к постижению абсолюта, т. е. бога.

Рассматривая различные аспекты взаимосвязи пуританской энциклопедии с системой университетского образования, необходимо принимать во внимание важное историческое обстоятельство. Конец XVI и в особенности первая половина XVII века стали периодом бурного развития пуританской схоластики и ее экспансии в университеты Европы и Новой Англии.

Патриархи Реформации, прежде всего Лютер, Кальвин и их ближайшее окружение, в силу очевидных неотложных задач утверждения революционного идейного credo проходили мимо целого ряда теологических наук, проблем и учений, на первых порах не имея возможности и не видя особой нужды строить здание новой схоластики, показне был институционально утвержден символ протестантской веры. «Кальвин возвел величественную систему догматики и начертал свой архитектурный проект широкими и свободными мазками кисти» (91, 94). Однако постепенно наста-вала очередь детальной проработки этого проекта, заполнения пустующих лакун догматики. Не уделялось достойного внимания перипатетической физике, а равно и системе схоластического университетского образования с его программами трехчленного и четырехчленного освоения знания

Кроме всего прочего, протестантские теологи не только не отказались от силлогистического обоснования догматов, но, напротив, требовали усиления логической обоснованности доказательств. А это заставило по-новому истолковать аристотелевскую логику. Лютер и Кальвин оставили без всяких изменений систему наук и искусств, а также традиционно сформировавшееся в философии схоластики понимание роли интеллекта. На долю последователей отцов Реформации легла" нелегкая задача соединить новую протестантскую (в том числе и пуританскую) мысль с этим наследием. Речь шла не об академически невозмутимом системо- Бостроении, а о достаточно спешном возведении теоретических укреплений, сквозь зияющие пустоты которых проникали болезненно воспринимавшиеся пуританами атаки контрреформацион- ных католических теологов.

Однако усилиями Рамуса и кэмбриджских платоников эта идейно-теологическая и философская фортификация к началу XVII века в общих чертах была завершена. Американским пуританам, между тем выпала не менее ответственная задача — проверить надежность новой теоретической системы не только и не столько в столкновениях с католиками, сколько в качестве мобилизующего и цементирующего средства позитивного характера, т. е. строительства истинно христианского «Города на холме». И в выполнении этой задачи довольно существенную роль было призвано сыграть пуританское образование.

Свой метод «диалектики» Рамус применял для реформы образования. Традиционной для Европы XVI века была схема предметного преподавания трех '«искусств» — грамматики, риторики и логики. К ним добавлялся «четырехчленный» компонент — арифметика, геометрия, астрономия (физика) и музыка. Постепенно вместо музыкальной гармонии вводили другие «искусства» — медицину, право, теологию. Все иные «искусства» оставались без изменений. Рамус же решил принципиально переиначить эту структуру предметного преподавания. В основу реформы он положил принцип «формы последовательного развития» наук. К числу этих «форм» он отнес природу, искусство и опыт. Согласно рамистской «диалектике», природа — это ум или же природные способности человека; искусство создает предпосылки для их использования; опыт определяется целью применения этих способностей вплоть до закрепления их в привычке.

Весьма примечательно, что Рамус в прямой оппозиции к католической схоластике связывает искусство с анализом фактов как первой стадии познания. В соответствии с этим студентам предпи-сывалось вначале изучать конкретные произведения «искусства»,, постепенно восходя к обобщенной теории. В известных традициях Возрождения студенты Рамуса использовали в своих штудиях античные литературно-философские источники, однако преподавание физики и астрономии велось с применением естественнонаучных наблюдений и опытов.

Проект новой системы образования, выдвинутый Рамусом„ включал в себя жесткое разделение предметов преподавания, с тем чтобы ни одна наука не нарушала «границ» другой. Единственное исключение в этом смысле составляла логика (диалек-тика), пронизывавшая все остальные дисциплины в качестве их универсальной методологии. Разработка Рамусом проблем преподавания заставила его по-новому представить предмет риторики. Вслед за Цицероном средневековые схоласты разделяли риторику на пять составных частей — изобретение (инвенция), упорядочение, стиль, память, изложение. А так как первые два компонента присутствовали в логике, это создавало известный параллелизм между риторикой и логикой. Рамус же подошел к этому совершенно иначе. Введя понятие диалектики как теории: рационального обоснования, он отнес к области риторики лишь способы донесения результатов обоснования до публики. Изобретение и упорядочение аргументов Рамус отдал в ведение диа-лектики, а риторику, соответственно ее задачам, ограничил вопросами стиля и того, что мы на современном языке называем методикой распространения знаний или популяризацией. Риторика в итоге приобретала очевидно подчиненное положение по сравнению с диалектикой, которая фактически давала риторике все содержание и определяла ее внутреннюю структуру и метод.

Но третирование риторики рамистами и пуританами не было уничтожающим. Это пояснял Доунэйм, кэмбриджский платоник: «Риторика сияет супротив диалектики как Луна — супротив Солнца. Ибо какие бы пространные похвалы ни расточались обычно в адрес красноречия, большинство их относится к диалектике. Если разобраться, то разве эти похвалы не следует по справедливости отдать инвенции (изобретению), диспозиции (расположению) и мнемонике (памяти) или же (следует. — Н. П.) отдать их красноречивости и дикции? Но первые представляют собой Геркулеса, последние же — всего лишь Гидру и оболочку красноречия. Теперь, по существу, инвенция, диспозиция и мнемоника входят в состав диалектики, а риторика осталась при красноречивости и дикции. Поэтому диалектика предстает в виде тела ораторского искусства, риторика же служит одеянием; вот дротик, а вот необходимая ему рогатина, взятые в бой; вот то, что находится в уме, а вот язык и речь; вот то, что дает сведения рассудку, а вот ораторское искусство. Насколько тело превосходит по своей важности прикрывающую его одежду, дротик — его рогатину, ум — язык речения, рассудок — ораторство, настолько и диалектика возвеличивается над риторикой» (91, 326). Закономерно было задаться вопросом: к чему клонили пуритане? Почему они «утопили» риторику в диалектике? За вполне учеными аргументами скрывались вполне жизненные намерения.

В системе пуританской экклезиастической деятельности важную роль играла проповедь, как правило устное обращение министра (проповедника) к членам конгрегации. В проповеди требовалось ясно, доступно и убедительно раскрыть то или иное положение, содержавшееся в Писании, и применить его к толкованию того или иного нравственного, исторического, политического, на-учного явления, волновавшего аудиторию. Упразднив богослужения, пуритане перенесли долю сакральности именно в проповедь. Но последовательно развивая изначальную реформационную идею простоты и аутентичности вероисповедания, они решительно очищали проповедь от «риторики», т. е. искусственных украшений и приемов, уводивших слушателей от переживания смысла речи. В силу этих причин пуритане перенесли центр тяжести именно на логическую убедительность проповеди, оставив ораторскому искусству явно подчиненное место.

Профессия проповедника, ставшая по масштабам того времени массовой гуманитарной профессией, не могла покоиться только на новоявленных цицеронах. С неизбежностью в проповедническую деятельность вовлекались те, чья культура была не слишком высока. Поэтому пуританизм стремился дать им орудие убеждения аудиторий. Быть может, и несколько косноязычно и неуклюже, *но логически безукоризненно и убедительно — таков собирательный образ пуританина-интеллектуала, обращавшегося к конгрегации с устной проповедью. Именно для этих ораторов- и составлялись учебники диалектики, имевшие хождение в Новой Англии.

Сам Рамус высоко ценил умение убеждать аудиторию. Он и его пуританские последователи подчеркивали дидактический характер диалектики, однако доходчивость и ясность изложения не означали выспренности и разного рода словесного украшательства. Напротив, Рамус и пуритане стали теоретиками так называемого сурового стиля, который выражал не только и не столько литературно-эстетические пристрастия новоанглийских пуритан, сколько общую мировоззренческую концепцию ограничения выразительных средств с целью повышения насыщенности идейной жизни. Пуританские проповедники, теологи, философы (в отличие от католиков и даже англикан) не могли и не хотели использовать стилистические средства, обращенные к чувствам. Это казалось им опасным, затуманивающим истину веры и откровения. Они «апеллировали к разуму людей, стремились пробудить в них сознание правды, а вовсе не просто приобщить их к вере, одурманивая их умы отравой, столь легко возбуждающей в потомках падшего Адама телесное томление. Обычно пуританин отвергал образность, предназначенную лишь для того, чтобы ею восхищались, он использовал лишь те средства, которые могут облегчить понимание истины, причем предпочитал, чтобы они черпались непосредственно из Библии. Все, что задевало чувства настолько сильно, чтобы помешать сосредоточенной работе ума, казалось ему опасным» (32, 1, 96). Это наложило свой отпечаток и на философские, педагогические и литературные воззрения пуритан.

Переплетение философских и педагогических идей было глубоко симптоматично и для Рамуса. Будучи умеренным реалистом (и столь же нетвердым сторонником платонизма), Рамус сделал целью своей деятельности реформу системы образования в большей степени, чем реформу собственно философии. Каких бы проблем ни касалась мысль этого философа, следует -иметь в виду, что она пребывала в границах университета средневекового типа, а потому и реформа этого университета, задуманная Рамусом, была преобразованием в жестко очерченных рамках. Она предстает скорее как реорганизация и перестройка некоторых схоластических схем и приспособление их к ранней протестантской теории. И когда ныне говорится, что интеллектуальная атмосфера Новой Англии ранних лет ее колонизации была далеко не свободна от влияния средних веков, то одним из признаков этого можно считать распространение в ней реализма.