ВРЕМЯ И ВЕЧНОСТЬ

Вселенная — это вечная последовательность событий, но re основа, согласно Вечной Философии, это вневременное «сейчас» божественного Духа. Классическое описание отношения между временем и вечностью можно найти в последних гла- ІШХ работы «Об утешении философией», в которой Боэции под- нодит итог концепциям своих предшественников, в особенности Плотина.

Одно дало вести бесконечную во времени жизнь.., другое - быть всеобъемлющим наличием бесконечной жизни, что возможно лишь для божественного Разума...

[Временной мир],1 как представляется, уподобляется тому, что он не способен осуществить или выразить.

Боэций

Так как... Бог вечен и сохраняет состояние, в котором, кроме настоящего, нет ничего, то и знание Его, превосходя движение времени, пребывает в простоте Его настоящего, содержа в себе в совокупности бесконечную протяженность будущего и прошедшего, и все это Бог обозревает в непосредственности своего знания, как если бы все это происходило в настоящем.

Боэций

Знание того, что происходит сейчас, не предопределяет события. То, что обычно называется божественным предвидением, в действительности является вневременным «сейчас-зна- нием», гармонирующим со свободой воли человеческого существа во времени. Происхождение всего сущего, развитие всех вещей, которые изменяются и движутся, имеет свои причины, порщж, формы от неизменного божественного Разума.

Подобно тому, как мастер ужо имеет в уме фирму вещи, которую собирается сделать, как бы держа ее перед своим мысленным взором всю сразу, приступает к ее осуществлению во времени, так и Бог в своем провидении располагает единственным и непреложным образом того, что должно свершиться. Судьба же предписываемое Провидением направляет относительно времени и места... Все, подчиненное Судьбе, подвластно и Провидению, которому подчиняется и сама Судьба, но некоторые вещи, подвластные Провидению, находятся выше линии судьбы. Действительно, есть такие субстанции, которые, пребывая в непосредственной близости от высшей божественности, избегают изменчивости порядка Судьбы.

Боэций*

Простое понятие часов свертывает в оебе всю временную последовательность. Пусть часы будут замыслом... Причем в замысле шестой час не прежде, чем седьмой или восьмой: в едином замысле часов никакой час не прежде и не раньше другого, хотя часы звонят только в предписанной замыслом последовательности.

Николай Кузанский*

Начиная с Гоббса, противники Всевечной Философии отрицали существование вечного сейчас. По их представлениям, время и изменение фундаментальны, другой реальности не существует.

Иногда существование вечного сейчас отрицается на том основании, что временной порядок не может сосуществовать с другим, не временным порядком, а также, что для изменяющейся субстанции невозможно объединение с субстанцией неизменной. Очевидно, это возражение могло бы иметь сипу, если бы вневременной порядок имел механическую природу или если бы неизменная субстанция обладала пространственными и материальными характеристиками. Но согласно Вечной Философии вечное «сейчас» есть сознание, божественная Пер-вооснова является Духом, бытие Брахмана представляет со-бой chit, или знание.

Наконец, рассмотрим аргументы против утверждения о возможности познания вечной Первоосновы через слияние с ней человеческого разума. Это утверждение считается абсурдным, поскольку подразумевает, что «я» то вечно, то находится во времени. Но последнее было бы нелепо только в том случае, если бы человек обладал двухсторонней природой, способной существовать только на одном уровне. Но если, как всегда подчеркивали представители Вечной Философии, человек на-делен не только телом и душой, но также духом и если он мо-жет по своему желанию либо жить чисто по-человечески, либо, кроме этого, в гармонии или даже в единстве с божественной Первоосновой его бытия, то приведенное утверждение наполняется совершенно реальным смыслом.

Тело всегда пребывает во времени, дух — вне времени, а душе близки обе эти стихии: принуждаемая законами челове-ческого бытия она до некоторой степени связана со своим те-лом, но также способна, если того пожелает, ощущать свой дух, идентифицироваться с ним, а через дух идентифициро-ваться с божественной Первоосновой. Дух всегда остается тем, чем он вечно является, но человек устроен так, что его душа не в состоянии все время быть одним целым с духом. В высказывании ««я» то вечно, то находится во времени» слово «я» обозначает душу, переходящую от времени к вечности, когда она отождествляется с духом, и возвращающуюся из вечности обратно во время, когда ей этого захочется, либо в силу необходимости отождествления с телом. «Суфий, — говорит Джалаледдин Руми, — есть дитя настоящего». Духовный прогресс — это спиральное восхождение. В младенческом возрасте мы воспринимаем жизнь, подобно животным, как вечно длящееся мгновение, не заботясь о будущем и не сожалея о прошлом. Вырастая, мы часто по- человечески живем главным образом не в настоящем, а оглядываясь назад в воспоминания, и пытаясь заглянуть вперед, предвидеть грядущее — живем не спонтанно, а по правилам, благоразумно, в покаянии, страхе и надежде.

Вуали прошло о и іридущего

Скрывают Господа от нашего взгляда -

Сожги их обе в огне. Доколе будешь ты

Разделен, как тростник перемычками?

Пока разделена тростинка, ей не дается тайна,

И не может ответить песней на касание губ и дыханья.

Дхалатщдин Руни

Это опустошение памяти, хотя его преимущества не так велики, как получаемые от оостояния единения, все-таки является огромным благом хотя бы потому, что освобождает души от многия грусти, горести и печали, помимо несовершенств и грехов.

Сан Хуан д$ ла Крус

В идеалистической космологии буддийской махаяны память играет роль почти смертоносного демиурга. «Когда Бодхисаттва осматривает этот тройсгвенный мир, он понимает, что его существование держится на памяти, накопленной за все безначальное прошлое, но неправильно истолкованной». (Ланкаватара Сутра). Слово, переведенное здесь как «память» буквально обозначает «благоухание». Душа-тело несет с собой не выдыхающийся аромат всего сделанного и продуманного, прочувствованного и желанного на протяжении всего его родового и личного прошлого. Китайцы переводят этот санскритский термин при помощи двух иероглифов, обозначающих «привычка-энергия».

Отсюда и необходимость умерщвления «я» или умирания для себя, подчеркиваемая всеми представителями Вечной Философии. И это должно быть умерщвлением не только желаний, чувств и воли, но и способностей разумения, самого сознания и того, что делает его таковым — нашей личной памяти и унаследованных «привычек-энергий». Для достижения совершенного освобождения не достаточно очищения от грехов; необходимо также преображение ума — paravrittu как называют его последователи махаяны, то есть радикальная трансформация самых глубин сознания. В результате такой трансформации происходит разрушение «привьічек-знері>!й» накопленной памяти и, вместе с ними, ощущения существования отдельного «я». Реальность воспринимается теперь не quad nos (на существенном основании, что более не существует этою «мы», чтобы воспринимать ее), а такой, какая она есть сама по себе. Говоря словами Блсйка, «если очистить вра га восприятия, все будет видеться таким, как оно есть,—бесконечным». Для тех, кто чист сердцем и нищ духом, самсара и нирвана, видимость и реальность, время и вечность воспринимаются как одно и то же.

Время - вот что удерживает свет от попадания к нам. Для Бога не существует большей помехи, чем время. И не только время, а всё временное: временные вещи, временные привязанности; сам налет и запах времени.

Экхарі

Все время радуйтесь в Боге, говорил св. Павел. Сдуется все вое время тот, кто радуется вне времени и независимо от него. Три нощи мешают человеку познать Бога: первая - время; вторая - телесность; третья - множественность. Чтобы Бог мог войти, эти вещи должны оставил» тебя, если то/ъко ты не возвысил их, СВЕДЯ множественное В ОДНО.

Экхарт

Когда Бог мыслится целиком пребывающим во времени, сі о норовят представить, скорее, внушающим трепет, чем поборником нравственности; скорее Богом воистину не мыслимой Силы, нежели Богом Силы, Мудрости и Любви; непостижимым и опасным властелином, требующим ублажения жертвоприношениями, а не Духом, которого надо почитать в духе. Все это вполне естественно: коль скоро время все обращает в тлен, то и Бог, целиком находящийся во времени, есть Бог, разрушающий так же быстро, как и создает. Природа непостижима для нас как в своих ужасах, так и в своей щедрости и любвеобилии. И если Божественное не превосходит временной порядок, которому имманентно, если человеческий дух не выходит за пределы привязанной ко времени души, то нет никакой возможности «оправдать пути Господни в глазах человека». Тот Бої, который проявляется во вселенной, есть неодолимое существо, разговаривающее с Иовом из ураганного вихря и олицетворяемое Бегемотом и Левиафаном, боевым конем и орлом. Оно же описано в одиннадцатой апокалиптической главе Бхагавадгиты. «О, Всевысший Дух, — говорит Арджуна, — обращаясь к Кришне, уже зная, что тот является инкарнацией Божества, — я страстно хочу видеть тебя в облике Ишвары», то есть, в облике Бога мира, природы, временного порядка. «Тогда ты узришь всю вселенную со всеми ее одушевленными и неодушевленными существами в этом моем теле», — отвечает Кришна. Реакция Арджуны на являемое полна изумления и страха:

Вижу богов в твоем теле, также множество разных

существ, боже!

Влац^ыку Браму, сидящим на лотосе-троне, всех риши,

божественных змиев;

Вижу тебя повсюду в образах неисчислимых,

с многочисленными руками, чревами, устами, тазами;

Владыка всеобразный, твоих начала, середины, конца не вижу)4 Далее следует длинный отрывок, описывающий в деталях всемогущество и вездесущность Бога в облике Ишвары. Затем характер видения меняется, и Арджуна со страхом и трепетом сознает, что Бог вселенной—в такой же степени Бог разрушения, как и творения.

Скрежещут страшные клыки Твоих ртов, Вспыхивают, как огни утра Страшного суда, Север, юг, восток и запад - все будто перемешалось. О, Бог дэеов, обитель вселенной, будь милосерден!...

Быстрый, слоено множество рек, струящихся в океан, Бросаешь Ты героев в свои огненные глотки, Как мотыльков, навстречу пламени и разрушенью. Они исчезают в недрах Твоих и гибнут...

Скажи мне, кто Ты и кем был в начале,

Ты, проявление беспощадности. О, Бог богов, будь милосерден.

Я преклоняюсь пред Тобою, Боже. Твои пути от меня сокрыты5.

«Скажи мне, кто Ты».

Ответ ясен и недвусмыслен.

Я прихожу как Время, как поглотитель людей, Готовый к часу, когда созреет их погибель6. Но Бог. приходящий как ужасающее Время, существует также вне времени как Божество, как Брахман, сущность которого Сап\-Чит-Ашнда\ Бытие, Сознание, Блаженство; внутри же терзаемой временем человеческой души, как бы с ее изнанки, размещается его дух, «несотворенный и несотворяемый». как говорит Экхарт, или Атман, который подобен и даже идентичен Брахману. Бхагавадпгга, как и другие изложения Вечной Философии «оправдывает пути Господни» в глазах человека, утверждая (с опорой на наблюдения и непосредственный опыт), что человек может, если захочет, добиться смерти своей временной, обособленной самости и таким образом слиться с вневременным Духом. Вечная Философия также утверждает, что назначение воплощенного Аватары — помочь человеческим существам достичь этого единения. И он это делает тремя способами: проповедью истинной доктрины в мире, ослепленном добровольным невежеством; привлечением душ к «плотской любви» к человеческой природе Аватары, рассматриваемой мс как самоцель, а как средство достижения духовной любви- нрсмудрости Духа; и, наконец, служением в качестве канала лая благодати.

Богу, который есть Дух, можно поклоняться только в духе и только ради него самого. По отношению же к Богу во времени естественно поклонение при помощи материальных средств, имея в виду достижение временных целей. Временной Бог про- міиіяет себя в одинаковой степени и как созидатель, и как разрушитель. Потому то и казалось естественным почитать его методами столь же ужасными, как бедствия, причиной которых он является. Отсюда кровавые жертвоприношения в Индии богине Кали в ее облике Природы-Разрушительницы; отсюда приношение детей Молоху, осуждавшееся иудейскими пророками; отсюда и человеческие жертвы, практиковавшие-ся финикийцами, карфагенянами, друидами, и ацтеками. Во всех этих случаях божеством, которому приносилась жертва, был Бог, находящийся во времени, олицетворяющий приро-ду, которая есть не что иное, как само Время, пожирающее собственные творения. Во всех этих случаях цель подобного ритуала была получить некие блага в будущем или избежать каких-либо чрезвычайных зол, всегда имеющихся в запасе у Времени и Природы. Это, представлялось тогда, окупало вы-сокую цену страданий, очевидно, ценимых Разрушителем. Значимость временной цели оправдывала использование жутких средств, жутких потому, что они уподоблялись Времени. Отдаленные отголоски этих древних укладов поведения и мысли до сих пор звучат в некоторых теориях Искупления, а также в концепции Литургии как непрерывно повторяющейся жертвы вочеловечившегося Бога. «Богами», которым приносят жертвы в современном мире, служат олицетворения уже не природы, а политических идеалов, порожденных самим же человеком. Все они, конечно, связаны с событиями во времени—действительными событиями прошлого или настоящего и воображаемыми событиями в будущем. Здесь следует отметить, что философия, утверждающая существование и непосредственную реализуемость вечности, подразумевает один вид политической теории и практики, а философия, которая утверждает, что единственная реальность та, что лежит во времени, требует совсем иной теории и оп-равдывает совершенно другой тип политической практики. Это достаточно отчетливо прослеживается у марксистских авторов [см., напр. J.B.S. HaldaneThe Marxist Philosophy and the Sciences. — O.X.], указывающих, что когда христианство занимается главным образом событиями, протекающими во времени, оно является «революционной» религией, а когда под влиянием мистических воздействий делает упор на Вечное Благовествование, в свете которого исторические или псевдоисторические факты, изложенные в Писании, становятся лишь символами, оно (христианство) превращается в политически «статичное и реакционное» учение.

Подобный марксистский подход к вопросу представляется все-таки несколько упрощенным. Было бы не совсем правильно утверждать, что все богословские и философские доктрины, сосредоточенные преимущественно на временном, а не вечном, обязательно революционны. Целью любой революции является создание будущего, принципиально отличающегося и намного лучшего, чем прошлое. Но предметом заботы ряда философских направлений, поглощенных феноменом времени, выступает, главным образом, прошлое, а не будущее, и их политические задачи ограничиваются сохранением или восстановлением статус кво и возвращением назад, в «старые, добрые времена». Однако у сторонников прошлого есть кое-что общее с революционными почитателями лучшего будущего: для достижения своей цели они готовы к любому насилию. Здесь мы обнаруживаем самое существенное различие между политикой философии вечности и политикой философии времени.

Для последней конечное благо обретается во временном мире — в будущем, где каждый найдет свое счастье, либо потому, что все будут работать и думать совершенно по-новому, не так, как раньше, либо, наоборот, все будут действовать и мыслить по-старому, освященным традицией образом. И поскольку это окончательное благо располагается во времени, они чувствуют себя вправе использовать какие угодно времен- нмс средства для его достижения. Инквизиция жгла и пытала ішли увековечения символа веры, обрядов и политико-финан- совой структуры церкви, считая их необходимыми для вечного спасения человека. Почитающие Библию протестанты вели долгие и жестокие войны, чтобы сохранить в мире «подлинно античное христианство апостольских времен», в их представлении, разумеется. Якобинцы и большевики были готовы пожертвовать миллионами человеческих жизней ради политического и экономического будущего, блистательно отличающегося от настоящего. И совсем недавно вся Европа и большая часть Азии чуть не пали жертвой гадания на хрустальном шаре, предсказавшем процветание тысячелетнего рейха.

Данные исторического развития со всей очевидностью указывают, что большинство религий и философий, воспринимающих время слишком серьезно, связаны с политическими теориями, пропагандирующими и оправдывающими использование насилия в самом широком масштабе. Единственным исключением является простое верование эпикурейцев, реагирующих на бросающуюся в глаза реальность времени следующим образом: «ешь, пей, веселись — завтра все умрем»7. Это не слишком благородно и даже не слишком реалисгично в моральном плане, но, по всей видимости, несет много больше смысла, чем революционная этика: «Умри (убей), ибо завтра кто-то другой будет пить, есть и веселиться». На пракі ике, конечно, даже перспектива чьего-то завтрашнего веселья весьма сомнитель-на, поскольку процесс массовой гибели и убийств порождает материальные, социальные и психологические предпосылки для контрреволюции с противоположными задачами.

Тот, чья философия не связана с чрезмерно серьезным от-ношением ко времени, ищет высшее благо не в революцион-ном апокалипсисе переустройства общества на благо Прогресса, и не в реакционном возрождении и увековечивании былых времен, а в вечном и божественном «сейчас», которое может непосредственно восприниматься теми, кто всерьез желает этого. Смерть сама по себе не является пропуском в вечность, убийство поточным методом также не приносит освобождения ни убийцам, ни их жертвам, ни их потомкам. Умиротворение за пределами любого умопостижения — вот освобождение в вечности, но и его обычные проявления содержат корни освобождения. Предельное благо никогда не может быть реализовано там, где бушуют страсти и разжигается исступление. Это одна из причин, почему политика, связанная с философией вечнос-ти, терпима и ненасильственна. Другая причина втом, что вечность, реализация которой в человеке составляет высшее благо, есть Царство Небесное внутри нас. «Ты есть ТО», и хотя «ТО» — бессмертно и непреходяще, убийства и истязания ин-дивидуальных «ты» суть события космического значения, представляя собой вмешательство в нормальные и естественные отношения между индивидуальными душами и вечной божественной Первоосновой всего бытия. Любое насилие, помимо и прежде всего, есть кощунственное выступление против божественного порядка.

Переходя от теории к историческим фактам, мы обнаруживаем, что религии, теология которых в наименьшей степени связана с событиями, происходящими во времени, и в наибольшей- с вечностью, в своей политической деятельности были, как правило, последовательно гуманистичны и далеки от насилия. В отличие от раннего иудаизма, христианства и ислама (не равнодушных к идее времени) индуизм и буддизм никогда не преследовали инаковерцев, почти никогда не развязывали священных войн и воздерживались от имперского миссионерства, шедшего рука об руку с политическим и экономическим закрепощением других рас. В течение четырех столетий — от начала XVI в. до начала XX—большая часть христианских государств Европы тратила весьма значительную часть своих времени и энергии на нападения, завоевания и эксплуатацию своих сосе- дей-не христиан на других континентах. В это же время многие священнослужители делали все возможное, чтобы смягчить последствия этих зол. Но ни одна из ведущих христианских церквей официально не осудила несправедливость. Первый коллективный протест против рабовладения, на-саждавшегося англичанами и испанцами в Новом Свете, был заявлен в 1688 году на Квакерском Соборе в Джермантауне. Это событие большого значения. Из всех разветвлений хрис- гияиства семнадцатого века квакеры в наименьшей степени были обеспокоены ходом исторического процесса, как и ме-нее всего подвержены идолоспужению временным вещам. Они верили в то, что каждому человеческому существу присущ внутренний свет и что спасение приходит к тем, кто находится в согласии с этим светом, и не связано ни с верой в исторические или псевдоисторические события, ни с соблюдением определенных обрядов, ни с принадлежностью к той или иной конфессии. Более того, их философия вечности уберегла их от апокалипти- чески материалистичного преклонения перед прогрессом, который в последнее время служил оправданием любой несправедливости: от войн и революций до подневольного труда, рабства, эксплуатации дикарей и детей, — на том основании, что высшее благо находится в будущем и любые временные средства, — как бы они ни были ужасны — годятся для его достижения. Поскольку теолог ия квакеров была одной из разновидностей философии вечности, их политическая теория отвергала войну и преследовании в качесівс пути к идеалу, обличала рабство и провозглашала расовое равноправие.

Представители других вероисповеданий тоже много сде-лали для африканских жертв алчности белого человека. Мож-но указать, например, наев. Петра Клавера из Картахены. Но этот героически милосердный «раб рабов» ни разу не возвы-сил своего голоса против самого института рабства или пре-ступной работорговли, лежащей вето основе; и ни разу—если судить по имеющимся документам — не попытался, подобно Джону Вулмену, убедить рабовладельцев освободить свой живой товар. Можно поискать объяснение в том, что Клей вер был иезуитом, принявшим обет совершенного послушания; к тому же он не мог не разделять известный догмат о церкви (включая все ее инсгитуты, в т.ч. политические) как мистичес-ком теле Христовом. Однако высшее духовенство не произ-несло ни слова против работорговли или против рабства. Как же мог Педро Клавер выражать мысли, официально не одоб-ренные наставниками?

Другим практическим следствием таких великих исторических философий вечности, как индуизм и буддизм, стала нравственная установка на доброту к животным. Иудаизм и ортодоксальное христиансгво учили, что животных можно использовать в качестве обыкновенных вещей для реализации временных целей человека. Даже отношение св. Франциска к диким тварям было небезошибочно: он обратил в веру волка и проповедовал птицам, но когда брат Юнипер отрубил ногу у живой свиньи, чтобы свежеприготовленным жарким подбод-рить больної о, святой только пожурил своєї о ученика за чрезмерное рвение, приведшее к причинению ущерба ценному предмету чужой частной собственности.. Лишь в девятнадцатом веке, когда ортодоксальное христианство утратило большую часть своего влияния на европейские умы, стало приходить понимание, что совсем не плохо гуманно обращаться с животными. Эта новая мораль сочеталась с повышением интереса к Природе, начавшимся с поэтов-романтиков и ученых. Но поскольку доктрина обитания Бога во всех живых существах не основана на философии вечности, это движение в защиту животных было и остается вполне совместимым с нетерпимостью, преследованиями, и целенаправленной жестокостью к людям. Молодых нацистов учат ласково обращаться с кошками и собаками, но безжалостно — с евреями. Дело в том, что нацизм — типичная временная философия, для которой высшее благо располагается не в вечности, а в будущем. Евреи считаются препятствием на пути к этому благу, а кошки и собаки — нет. Все остальное логически вытекает отсюда.

Эгоизм и лицеприятие - весьма недостойные и низкие качества, даже когда они касаются предметов этого мира Когда же мы обнаруживаем их в религиозных доктринах, низкая природа этих качеств только усугубляется. И они составляют величайшее из зол, породившее разделение церкви и поднявшее в каждом вероисповедании волну эгоистической и предвзятой ортодоксии, которая любыми средствами защищает свое н клеймит чужое. Таким образом, каждый из защитников обучался защищал» свою истину, свое учение и свою церковь, и наиболее заслуженным и уважаемым оказывался тот, кто любит и защищает все, принятое среди своих, и не оставляет без критики ничего из того, что принадлежит другому вероисповеданию. Спрашивается, можно ли более оокрушигь добро, истину, единство и религию, чем защищая их таким образом? Если вы спросите, почему великий епископ из Me написал столь много ученых книг против всех направлений Реформации, то окажется, потому что он родился во Франции и был воспитан в

лоне Матери-Церкви. Случись ему появиться на сеет в Англии и иметь своей альма матер Оксфорд или Кембридж, возможно, он посоперничал бы с нашим великим епископом Стиллингфлитским и написал бы не меньшее количество уче-ных фолиантов, но уже против Римской церкви. И, тем не менее, я осмелюсь сказать, что если бы каждая церковь оказалась способна дать хотя бы по одному человеку, обладающему апостольским благочестием и нелицеприятной любовью первых христиан первоначальной Иерусалимской церкви, то ни протестантам, ни папистам с такими устоями не потребовалось бы и половины страница для изложения статей их объединения, и менее, чем за полчаса, они бы уже были одной веры. Поэтому, если уж говорить, что церкви разделяются и отчуждаются одна от другой, становятся недружественными друг к другу на основании лицеприятия в учениях, логике, истории и критике, то с таким же успехом можно полагать заведомо не истинным то, что любая отдельно взятая церковь слишком уж старается доказать. Спросите, почему даже наилучшие среди католиков настолько скромны в признании благоразумности существования религиозных орденов нашей церкви? - Да потому, что они боятся избавить от этого позорного пятна Реформацию. Спросите, почему ни один протестант нигде не затрагивает вопроса о пользе или необходимости целибата для тех, кто отошел от мирских дел и проповедует Евангелия? - Да потому, что это с очевидностью подчеркнуло бы правоту Римской церкви, практикующей целибат среди своего духовенства. Спросите, почему даже наиболее благодетельные и набожше духовные лица официальной церкви боятся утверждать самодостаточность божественного Света и необходимость поиска водительства и вдохновения только от Святого Духа? - Да потому, что квакеры, отдалившиеся от церкви, сделали эту доктрину краеугольным камнем своего учения. Если бы мы любили истину саму по себе и искали ее ради ве же блага, если бы мы любили нашего ближнего, как самих себя, если бы мы желали в своей религии лишь того, чтобы Бог принял нас, если бы также мы в равной степени мечтали о спасении всех людей и боялись бы ошибки только потому, что она несет вред нам и нашим ближним, тогда ничто от этого злого духа не могло бы проявиться в нас.

Следовательно, существует католический дух, дух причастия святых любви Господа и всей благости, который невозможно почерпнуть в ортодоксии той или иной отдельной церкви. Его можно достичь лишь путем полного умирания интереса ко всем мирским воззрениям, чистой любви к Богу и таким благословением небес, которое освобождает ум от любого эгоизма и заставляет его любить добродетель и истину с равной силой, будь то христианин, иудей или язычник. Тот, кто обретет этот божественный и католический дух в существующей атмосфере беспорядка и разобщенности, живя верой в какую-то отдельную церковь, но не участвуя в ее обособлении, должен будет глубоко утвердиться в следующих трех истинах. Во-первых, что всеобъемлющая любовь, отдающая все наши сердечные силы Богу и заставляющая нас любить каждого человека, как самих оебя, есть самое возвышенное, самое божественное и богоподобное состояние души и предельное совершенство, к которому только может вознести нас наивысшая из

религий, и любая религия несет благо человеку только тогда, когда вдыхает в него это совершенство любви. Эта истина покажет, что настоящую ортодоксальность можно обрести только в чистой, бескорыстной любви к Богу и к ближнему. Во- вторых, в современном разделенном состоянии церкви сама истина разделена и разорвана на части и, следовательно, настоящим католиком может быть только тот, в ком больше истины и меньше заблуждения, чем у любой из отгородившихся сторон. Эта истина позволит нам жигтъ в обособившейся части церкви, не подвергаясь ущербу, связанному с разделением, и находясь в истинной свободе и готовности взять на вооружение вое то добро, которое мы видим и слышим в любой другой части церкви... В-третьих, он никогда не должен забывать ту великую истину, что слава правды Божией в том состоит, чтобы не выделить или предпочесть одну сторону или лицо, а быть равно расположенным к правым и ошибающимся . равно как к иудею и язычнику. Следовательно, тот, кто хотел бы любить, как любит Бог, и осуждать, как это делает Он, не должен смотреть на мир глазами паписта или протестанта. И он не должен любил» истину меньше оттого, что к ней столь стремились Игнатий Лойола или Джон Беньян5; или испытывать меньшее отвращение к заблуждению оттого, что его сформулировал д-р Трапп или Дкорж Фокс.

Вильям Лс

Д-р Трапп был автором религиозного трактата «О природе, глупости, грехе и опасности быть слишком религиозным». Один из полемических текстов В. Jlo явился ответом на эту работу.

Бенарес на Востоке, Мекка - на западе; так исследуй свое собственное сердцв, потому что там и Рама, и Аллах.

Кабир

Подобно пчеле, собирающей нектар с разных цветов, мудрец воспринимает только главное в разных Писатях и только хорошее во всех религиях.

Из Щримад Бюгават

Его Святейшество Царь оказывает почтение людям всех сект, аскеты ли они или домовладельцы, при помощи подарков и разнообразных форм почтительности. Его Святейшество, однако, заботится не столько о подарках, выражающих формальное почтение, сколько о том, чтобы в каждой из сект развивалось проникновение вглубь материи. Проникновение вглубь материи выражается разными способами, но в основе его лежит ограничение разговоров. Не следует беспричинно восхвалял» свою собственную секту или порицать чужую. Пренебрежительное отношение допускается только в исключительных случаях, поскольку секты других людей в силу тех или иных заслуг все достойны почитания... Тот, юо оказывает почтение своей оегге, порицая сипы других исключительно из-за привязанности к своей, то есть с намерением прославить ее, в действительности подобным поведением наносит ей серьезнейший ущерб. Следовательно, стремление к согласию достойно всяческих наград - нужно вслушиваться, внимать всем сердцем в претворения Закона Благочестю в других людях.

ЗдикгАшски

К сожалению, весьма затруднительно найти что-либо подобное эдикту Ашоки у любого христианского короля. Добрым старым обычаем на Западе было следование простейшей схеме прославления своего собственного вероисповедания и пренебрежения и даже преследования всех остальных. В последнее время, впрочем, правительства изменили свою тактику: миссионерство и ревностное преследование перешли в арсенал средств политических псевдорслигий, таких как коммунизм, фашизм и национализм. И пока они используются для продвижения к временным целям этих пссвдорелигий, их отношение к проявлениям Вечной Философии носит характер пренебрежительной терпимости, смешанной с безразличием.

Дети Божьи очень славны, но очень странны; очень приятны, но очень orpa- ниченны.

СмхуСундар Сит

К такому выводу пришли наиболее известные индийские новообращенные после нескольких лет общения со своими христианскими «просветителями». Конечно, здесь есть множество достойных исключений, однако даже для среды просвещенных католиков и протестантов характерен некий отпечаток провинциального тщеславия, который, возможно, был бы просто смешон до неприличия, если бы не представлял серьезное оскорбление милосердию и истине. Сто лет назад труды на санскрите, пали или китайском были практически не известны европейским ученым, невежество которых было достаточным оправданием их провинциализма. Сегодня, когда доступно множество более или менее адекватных переводов этих трудов, подобному провинциализму нет не только оправдания, но и извинения. И тем не менее, большинство европейских и американских авторов книг ло религии и метафизике пишут так, как если бы до сих пор над этими вопросами не задумывался никто, кроме греков, иудеев и христиан Средиземноморья и Западной Европы.

Такая демонстрация абсолютно добровольного и преднамеренного невежества для двадцатого века не только абсурдна, но и социально опасна. Как и любая форма империализма, империализм теологический представляет угрозу сохранению мира на земле. Царству насилия никогда не наступит конец до тех пор, пока, во-первых, большинство человеческих существ не примут одну и іу же, истинную, философию жизни; во-вторых, пока Вечная Философия не будет признана наивысшим, объединяющим все мировые религии фактором; в-третьих, пока приверженцы каждой религии не отвергнут идолопоклоннические философии, затмевающие Вечную Философию в каждом отдельном вероисповедании; в-четвертых, пока во всем мире не будут отвергнуты все политические псевдорелигии, помещающие высшее человеческое благо в будущее время и на этом основании оправдывающие и восхваляющие использование любого беззакония в настоящем в качестве средства, ведущего к этой цели. Если эти условия не будут выполнены, никакие политические проекты и никакие экономические замыслы, сколь бы хитроумны они ни были, не смогут предотвратить рецидивы войн и революций.