ЛЮБОВЬ: ЕЕ НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ

Культура и антикультура любви

В последние сто лет интерес к полу стал всемирным: никогда еще в искусстве, в науке, в публичной жизни он не взлетал так высоко.

Этот всемирный интерес — новая — и очень сложная — проблема, которую выдвинула перед человечеством сама история.

Поэтому и возникли на рубеже веков новые отрасли науки — сексология, социология семьи, этнография пола; поэтому родилось в 20-е годы новое, реалистическое половое просвещение; поэтому ученые, писатели, политики так много говорят о женском вопросе, о переворотах в семье, об отношениях мужчин и женщин.

На земле уже давно угасает патриархат, мужевла- стие (буквально — «главенство отцов»). На смену ему идет новое состояние мира: его можно, видимо, назвать биархат — главенство обоих полов (от латинского «би»— два и греческого «архе»— главенство, начало, власть).

Биархатные перевороты пронизывают все отношения мужчины и женщины — экономические и семейные, социальные и сексуальные. Женщина из домашнего существа становится и общественным, из «второго пола»

начинает делаться равным. Все ее жизненные роли в корне меняются, и она делается, говоря упрощенно, таким же двигателем общества и такой же личностью, как и мужчина.

Эти кардинальные перемены в положении женщины — начало больших поворотов во всей «мужской» культуре и цивилизации. Они могут круто усилить женский фермент в этой культуре, уравновесить добром и мяг-костью силовые струны — каркас нынешней цивилизации, они могут породить в будущем новую, «андрогинную» культуру — союз всего лучшего в мужском и женском отношении к миру.

Пока мы делаем только первые, черновые шаги к этой андрогинной цивилизации. Мы идем на ощупь, вслепую, оступаемся, падаем, и это утяжеляет и запутывает жизнь женщин, мужчин, семьи, общества.

Революцией этой движут демократические идеалы: социальное равенство мужчин и женщин — равенство людей, разных душой и телом, одинаковая ценность мужского и женского вклада в жизнь человечества; гуманизм и свобода их любви, рождение просвещенной и человечной любовной культуры, вытеснение старых кодексов морали — ханжески-пуританских и распутно-анархических. Цель этой революции — очеловечить все отношения мужчин и женщин — общественные, трудовые, семейные, любовно-сексуальные.

Биархатные влияния преобладают в мировом реали-стическом искусстве, в сексологии, в научном половом просвещении, в передовом женском движении — во всей демократической культуре мира. К ним присоединилась и католическая церковь — очень влиятельная сила западного мира. В середине 60-х годов, в самом начале сексуальной революции, она отказалась от понимания секса как греха и заявила, что потребности нашего тела так же законны и человечны, как потребности духа.

К сожалению, у нас почти нет серьезных работ о том, что делается в этой области на Западе, какие сложные процессы там протекают. Впрочем, некоторые социологи, философы и литературоведы писали о сексуальной революции на Западе, о ее необыкновенной запутан-ности, о двух ее течениях — прогрессивном и регрессивном

В сексуальной жизни Запада сплелись самые разные течения. Понемногу угасает патриархатная докультура любви, построенная на незнании и невежестве; начинает терять силу ханжески-пуританская антикультура; в недрах этих сдвигов, служа их подспудным двигателем, нарастает гуманистическая и просвещенная культура любви; а рядом полыхает анархо-коммерческая антикультура секса, ошеломляя людей своей вакханаль- ностью.

Разобраться в сложном сцеплении тех сдвигов, которыми полна сексуальная культура мира, будет, пожалуй, легче, если мы поймем, что сейчас идет не одна сексуальная революция с двумя флангами, а две, враждующие между собой,— демократическая и анархи-ческая.

Демократическая культура любви все больше набирает силу и все острее противостоит анархической антикультуре, которая тоже круто растет в последние десятилетия. Эти полюсы культуры пола нарастают одновременно, и такая поляризация — одна из главных черт сегодняшней сексуальной культуры.

Демократическая революция в отношениях полов — составная часть биархатных переворотов, она до глубины пропитана их антидеспотическим и человечным духом. Первые ее ласточки появились еще в XIX в., об этом много говорили тогда экономисты, утописты, революционеры, писатели. Среди них были Фурье, Дж. Ст. Милль, а в России — Н. Г. Чернышевский и М. Л. Михайлов; много писал об этих переворотах Энгельс («Положение рабочего класса в Англии» и т. д.), Маркс в «Капитале», Ленин в «Развитии капитализма в России» и в послереволюционных работах.

Тогда начало в корне меняться все разделение труда между женщиной и мужчиной и все их социальные роли — в обществе и в семье. Как говорил Маркс, крупная промышленность разрушила экономическую базу старой семьи и создала «новую экономическую основу для высшей формы семьи и отношения между полами» .

Эта высшая форма семьи и высшая форма отношений между полами рождаются в муках, с болью и кровью. Начинает угасать двойная мораль — гусарская для мужчин, монашеская для женщин; меньше становится невежества и предрассудков; растет влияние сексологии и полового просвещения — новых рычагов прогресса, которые помогут поднять любовно-половую жизнь из низин бескультурья на высоты культуры.

Начинает рождаться гуманистическая и просвещенная культура любви. Она углубляет личные отношения людей, обогащает их высшими человеческими идеалами, насыщает глубокой духовностью. "

Новая культура любви рождается как сплетение главных богатств любовной культуры человечества. Впитывание всего лучшего в человечестве — это, возможно, ее магистральный путь. Впрочем, пока такое впитывание идет больше в теоретических областях — в науке, в искусстве; созревание этой всеохватывающей культуры начинается именно там.

Уже с первых шагов в нее начинает входить и новейшая наука сексологии, и старинное «искусство любви»— гуманная любовная культура Древней Индии, Греции, Аравии, Персии, Китая.

Первые шаги этого синтеза рельефно видны кое в каких видах культуры нашего века. В мировой сексологии и просвещении бурно идет слияние новейших открытий европейской науки с вершинами древневосточной любовной культуры. Этнография пристально всматривается в любовные нравы нынешних и древних племен и обогащает нас знанием об их своеобразных нравах. Мировая литература, пластика, изобразительные искусства — все они начинают постепенно осваи-

вать высшие достижения любви многих эпох и цивилизаций...

Когда все эти мировые ценности сольются воедино, когда они войдут в нравы людей, пропитают их чувства и отношения, тогда новая любовная культура и появится, видимо, на свет.

На этот путь синтеза встают многие творцы этики, сексологии, полового просвещения, искусства. Среди них и главный из основателей сексологии — Хевлок Эллис (конец XIX — первая треть XX в.), и основатель научного полового просвещения Теодор Ван де Вельде, автор знаменитого «Совершенного брака» (1920), и великие русские ученые Мечников и Бехтерев, и революционерка Александра Коллонтай, и крупнейшие представители современной американской сексологии А. Кинзи и В. Мастерс, и немецкий (ФРГ) сексолог X. Гизе, и японский сексолог Ша Коккен, и английские ученые-просветители Э. Чессер и Н. Хэар...

Среди них великие писатели, художники и скульпторы — французы Мопассан, Ренуар, Роден, Гоген, русские Горький, Бунин, Коненков, Рерих, фантаст И. Ефремов; немцы Гете, Гейне, армяне Наапет Кучак, Бажбеук Мели- кян, американец Хемингуэй, итальянец Феллини и множество других творцов, особенно второй половины XX в.

Среди них и самый крупный в мире историк любовной культуры Эдуард Фукс — лучший, пожалуй, знаток любовных нравов Европы, автор шеститомной «Истории нравов», трехтомной «Истории эротического искусства» и многих других капитальных трудов.

Среди них и ученые XIX в.— немецкий философ Ф. К. Форберг, автор «Руководства по классической эротологии», англичанин лорд Р. Бартон, знаменитый исследователь любовных нравов Востока, переводчик и издатель «Кама Сутры», «Тысячи и одной ночи» и «Благоуханного сада». Среди них наши современники — видный историк любовной культуры француз Ж.-М. Ле Дюка, автор «Истории эротизма», «Эротики искусства» и многих других трудов, американский ученый Мортон Хант, автор «Естественной истории любви» (1959) и «Полового поведения 1970-х годов» (1974), знаменитые этнографы Маргарет Мид (США) и Малиновский (Англия)— открыватели любовной культуры Океании, шведский этнограф Б. Даниельссон, автор книги о Полинезии «Любовь южных морей» и т. д. и т. п.

Биархатные сдвиги направлены против несвободы и подавления любви, против тиранических и анархических преград на ее пути. Конечно, тут, как и везде, есть свои сложности.

Можно ли сказать: чем больше свободы, тем лучше для любви? Чем максимальнее свобода, тем изобильнее любовь?

Есть старая русская пословица: маслом каши не испортишь; в переводе на язык чувств — любви свободой не испортишь. Но пословица эта верна, пожалуй, только отчасти: положите максимум масла — будет несъедобное месиво; поливайте огород максимально — он станет болотом.

Максимум (наибольшее) — это, наверно, идеал человека, который страдает от нехваток и не очень умен. Ему нужно только количество, без качества, причем сверхколичество; он еще не знает, что то, чем объедаешься, приедается.

Цель умного человека — не максимум, а оптимум — наилучшее: он понимает, что максимум ведет к пресыщению...

Пробным камнем здесь служит, видимо, краеугольный камень всей человеческой культуры: пусть твое удовольствие не будет неудовольствием для других и для самого тебя.

То есть «разумная», гуманная свобода любви — это свобода, неотрывная от человечности, слитая с тягой к творению добра и нетворению зла.

Сейчас в жизни все рельефнее противостоят друг другу две свободы любви — «максимальная» и «оптимальная». Они враждуют уже давно, об этом много писали самые разные философы и поэты, и среди них основатели марксизма. Об их взглядах на эти сложные вопросы стоит сказать особо, потому что еще не так давно моралисты превращали эти взгляды в ханжеские.

В свое время Энгельс говорил о двух разных видах свободы любви. «...В каждом крупном революционном движении,— писал он,— вопрос о «свободной любви» выступает на передний план. Для одних это — революционный прогресс, освобождение от старых традиционных уз, для других — «учение, удобно прикрывающее всякого рода свободные и легкие отношения...» 1

Ту же идею выразил Маркс, говоря о двух видах разложения старых нравов: о «распутной фривольности» гибнущего мира, который загнивает и «наслаждается этим своим загниванием», и об «освобождении нового духа от старых форм», о «чувстве собственной силы, присущем новой жизни, которая разрушает разрушенное, отвергает отвергнутое» !.

У гуманистической свободы-оптимум много слагаемых — социальных, духовных, моральных, психологических, биологических; они выстраиваются в сложную лестницу, ступени которой ведут от социальной почвы жизни к ее психологической атмосфере. Эти ступени — свобода от неравенства женщин и от цепей домашнего хозяйства; свобода в поиске спутника жизни и свобода развода; свобода от материального ига в любви и от косных влияний среды, от древних предрассудков и тиранических запретов; свобода от пуританского третиро- вания естественных стремлений человеческой природы и от гедонического возведения их в культ; свобода от невежества и незнания; свобода следовать своим глубинным чувствам и «осознанная необходимость» соразмерять их с добром и совестью...

Все эти свободы — почва той гуманистической любовной культуры, которая начинает рождаться в нашу эпоху.

Можно ли отделить ветер от воздуха!

Сейчас идет и вторая революция в отношениях полов, анархическая по своей сути, и она захватывает в основном телесную часть этих отношений.

У нас иногда чересчур расширяют ее, зачисляют в нее и те антиханжеские сдвиги, которые относятся к биар- хатной революции, и промежуточные течения, которые тяготеют к обоим полюсам, несут в себе влияния обеих революций. Такой расширительный подход к анархической секс-революции очень преувеличивает ее глубинность.

У этой революции два главных лозунга: отделить секс от чувств и поставить его на рельсы вседозволен-ности. Впрочем, эти лозунги не всегда осознаются, но они просвечивают сквозь действия людей, как нагота просвечивает сквозь ажур одежд.

«Отделить секс от чувств», то есть от симпатий, влечений, любви,— этот лозунг выдвинула в 1965 г. одна из первых молодежных коммун Запада, коммуна ультралевых революционеров из Западного Берлина. Чувства берут слишком много сил, говорили вожаки этой коммуны, а мы должны отдавать все силы борьбе. Поэтому насыщать желание надо независимо от психологических влечений или отталкиваний; каждый имеет сексу-альное право на каждого, и никто не может отказать никому.

Такие обычаи группового брака пытались ввести у себя многие молодежные коммуны, но их опыты обычно кончались неудачей — об этом много писала тогда западная печать. У юношей и девушек из этих коммун возникали обычные для людей симпатии и антипатии, и, когда они пытались переступить через них, это рождало в них неприязнь, обиды, вражду. Проходил год, два, и коммуны группового брака распадались одна за другой...

Революция — это коренной переворот в основах ка-кого-нибудь явления — так понимают ее в философии. Стремление отделить секс от чувств, физические половые ощущения от психологических было попыткой перевернуть глубинные основы человеческой природы. Попытка эта была рождена все тем же рассечением человека на тело и дух, представлением, что телесные и душевные ощущения человека не слиты друг с другом, а текут по соседним руслам.

Человеческое половое чувство — сплав физиологии и психологии — как бы расчеловечивалось, сужалось до одной физиологии. Это был даже не первобытный эрос, потому что тот был полон страстей и эмоций; это было как бы превращение человека в биоробота, в биологический механизм, лишенный психологии. Увы, отделить ветер от воздуха, свет от огня, расщепить «атом» секса на психологию и биологию оказалось невозможно. Утопическая попытка изменить природу человека не удалась...

Но лозунг «отделить секс от эмоций» стал одной из главных внутренних пружин анархо-сексуальной революции. Коммерческие круги начали лавинами выпускать книги, журналы, фильмы, которые внушали, что любой имеет сексуальное право на любого — независимо от влечений, а то и знакомства.

Такой подход к физической любви превращал ее в средство потребления, привычное, как бутерброд. И так как личность партнера здесь мало что значила, в средство потребления превращался и человек. В коммерческой порнографии человек — всего лишь придаток своих половых частей; в центре кадра, композиции или описания стояли обычно именно эти части, а люди были всего лишь их носителями.

В 60-е годы такой обезличенный секс стал приправой почти ко всем видам массовой культуры. «Половодье пола» захлестнуло экраны и подмостки, журналы и книги, радио и теледиапазоны, рекламу... Воздух жизни насытился им, стал эросферой, как говорят французы. Впрочем, с середины 70-х годов это половодье пошло на спад — и в Скандинавии, где оно началось, и в США, и в ФРГ, и в других западных странах.

«Сексолюция» перемещала секс из частной жизни в публичную. Секс проповедовался как самая главная и самая доступная радость жизни: она зависит только от самого человека, и он может — стоит ему только захотеть — до предела насытить ею всю свою жизнь.

Но изобилие секса — это его инфляция, особенно если он отделен от чувств. Когда его делают главной

ценностью жизни, он обесценивается, ибо, обретая будничность, он теряет праздничность. Как говорил Шекспир:

Так сладок мед, что наконец и горек.

Избыток вкуса убивает вкус.

Впрочем, в том меде, который предлагала массовая порнография, сладости было, увы, немного. В ней господствовала продукция, которая была физиологична, груба и часто вызывала у людей брезгливость.

Телесная любовь здесь неожиданно выглядела в средневеково-христианском духе — как что-то животное и уродливое, только эта животность не отвергалась, а принималась. В ней не было человеческих чувств, были только «члены вместо чувств», было механическое, без души и эмоций, сочленение двух тел. Суженный до физиологии секс, особенно на экране и фото, превра-щался в безрадостное копошение, лишенное огня, взлета, страсти.

В чем причина этого вывернутого парадокса? Наверно, понять ее нетрудно. Как только из любовных радостей вычленяются их психологические усилители, накал радостей спадает, сменяется тусклым мерцанием, и людям остаются уцененные удовольствия...

Стендаль в свое время говорил: в любви душа обволакивает собой тело, у нагого тела появляется как бы новая душа — любовь. Платон мог бы сказать, что, пропитываясь этой любовью, тело становится телесно выраженной душой и душевно наполненным телом.

Чем глубиннее наше влечение к человеку, чем больше наших внутренних сил оно вбирает в себя, тем сильнее его энергия и тем мощнее разряды наших чувств. Чем меньше энергия наших тяготений, тем слабее и их разряды. Это азбука человеческой психологии и физиологии, основа нашей духовной и физической природы, но ее, к сожалению, не принимает анархическая антикультура любви.

И потому безрадостные радости, которые она несла с собой, делались блекло привычными, и, чтобы вдохнуть в них жизнь, нужна была непривычность — вседозволенность.

Поэтому все было позволено в «датском королевстве» секса: групповой секс — втроем, вчетвером; жен-ская и мужская однополая любовь — лесбиянство и ура- низм; садизм — вплоть до безжалостного «фашизма секса»; совращение младенцев — беби-секс; сочетание людей с животными — энимл-секс,— все пускали в ход создатели «порносферы». Они как бы хотели взорвать все возможные ограничения — не только косные, но и самые гуманные, самые полезные медицински и психологически.

Вседозволенность, как и отсечение секса от чувств,— это тоже отделение тела от духа, разлив физических потоков в любви и иссушение духовных. И коммерческое половодье пола — это, к сожалению, засуха духа; она ставила во главу человеческих потребностей потребности важные, но не самые основные, а главное — в отрыве от других потребностей и в ущерб им.

Серийный секс, который теснил любовь, становился как бы новым духовным наркотиком; англичане называли это сексплуатацией, американские феминистки, противницы сексуальной революции,— сексизмом. Впрочем, дело, конечно, не в названии. Дело в том, что во многих странах мира совершается не только переход от ханже- ски-пуританской антикультуры любви к гуманной любовной культуре. Там идет и переход от запретительной антикультуры к вседозволяющей, от бестелесной любви к бездуховному сексу. Аскетическая мораль сменяется анархической, и это мешает росту гуманной любовнополовой культуры.

Впрочем, девятый вал сексуального цунами уже отхлынул, шоковые потрясения его как бы стали привычными и заметно меньше влекут людей; это еще раз

говорит, что анархические крайности в общем-то неглубоки и не они служат главным руслом тех переворотов в любовной культуре, которые идут в мире.

«Амурография» и порнография

Многие писатели и ученые вглядываются в неясные глубины физической любви, ищут сложнейшие сплетения телесных порывов со всем миром человеческой души.

Здесь, видимо, и лежит одна из главных границ между порнографией и эротическим искусством — искусством на любовные темы. В порнографии единство человеческой психологии и биологии расторгнуто, дух изгнан из тела или оттеснен на задворки.

В обиходе часто считают, что порнография — это изображение или описание нагого тела и телесной любви. Но это «тематический», детский подход, для него главное — что именно изображено, а не как изображено. А ведь смысл изображения возникает на стыке что и как, от их сплава — это азбука эстетики.

Порнография (от греческого «порнос» — разврат)— значит «блудопись», «развратоописание».

Уже давно в науке порнографией называют такое изображение сексуальной жизни, у которого узкая цель — вызвать физическое возбуждение, и упрощенные, лобовые средства. Порнографию делает порнографией не ее тема, не то, что она изображает, а ее цель и средства — то, как и для чего она это делает.

В мировой литературе, скульптуре, живописи есть множество сцен, которые воспроизводят самые интимные стороны интимной жизни. Они могут вызвать и возбуждение, особенно у неподготовленного, непривычного к такому изображению человека. Это, наверно, обычное влияние искусства на человека: оно ведь всегда вызывает в нас какие-то чувства — радость, печаль, удивление, гнев, тоску. Впрочем, вызывать возбуждение —

это совсем не цель искусства на любовные темы; его цель — рассказать о богатстве и полноте всех проявлений человеческой любви, о любовных нравах и обычаях своей страны и своего времени, воспеть естественные радости человеческой любви.

Дань такому изображению отдали сотни крупнейших художников — от безвестных мастеров Помпеи до Горь-кого, от великих скульпторов и поэтов Древней Индии до Роллана и Хемингуэя, от Боккаччо и Рембрандта до Бунина, от старых китайских, корейских, японских живописцев до Гёте и Ренуара, от Чосера, Рабле и Ронсара до массы наших современников. И здесь главным служит не «что», а «как»; это не прикладные изображения с узкой целью, а настоящее, глубокое искусство — с богатством целей и средств...

Пряные любовные сцены встречаются и в сатире (например, в «Орлеанской девственнице» Вольтера, в «Войне богов» Парни, в «Гавриилиаде» и в эпиграммах Пушкина и многих других поэтов), и их «неприличность»— это язвительные стрелы, которые едко разят социальную мишень,— так же едко, как откровенный антимонаше- ский фольклор многих народов.

Так же далеки от порнографии и подробные описания физической близости в сексологии, в научно-попу-лярных (не коммерческих!) просветительных работах, которые выходят у нас и за рубежом, не говоря уже о древних любовных трактатах, особенно восточных.

Их цель — гуманизировать любовную и семейную жизнь, научить людей обходить ее рифы и мели. Просветительная информация — как бы путеводитель по незнакомому миру, указатель множества его запутанных троп и опасных перепутий. Это касается и «технической» стороны интимной жизни. Технические, говоря условно, умения — очень важная часть любовной культуры, ее азбука, и нормальное супружество без овладения такой азбукой попросту невозможно. Ее знание избавляет мужа и жену от монотонности и дисгармоний в интимной жизни, уменьшает невыгоды женского положения в любви — и углубляет, улучшает этим супружеские отношения.

В свое время Энгельс писал о ханжеской антикультуре: «...и для немецких социалистов должен когда-нибудь наступить момент, когда они открыто отбросят этот последний немецкий филистерский предрассудок, ложную мещанскую стыдливость, которая, впрочем, служит лишь прикрытием для тайного сквернословия... Пора, наконец, по крайней мере, немецким рабочим привыкнуть гово-рить... о естественных, необходимых и чрезвычайно приятных вещах, так же непринужденно, как романские народы, как Гомер и Платон, как Гораций и Ювенал, как Ветхий завет и «Neue Rheinishe Zeitung» '. Гуманистический дух, заключенный в таком спокойном и здравом подходе, и стал основой демократического научного просвещения.

Порнография — повторю еще раз — стремится возбудить порывы, которые отделены от психологии и сужены до одной физиологии. Это ее суть, и именно потому, что ее суть узка, не стоит расширительно под-ходить к ней.

В середине 70-х годов — в разгар сексуальной ре-волюции — теоретический журнал французских коммунистов «Нувёль критик» изложил подход французских марксистов к порнографии и к ее отличию от любовного искусства. Мне кажется, это здравый и человечный подход, он помогает понять суть дела.

«Возвышение полового наслаждения в ранг ценности — это крупная моральная и психологическая победа нашего времени»,— писал автор статьи в «Нувель критик». К этой победе привело «необратимое движение, исходящее из глубин социальной жизни», «сдвиг в положении женщины, перемены межличностных связей в семье».

«Порнография,— продолжал он,— начинается с момента, когда наслаждение становится товаром». «Порнография и деньги тесно и определяюще связаны, как две стороны одной медали».

Это важное разграничение между порнографией и непорнографией, но оно, видимо, служит мерилом порнографии только вместе с ее основным признаком — сужением человеческой сексуальности до физиологии.

Любовное искусство, пишет журнал, «использует наслаждение как средство, а не как цель». Потому-то и нужно «разграничение между эротизмом, который принадлежит к искусству, и порнографией, которая служит грязной и выродившейся карикатурой на него».

Кстати, до сих пор слова «эротизм», «эротический» имеют в русском языке порицательный смысл: эротика считается чуть ли не сестрой порнографии. В демократической культуре Запада словом «эротика», «эротизм» называют высшие виды любовных переживаний, полные глубокой духовности, в отличие от неразвитой сексуальности, бездуховной или грубой.

«Эротизм,— «Нувель критик» вводит еще одну границу между искусством и порнографией,— позволяет познать природу наслаждения, дает познавательный эффект... Порнография не учит ничему ни в наслажде-нии, ни в любви, ни в сексуальности». Она «сводит сексуальность к одной ее механической стороне» и поэтому «упраздняет существование личностей». «По этой именно причине женщина здесь и не рассматривается как истинный партнер: она — предмет потребления в прямом смысле слова». «Межличностные отношения сведены здесь до отношений органов» *.

Можно, пожалуй, выделить главное: у порнографии и непорнографии (любовного искусства и фольклора, сексологии, просвещения, памятников старинной любовной культуры) — коренная разница в цели и средствах. Цель порнографии («блудописи») — вызвать физическое возбуждение, причем средства для этого используются или лобовые, примитивные, или, наоборот, изощренные и усложненные.

У «амурографии» (самых разных видов рассказа о любви) главная цель — просветительная, культурная, эстетическая. Она хочет научить людей добру и красоте, умению давать друг другу естественные радости и умерять неизбежные тяготы, она рассказывает о нравах и обычаях человеческой любви, обличает мешающее ей зло и уродство...

Порнография и «амурография» — антиподы, и хотя внешне они могут быть кое в чем похожи, но эта внешняя похожесть перекрывается их глубинной полярностью.

Человеческая любовь многоголоса: это голос души и духа, плоти и подсознания, разума и рефлексов; это тяга к слиянию всех этих голосов в один мощный хор, который дает человеку невиданную полноту жизни.

Порнография берет из этого многоголосия только один голос, она сводит физическую любовь (как говорили в XVIII в.) к «соприкосновению двух эпидерм».

Гуманистическая культура любви обогащает телесную любовь радостной духовностью и делает ее частью душевного творчества. Потому что любовь — и физическая тоже — это творчество счастья, радости, добра, хороших отношений между людьми. Это, пожалуй, главное из всех видов обыденного житейского творчества, потому что счастье — самое дефицитное на земле «вещество»...