Подпись Событие Контекст0

Подпись Событие Контекст

(я выделю это значение отсутствия, которое, если исследовать его по-новому, рискует ввести определенный разрыв В ГОМОГЄН- 15 ность системы).

Репрезентирующий характер письменного сообщения — письмо как картина, репродукция, имитация своего содержания — 40 останется инвариантной чертой всех последующих изменений. Понятие представления неотделимо от понятий сообщения и выражения, которые я выделил в тексте Кондильяка. Представление, конечно, усложнится, будет снабжено передаточ-ными механизмами И дополнительными степенями СЛОЖНОСТИ, 45

станет представлением представления в иероглифическом, идеографическом, а затем и в фонетико-алфавитном письме, однако репрезентирующая структура, которая помечает первую степень выразительного сообщения, само отношение идея/знак, никогда 5 не будет ни удалена, ни преобразована. Описывая историю типов письма, их непрерывную деривацию из общего корня, который никогда не смещается и обеспечивает нечто вроде сообщества аналогической причастности всех видов письменности, Кондильяк заключает (это практически цитата из Уорбертона, как и вся ю эта глава): «Вот общая история письма, задаваемая простой градацией в движении от состояния рисунка до состояния буквы; поскольку буквы являются последними шагами, которые остается сделать после китайских меток, которые, с одной стороны, причастны природе египетских иероглифов, а с другой — причастны is буквам, точно так же, как иероглифы причастны в равной мере и мексиканским рисункам, и китайским символам. Эти символы весьма близки нашему письму, поскольку алфавит просто уменьшает затруднение, связанное с их числом, и оказывается их кратким изложением ».

Жак Деррида flB Поля философии

20 Прояснив этот мотив экономического, гомогенного и механического упрощения, вернемся теперь к тому понятию отсутствия, которое я мимоходом отметил в тексте Кондильяка. Как оно определяется?

Первоначально оно является отсутствием получателя. Пи- 25 шут, чтобы сообщить что-то отсутствующим людям. Отсутствие

отправителя, того, кто посылает послание, по отношению к мете, которую он оставляет, которая отделяется от него и продолжает производить определенные эффекты за пределами его присутствия и настоящей актуальности его желания-сказать, даже за зо пределами самой его жизни, это отсутствие, которое всегда при-надлежит самой структуре письма — и, как я добавлю позднее, вообще любого языка, — это отсутствие никогда не исследуется Кондильяком.

Отсутствие, о котором говорит Кондильяк, определено 35 наиболее классическим образом как непрерывное изменение, нарастающее ослабление присутствия. Представление постоянно дополняет присутствие. Однако, связывая вместе все моменты опыта, насколько он вовлечен в означивание («дополнять» — это одно из наиболее решающих и часто использу-

40 емых операционных понятий в «Опыте» Кондильяка) , эта операция дополнения выставляется не в качестве разрыва присутствия, а в качестве восстановления и непрерывного, гомогенного изменения присутствия в представлении.

Я не могу анализировать здесь все то, что в философии Кондильяка и в других текстах предполагает такое понятие отсутствия как модификации присутствия. Отметим здесь только, что оно управляет другим операционным понятием (я провожу здесь классическое различие между тематическими и операционными ъ понятиями), столь же решающим для «Опыта», — понятием «размечать» и «отслеживать» . Так же как понятие дополнения, понятие следа могло бы определяться не так, как это делает Кондильяк. «Размечать» для него значит «выражать», «представлять», «напоминать», «делать присутствующим» («и ю вероятно, именно необходимости размечать подобным образом наши мысли живопись обязана своим происхождением, и эта не-обходимость, несомненно, способствовала сохранению языка действий как того, что мог изображаться с наибольшей легкостью» («О письме», р. 128)). Знак рождается одновременно с во- 15 обряжением и памятью, в тот момент, когда он затребован отсутствием объекта в актуально осуществляющемся восприятии («Память, как мы видели, состоит только в способности напоминать нам знаки наших идей или обстоятельства, которые их сопровождали; и эта способность осуществляется только за счет 20 того, что благодаря аналогии знаков [курсив мой. — Ж. Д. Это понятие аналогии, организующее всю систематику Кондильяка, обеспечивает в целом все формы непрерывности, и в частности непрерывность перехода от присутствия к отсутствию], которые мы выбрали, и благодаря порядку, установленному нами среди 25 наших идей, предметы, которые мы хотим отследить, имеют отношение к некоторым из наших актуальных нужд» (1, 11, ch. IV,

Подпись Событие Контекст

§ 39)). Это верно для всех порядков знаков, различаемых Кондильяком (произвольных знаков, случайных и даже естественных — само это различие Кондильяк уточняет и в некотором отношении зо ставит под вопрос в «Письмах Крамеру»). Философская операция, которую Кондильяк также называет «отслеживанием» , состоит в том, чтобы вернуться назад через анализ и непрерывное разложение к основам генетического движения деривации, которое ведет от простого ощущения и актуального 35 восприятия к сложному сооружению представления — от исходного присутствия к наиболее формальному языку исчисления.

Было бы легко показать, что в своем основании этот тип ана-лиза письменного значения не начинается и не заканчивается на Кондильяке. Сегодня такой анализ называют «идеологическим» 40 в первую очередь не для того, чтобы противопоставить его понятия «научным» понятиям или чтобы сослаться на зачастую догматическое использование — которое можно было бы назвать и «идеологическим» — самого слова «идеология», история и воз-можности коего столь редко в наши дни подвергаются исследова- 45

нию. Я определяю понятия кондильяковского типа в качестве «идеологических» потому, что на фоне обширной, мощной и систематической философской традиции, управляемой очевидностью идеи (eidos, idea), они вычленяют поле рефлексии француз- 5 ских «идеологов», которые, двигаясь за Кондильяком, разраба-тывают теорию знака как представления идеи, которая сама представляет воспринимаемую вещь. Сообщение поэтому переносит представление как идеальное содержание (то, что будет называться смыслом); а письмо является разновидностью этого ю сообщения как такового. Разновидностью — т. е. сообщением, содержащим специфическую по отношению к объему рода черту.

Если же мы спросим себя теперь, чем в этом анализе оказывается существенный предикат этого видового отличия, мы снова столкнемся с отсутствием. is Я выдвигаю здесь два тезиса или две следующие гипотезы:

поскольку любой знак, как в «языке действий», так и в артикулированном языке (еще до вмешательства письма в классическом смысле), предполагает определенное отсутствие (которое еще надо будет определить), необходимо, чтобы отсутствие в

20 поле письма было оригинально по своему типу, если мы желаем распознать в письменном знаке хоть какую-то специфику;

если бы принятый таким образом для характеристики присущего письму отсутствия предикат, как неожиданно выяснилось бы, подходил для любого вида знаков и сообщений, из этого по-

25 следовало бы общее смещение — письмо уже не было бы разновидностью сообщения, и все понятия, общему порядку которых подчиняли письмо (само понятие как смысл, идея или схватывание смысла и идеи, понятие сообщения, знака и т. д.), предстали бы в качестве некритических, плохо сформированных или, ско- зо рее, предназначенных для обеспечения власти и силы определенного исторического дискурса.

Попробуем же теперь, все так же принимая за отправной пункт это классическое рассуждение, охарактеризовать это отсутствие, которое, как представляется, особым образом вмеши- 35 вается в функционирование письма.

Письменный знак выдвигается в отсутствие получателя. Как определить это отсутствие? Можно будет сказать, что в момент, когда я пишу, получатель может не присутствовать в моем поле актуального восприятия. Но не является ли такое отсутствие 40 только отдаленным, отложенным или в той или иной форме идеализированным в своем представлении присутствием? Похоже, что это не так — по крайней мере, эта дистанция, эта удаленность, это разлйчае должны иметь возможность возводиться в некий абсолют отсутствия, чтобы конституировалась 45 сама структура письма (если вообще предполагать, что письмо

Подпись Событие Контекст

существует). И тогда разлйчае как письмо больше не могло бы быть (онтологической) модификацией присутствия. Необходимо, если угодно, чтобы мое «письменное сообщение» оставалось читаемым, несмотря на абсолютное исчезновение любого определимого получателя вообще, чтобы оно вообще обладало своей 5 функцией письма, т. е. своей читаемостью. Необходимо, чтобы оно было повторимым — итерабельным — в абсолютном отсутствии получателя или эмпирически определимой совокупности получателей. Эта итерабельность (iter к тому же происходит от it ага, «другой » на санскрите, поэтому все нижеследующее мож- ю но прочесть как эксплуатацию этой логики, которая связывает повторение с инаковостью) структурирует саму мету письма, каков бы ни был тип письма (пиктографический, иероглифический, идеографический, фонетический, алфавитный — если вообще пользоваться этими старыми категориями). Письмо, которое не 15 было бы структурно читаемым — итерабельным — после смерти получателя вообще не было бы письмом. Хотя это, как кажется, очевидность, я не хотел бы допускать ее в качестве очевидности, поэтому я изучу последнее возражение, которое можно было бы Предъявить этому тезису. Представим себе ПИСЬМО, КОД которого 20 настолько идиоматичен, что установлен в качестве некоего секретного шифра только двумя «субъектами » и известен только им. Можно ли будет сказать после смерти получателя или даже обоих партнеров, что мета, оставленная одним из них, все еще остается письмом? Да — в той мере, в какой она, управляясь опреде- 25 ленным кодом, пусть даже неизвестным и нелингвистическим, конституирована в своем тождестве как мета своей итерабель- ностью, в отсутствие того или иного, а в пределе и любого эмпирически определимого «субъекта ». Это предполагает, что не существует кода — органона итерабельности, — который был бы зо структурно секретным. Возможность повторения и, следовательно, идентификации мет предположена любым кодом, она делает из последнего решетку, сообщаемую, передаваемую, дешифруемую, итерабельную для кого-то третьего, а затем и для любого ВОЗМОЖНОГО ПОЛЬЗОВатеЛЯ Вообще. СлеДОВатеЛЬНО, Любое ПИСЬ- 35 мо, чтобы быть тем, что оно есть, должно иметь возможность функционировать при радикальном отсутствии любого эмпирически определимого получателя вообще. И это отсутствие не является непрерывной модификацией присутствия, это разрыв присутствия, «смерть» ИЛИ ВОЗМОЖНОСТЬ «смерти» получателя, 40 вписанная в структуру меты (здесь я попутно отмечу, что значение или «эффект» трансцендентальности по необходимости связывается с возможностью так проанализированных письма и «смерти»). Быть может, парадоксальное следствие осуществляемого мной в данный момент использования итерации и кода: еле- 45

дующий из этого анализа распад власти кода как конечной системы правил; радикальное разрушение, осуществляющееся в том же движении, любого контекста как протокола кода. Вскоре мы к этому вернемся.

8

с;

х

-е-

к

с;

О

d

5 То, что значимо в отношении получателя, значимо по тем же самым причинам и в отношении отправителя или производителя сообщения. Писать — значит производить мету, которая задаст в свою очередь некую производительную машину, которой мое будущее исчезновение в принципе не помешает функционировать, ю позволять читать и переписывать, а также подвергаться чтению и переписыванию. Когда я говорю «мое будущее исчезновение», это выражение нацелено на то, чтобы пониматься более непо-средственно. Я должен иметь возможность сказать о просто «моем исчезновении», моем не-присутствии вообще и, например, is не-присутствии моего желания-сказать, моей интенции-значения, моего желания-сообщить-это при выдаче или производстве меты... Чтобы написанное было написанным, необходимо, чтобы оно продолжало «действовать» и продолжало быть читаемым, даже если то, что называют автором написанного, больше не от- 20 вечает за то, что он написал, за то, что он, как кажется, подписал, независимо от того, является ли он временно отсутствующим, мертвым или же он вообще не поддержал своей интенцией или абсолютно актуальным и присутствующим в настоящем вниманием, полнотой своего желания-сказать именно то, что, как пред- 25 ставляется, написано «во имя его». Этот набросок анализа можно было бы воспроизвести на стороне получателя. Положение писца или подписчика по отношению к написанному в своей основе является тем же, что и положение читателя. Это сущностное уклонение, связанное с письмом как итеративной структурой, зо оторванной от всякой абсолютной ответственности, от сознания § как авторитета в последней инстанции, структурой сиротской и g; лишенной с момента рождения опеки со стороны отца, — и есть ^ то, что Платон осуждал в «Федре». Если жест Платона является, g как я считаю, главным философским движением, легко оценить % 35 ставку занимающего нас здесь вопроса.

Прежде чем уточнить неизбежные следствия из этих элемен-тарных черт любого письма (а именно: 1) разрыв с горизонтом сообщения как сообщения сознаний или присутствий и как лингвистического или семантического переноса желания-сказать; 40 2) освобождение письма от любого семантического горизонта или герменевтического горизонта, который — по крайней мере, в качестве смыслового горизонта — разрывается письмом; 3) необходимость в каком-то отношении отдалить от понятия «полисемии » понятие, которое в другом тексте я называл «диссеминаци- 45 ей » и которое также является понятием письма; 4) обесценивание

или ограничение понятия «реального» или «лингвистического» контекста, для которого теоретическое определение или эмпирическое насыщение из-за письма становятся невозможными или недостаточными, если требовать их строго), я хотел бы доказать, что черты, которые можно распознать в классическом и 5 узко заданном понятии письма, могут быть обобщены. Тогда они имели бы значение не только для всех порядков «знаков» и для всех языков вообще, но даже, выходя за пределы семио-лингви- стического сообщения, для всего поля того, что философия назвала бы опытом, даже опытом бытия — т. е. для так называемого ю присутствия.

Каковы, в самом деле, существенные предикаты в минимальном определении классического понятия письма?

Письменный знак в обычном смысле этого выражения — это мета, которая остается, которая не исчерпывается настоящим is моментом своей надписи и которая может дать место итерации в отсутствие или за пределами присутствия эмпирически определенного субъекта, который ее в данном контексте вывел или произвел. Именно так отличают — по крайней мере, традиционно — «письменное сообщение» ОТ «устного сообщения». 20

Одновременно письменный знак несет силу разрыва со своим контекстом, т. е. с совокупностью присутствий, которые организуют момент его записи. Эта сила разрыва является не случайным предикатом, но самой структурой написанного. Если реЧЬ ИДЄТ О «реаЛЬНОМ» КОНТеКСТе, ТО, ЧТО Я ТОЛЬКО ЧТО ЗаЯВИЛ, 25

7^;

Подпись Событие

даже слишком очевидно. Частью этого предположительно реального контекста являются: определенный момент «настоящего», когда осуществляется запись, присутствие писца при том, что он написал, все окружение и горизонт его опыта и особенно интенция, желание-сказать, которое в данный момент якобы оживля- зо ет его запись. Свойством знака является то, что он теоретически остается читаемым, даже если момент его производства невозвратимо потерян и даже если я не знаю, что его предполагаемый автор-писец хотел сказать в своем сознании и в интенции в тот момент, когда он его написал, т. е. предал его сущностному укло- 35 нению. Если же речь идет теперь о семиотическом и внутреннем контексте, сила разрыва будет ничуть не меньшей — по причине ее существенной итерабельности письменную синтагму всегда ° можно вывести за пределы сцепления, в которое она захвачена о или в котором она дана, не заставляя ее при этом терять всякую 40 Q возможность функционирования, если не всякую возможность именно «сообщения». При случае в ней можно распознать другие возможности, вписывая ее в другие цепочки или прививая ее к ним. Ни один контекст не может закрыться на себе. Ни один КОД, если КОД является здесь одновременно ВОЗМОЖНОСТЬЮ И не- 45

возможностью письма, его существенной итерабельности (повторения/ инаковости).

Эта сила разрыва зависит от опространствования, которое конституирует письменный знак, — опространствования, 5 которое отделяет его от других элементов внутренней контекстуальной цепочки (всегда открытая возможность его изъятия и прививки), но также от всех форм присутствующего в настоящем референта (прошлого или грядущего в модифицированной форме прошлого настоящего или будущего настоящего). Это опрост- 10 ранствование является не простой негативностью некой лакуны, но самим возникновением меты. Однако оно, в отличие от работы негативного на службе смысла, живого понятия, telos, не остается снимаемым и отменяемым в Aufhebung некой диалектики. Ограничены ли три этих предиката вместе со всей системой, is которая присоединяется к ним, только, как часто думают, «письменным» сообщением в узком смысле этого выражения? Не об-наруживаются ли они в любом языке (например, в устном языке), а в пределе — в совокупности всего опыта, поскольку последний не отделяется от этого поля меты, т. е. в решетке стирания и 20 различия, единиц итерабельности, единиц, отделимых от своего внутреннего или внешнего контекста и отделимых от самих себя, поскольку сама итерабельность, которая конституирует их тож- 8 дество, никогда не позволяет им быть единицами самотождест- венности?

¦§" 25 Рассмотрим любой элемент устного языка, малую или большую единицу. Первое условие его функционирования: его мар- cz кировка с позиции определенного кода; однако я предпочитаю не слишком связываться здесь с понятием кода, которое не представляется мне достаточно достоверным; скажем зо просто, что определенная самотождественность этого элемента 8: (меты, знака и т. д.) должна обеспечивать его распознавание и его

g повторение. В эмпирических вариациях тона, голоса, иногда так- ^ же и определенного акцента, например, необходимо иметь воз- g можность распознать тождество, скажем, определенной ознаці; 35 чающей формы. Почему это тождество является — парадоксальным образом — разделением в самом себе или отсоединением от себя, которое сделает из этого фонического знака графему? Дело в том, что это единство означающей формы конституируется только посредством своей итерабельности, возможностью 40 быть повторенной в отсутствие не только своего «референта», что само собой разумеется, но и в отсутствие определенного означаемого или же актуальной интенции означивания, как и любой присутствующей в настоящем интенции сообщения. Эта структурная возможность отлучения от референта или означа- 45 емого (и, следовательно, от сообщения и своего контекста), как мне представляется, делает из любой меты, пусть даже устной, графему вообще, т. е., как мы видели, не-присутствующее оста- вание дифференциальной меты, отрезанной от своего предполагаемого «производства» или начала. И я даже расширю этот закон на любой «опыт» вообще, если принимается, 5 что существует опыт не чистого присутствия, но только цепочек дифференциальных мет.

Остановимся немного на этом пункте и вернемся к этому отсутствию референта и даже означаемого смысла, т. е. коррелирующей инстанции означивания. Отсутствие референта является ю достаточно легко допускаемой сегодня возможностью. Эта возможность не оказывается только эмпирической вероятностью. Она выстраивает мету; и вероятное присутствие референта в момент, когда он обозначается, ничего не меняет в структуре меты, которая предполагает, что она может обойтись без него. Гус- is серль в своих «Логических исследованиях» дал строгий анализ этой возможности. Это двойная возможность:

Подпись Событие Контекст

Высказывание, предмет которого не невозможен, но только возможен, может высказываться и пониматься без присутствия его реального предмета (его референта), будь то присутствие для 20 того, кто производит высказывание, или для того, кто его принимает. Если я говорю, смотря в окно: «Небо голубое», это высказывание будет постижимо (можно также пока сказать «сообщаемо»), даже если собеседник не видит неба; даже если я сам его не вижу, если Я его вижу ПЛОХО, если Я ошибаюсь ИЛИ если Я хочу 25 обмануть своего собеседника. Дело не в том, что так происходит всегда, но к структуре возможности этого высказывания относится способность образовываться и способность функционировать в качестве пустой или же отрезанной от своего референта референции. Без этой возможности, которая также является об- зо щей итерабельностью, не было бы высказывания.

Отсутствие означаемого — Гуссерль анализирует и его. Такое отсутствие он признает всегда возможным, даже если в соответствии с аксиологией и телеологией, которая управляет его анализом, он считает эту возможность низшей, опасной или 35 «критической», — она открывает феномен кризиса смысла. Это отсутствие смысла может выступать в трех различных формах:

а) Я могу манипулировать смыслами, не оживляя их — активно и актуально — вниманием и интенцией означивания (по Гуссерлю, это кризис математического символизма). Гуссерль, та- 40 ким образом, обращает особое внимание на тот факт, что это не мешает знаку функционировать, — кризис или опустошенность математического знака не ограничивает его техническое разви-тие (изобретение письма оказывается здесь решающим, как он сам отмечает в «Начале геометрии»), 45

б) Некоторые высказывания могут обладать смыслом, хотя они лишены объективного значения. «Круг квадратный» — это предложение, наделенное смыслом. Оно имеет достаточно смысла, чтобы я мог расценить его в качестве ложного или противоре-

5 чивого (widersinnig, а не sinnlos, как говорит Гуссерль). Я подвожу этот пример под категорию отсутствия означаемого, хотя распределение на три части означающее/означаемое/референт не является существенным для разъяснения гуссерлевского анализа. «Квадратный круг» отмечает, конечно, отсутствие референта, ю отсутствие также определенного означаемого, но не отсутствие смысла. В этих двух случаях кризис смысла (не-присутствие вообще, отсутствие как отсутствие референта — восприятия — или смысла — актуальной интенции означивания) всегда связан с существенной возможностью письма; и этот кризис не является is случайностью, фактуальной и эмпирической аномалией устного языка, он также является его позитивной возможностью и «внутренней структурой», определяемой некоторым внешним.

в) Наконец, есть то, что Гуссерль называет Sinnlosigkeit или аграмматичностью. Например, «зеленое это или» или «абрака-

Жак Деррида flB Поля философии

20 дабра ». В подобных случаях, как считает Гуссерль, уже нет языка, по крайней мере «логического» языка, языка познания, понимаемого Гуссерлем телеологическим образом, языка, согласованного с возможностью созерцания непосредственно данных предметов, означаемых в их истине. Здесь мы сталкиваемся с решающей 25 трудностью. Прежде чем остановиться на ней, я отмечу в качестве пункта, касающегося нашего спора о сообщении, что главная цель гуссерлевского анализа, на который я здесь ссылаюсь (в некоторой степени, естественно, извлекая его из его контекста и из его телеологического и метафизического горизонта, — и мы зо должны спросить себя, каким образом и почему эта операция остается всегда возможной), состоит в том, что он намеревается каким-то образом строго развести (и это ему, как мне кажется, в какой-то мере удается) анализ знака или выражения (Ausdruck) как означающего знака, желающего сказать (bedeutsame Zeichen), 35 и анализ любого феномена сообщения .

Рассмотрим снова случай аграмматической Sinnlosigkeit. В «Логических исследованиях» Гуссерля интересует система правил

универсальной грамматики, но не с лингвистической, а с логической и эпистемологической точки зрения. В важном примечании во втором издании1 он уточняет, что, по его мнению, речь здесь идет о чистой логической грамматике, т. е. об универсальных условиях возможности морфологии значений в их гносеологическом ОТНО- 5 шении к возможному предмету, а не о чистой грамматике вообще, рассматриваемой с психологической или лингвистической позиции. Следовательно, только в контексте, определенном волей к знанию, эпистемической интенцией, сознательным отношением к предмету как к предмету познания в горизонте истины, именно в этом контек- ю стуально ориентированном поле выражение «зеленое это или» не может быть принято. Но поскольку «зеленое это или» или «абракадабра» не конституируют сами по себе свой контекст, ничто не за-прещает, чтобы они функционировали в ином контексте в качестве означающей меты (или указания, как говорит Гуссерль). Не только is в результате случайности, когда при переводе с немецкого на французский выражение «зеленое это или <1е vert est ou> » может приобрести грамматичность, поскольку на слух «или » становится «где <ой> »(меткой места), и выражение слышится как «где зелень» , а зелень может, например, обозначать газон, но не 20 только, а, например, и «где стакан , — в который я хотел налить вам выпить?» . Но даже «зеленое это или» (the green is either) все еще означает прижр аграмматичности. Я хотел бы обратить особое внимание именно на эту возможность — возможность изъятия и цитатной прививки, которая принадлежит структуре любой 25 меты, устной или письменной, и которая конституирует любую мету в качестве письма еще до и вне любого горизонта семио-лингвисти- ческого сообщения; в качестве письма, т. е. в качестве возможности функционирования, отрезанного в каком-то пункте от своего «исходного» желания-сказать и от своей принадлежности насыщае- зо мому и принудительному контексту. Любой знак, лингвистический или нелингвистический, устный или письменный (в обычном смысле этого противопоставления), в виде большой или малой единицы, может цитироваться, заключаться в кавычки; тем самым он может ПОрВаТЬ С Любым ДаННЫМ КОНТеКСТОМ, ПОрОДИТЬ беСКОНеЧНОе МНО- 35

Подпись Событие Контекст

жество новых контекстов, которые никогда не будут насыщены.

Это говорит не то, что мета обладает значением вне контекста, но, напротив, то, что существуют только контексты без какого-либо абсолютного центра привязки. Эта цитатность, это удвоение или двойственность, эта итерабельность меты не является случайным 5 качеством или аномалией, это именно то нормальное/анормальное, без которого мета не могла бы иметь даже и так называемого «нормального» функционирования. Чем была бы мета, которую невозможно процитировать? И чье начало не было бы потеряно в пути?

10 Паразиты. Iter письма — что оно, возможно, не существует

Теперь я предлагаю немного больше разработать этот вопрос, опираясь на проблематику перформатива — в том числе для того, is чтобы выйти за ее пределы. Она интересует нас здесь по многим основаниям.

Прежде всего, как представляется, Остин, концентрируясь на анализе перлокуции и особенно иллокуции, рассматривает речевые акты только в качестве актов сообщения. Это отмечает

х

X

-§¦

и

О

с;

х

-©-

сх

с;

О

С

го французский переводчик, цитирующий Остина: «Именно сравнивая констативное высказывание (т. е. классическое “утверждение”, понимаемое почти всегда как истинное или ложное “описание” фактов) с перформативным высказыванием (от английского performative, т. е. с высказыванием, которое позволяет нам самой 25 речью сделать нечто), Остин пришел к рассмотрению всякого высказывания, достойного этого наименования (т. е. предназначенного для сообщения — что, например, исключало бы адресованные самому себе проклятия), как того, что прежде всего и в первую очередь является речевым актом, произведенным в полной зо ситуации, в которой находятся собеседники (How to do Я things with words, p. 147)» (Ж. Лан, Введение к фр. пер., на кото- §3 рый я и далее буду ссылаться, р. 19).

Эта категория сообщения здесь достаточно оригинальна. Остиновские понятия иллокуции и перлокуции обозначают не

^ 35 перенос смысла или переход смыслового содержания, а в некото

ром роде сообщение особого движения (которое следует определить в общей теории действия), выполнение и производство некоторого эффекта. Сообщать — в случае перформатива, если нечто подобное существует в строгом смысле слова и в некоем 40 чистом виде (что на данном этапе анализа и развивая эту гипотезу я пока принимаю), — значило бы сообщать некую силу благодаря импульсу меты.

В отличие от классического утверждения, констативного высказывания, перформатив не имеет своего референта (хотя

45 здесь это слово, несомненно, не подходит, и в этом и состоит весь

интерес этого открытия) вне себя или, во всяком случае, до себя и напротив себя. Он не описывает нечто, что существует вне языка и до него. Он производит или преобразует ситуацию, он действует; а если и можно сказать, что констативное высказывание также что-то осуществляет и всегда преобразует определенную 5 ситуацию, нельзя сказать, что это конституирует его явную внутреннюю структуру, его явную функцию или его явное предназначение, в отличие от перформатива.

Остин должен был освобождать анализ перформатива от власти ценности истины, противопоставления истинного/лож- ю ного , по крайней мере, если брать его классическую форму, и заменять их порой ценностью силы, различия сил (illocutionary или perlocutionary force). (И это — в мысли, которая меньше всего может считаться ницшеанской, — как мне кажется, кивает в сторону Ницше; ведь последний часто признавал некое собственное is родство с определенным направлением английской мысли.)

По крайней мере, по этим четырем причинам могло бы показаться, что Остин подорвал понятие сообщения как чисто семиотическое, лингвистическое или символическое понятие. Перформатив — ЭТО «сообщение», которое ПО своей сущности не 20 ограничивается переносом некоего заранее конституированного семантического содержания, контролируемого нацеленностью на истину (раскрыванием того, что есть, в его бытии, или соответствием между утвердительным суждением и самой вещью).

Подпись Событие

Но все же — И ПО меньшей мере именно на ЭТО Я хотел бы ПО- 25 пробовать сейчас указать — все сложности, встреченные Остином в его терпеливом, открытом, апорийном, постоянно трансформирующемся анализе (зачастую более плодотворном в признании своих тупиков, чем в своих позициях), как мне кажется, обладают общим корнем. А именно: Остин не учел того, что в структуре ло- зо куции (т. е. прежде всякого иллокутивного или перлокутивного определения) уже содержится та система предикатов, которые я называю вообще графематическими, и что смешивает в силу этого факта все последующие противопоставления, значимость, чистоту и строгость которых Остин тщетно пытался зафиксировать. 35

7ч

Чтобы показать это, я должен считать известным и само собой разумеющимся, что анализы Остина постоянно обращаются к значению контекста и даже исчерпывающим образом определимо- ^ го — теоретически или телеологически — контекста; и длинный о> список неудач (infelicities) различного типа, которые могут повли- 40 3

ять на событие перформатива, всегда приводит к тому или иному

элементу того, что Остин называет полным контекстом . Одним из таких существенных элементов — и вовсе не просто одним из многих — остается совершенно классическим образом сознание, сознательное присутствие интенции говорящего субъекта 5 при целостности своего локутивного акта. Тем самым перформатив снова становится сообщением интенционального смысла , даже если этот смысл не имеет референта в форме вещи или внешнего/ предшествующего состояния вещей. Это сознательное присутствие собеседников или получателей при выполнении перформати- 10 ва, их сознательное и интенциональное присутствие при тотальности операции телеологически предполагает, что никакой остаток не ускользает от данной в настоящем тотализации. Никаких остатков — ни в определении требуемых конвенций, ни во внутреннем и лингвистическом контексте, ни в грамматической форме, ни в се- 15 мантическом определении использованных слов; никакой полисемии, которую нельзя было бы отменить, т. е. никакой «диссемина- ции», ускользающей от горизонта единства смысла. Я процитирую две первые лекции из «How to do things with words»: «Если говорить вообще, всегда необходимо, чтобы обстоятельства, в которых го произносятся слова, были в определенном отношении (или во многих отношениях) подходящими, а также обычно необходимо, чтобы тот, кто говорит, или другие лица выполняли также некоторые другие действия — “физические” или “ментальные”, или даже действия, состоящие в произнесении каких-то последующих слов. Так, 25 чтобы дать имя кораблю, важно, чтобы я был человеком, предназначенным для этого; чтобы жениться (по христианскому обычаю), важно, чтобы я уже не был женат на живой женщине в здравом уме и не разведенной и т. д. Чтобы пари было заключено, необходимо в общем, чтобы предложение пари было принято партнером (кото- зо рый должен был сделать что-то, например сказать “Согласен”). § И вряд ли можно говорить о даре, если я говорю тебе “Я тебе дарю

х

х

-§-

и

О

с;

х

-©-

сх

О

С

§3 это”, но не протягиваю никакой предмет, который имеется в виду.

^ Если эти условия выполнены, все идет хорошо » (р. 43).

g Во второй лекции Остин, исключив грамматический критерий,

X 35 как он это часто делал, изучает возможность и происхождение неудач или «несчастий » перформативного высказывания. Здесь он определяет шесть необходимых, если не достаточных, условий успеха. В множестве значений «конвенциональности», «корректности» и «целостности», которые входят в это определение, мы по необ- 40 ходимости обнаруживаем значения исчерпывающе определимого контекста, свободного сознания, присутствующего при целостно-сти действия, абсолютно полного желания-сказать, управляющего

самим собой, — т. е. всю телеологическую юрисдикцию целостного поля, организующим центром которого остается интенция . Ход Остина вполне характерен и типичен для той философской традиции, с которой он хотел бы иметь как можно меньше общего. Он состоит в признании возможности негативного (здесь — infelicities) ъ как, конечно, структурной возможности, в признании того, что неудача является существенным риском рассматриваемых действий; но также — в жесте, выполняемом практически сразу с этим при-знанием и направленном (во имя некой идеальной регуляции) на исключение этого риска как абсолютно внешнего, привходящего и ю ничего нам не сообщающего о рассматриваемом языковом феномене. Это тем более любопытно, что Остин с иронией разоблачает «фетиш» противопоставления value/fact.

Так, например, говоря о конвенциональное™, без которой не было бы перформатива, Остин признает, что все конвенциональ- is ные акты подвержены неудаче: «...исходно кажется очевидным, что неудача — хотя она начала нас живо интересовать (или ей не удалось это сделать!) — в обсуждении некоторых актов, состоящих (целиком или частично) в произнесении слов, является болезнью, которой подвержены все акты, характеризуемые как ритуал 20 или церемония, следовательно, все конвенциональные акты. Не то чтобы, конечно, любой ритуал был подвержен всем формам неудач (впрочем, так же и перформативные высказывания подвержены не всем им)» (р. 52, курсив Остина).

Оставляя в стороне все вопросы, которые вызывает это весь- 25 ма нагруженное историческими коннотациями понятие конвенции, следует отметить здесь:

Подпись Событие

Что Остин, как кажется, в данном месте рассматривает только конвенциональность, формирующую обстоятельство высказывания, его контекстуальное окружение, а не определен- зо ную внутреннюю конвенциональность того, что конституирует саму локуцию, все то, что вкратце можно обозначить при помощи проблематичной рубрики «произвольности знака»; то, что расширяет, усугубляет и радикализирует эту сложность. «Ритуал» не является простой случайностью, ведь как итерабельность он — 35 структурная черта любой меты.

Что значение риска или подверженности неудаче, хотя и может априори иметь влияние, как признает Остин, на всю сово- °

купность конвенциональных актов, не изучается как существен- Ф

ный предикат или как закон. Остин не спрашивает себя, какие 40 Ц

следствия вытекают из того факта, что одна возможность — возможный риск — всегда возможна, являясь в некотором смысле необходимой возможностью. И задает ли такая возможность,

если признана эта необходимая возможность неудачи, все еще некое привходящее свойство? Что такое удача, если возможность неудачи постоянно конституирует ее структуру?

8

с;

х

о;

О

Противопоставление успех/неудача применительно к иллоку- 5 ции или перлокуции, следовательно, представляется здесь совершенно недостаточным и, скорее, производным. Оно предполагает общую и систематическую разработку структуры локуции, которая избегала бы этого бесконечного чередования сущности и привходящего свойства. Но весьма показательно, что Остин как раз ю отталкивает эту «общую теорию», по крайней мере, дважды от-кладывает ее на потом, а именно — во второй лекции. Я оставляю в стороне первое исключение («Я не хочу здесь вдаваться в общую теорию; во многих случаях этого рода мы можем даже сказать, что акт был “пуст” (или что его можно было бы рассматривать в качест- 15 ве “пустого” в силу ограничения или недолжного влияния) и т. д.; и я предполагаю, что общая вполне научная теория могла бы покрыть одновременно то, что мы назвали неудачами, и другие “несчастные” происшествия, которые случаются во время производства действий (в нашем случае — тех, что содержат перформативное высказыва- 20 ние). Но мы оставим в стороне этот род несчастий; мы должны только напомнить себе, что подобные события всегда могут произойти и что они и в самом деле всегда производятся, какие бы случаи мы ни обсуждали. Они могли бы вполне фигурировать под рубрикой “смягчающих обстоятельств” или “факторов, уменьшающих или 25 отменяющих ответственность агента” и т. д.» (р. 54, курсив мой. — Ж. Д.)). Второй акт этого исключения более непосредственно касается нашего вопроса. Речь здесь как раз идет о возможности для всякого перформативного высказывания (и априори для любого иного) быть «процитированным». И Остин исключает эту вероят- зо ность (как и общую теорию, которая бы ее объяснила) с некоторым 8: попутным, искажающим его речь, но тем более значимым ожесто-

g чением. Он настаивает на том факте, что эта возможность остается ненормальной, паразитарной, что она вызывает некое ослабление, g даже агонию языка, от которой нужно обязательно воздержать- % 35 ся и решительно отвернуться. И само понятие «обычного», т. е.

«обычного языка», которое он здесь использует, сильно отмечено этим исключением. Поэтому оно становится еще более проблема-тичным, но прежде чем показать это, будет лучше, если я просто прочитаю один абзац из этой второй лекции:

40 «II. Во-вторых: как высказывание, наши перформативы в рав

ной мере подвержены определенным видам болезней, которые затрагивают всякое высказывание. Эти болезни — хотя их и можно разместить в более общей теории — мы также хотим специально исключить из нашего теперешнего рассуждения. Я думаю, 45 например, о следующей: перформативное высказывание окажет-

ся пустым или выхолощенным особым образом, если, например, оно будет сформулировано актером на сцене, введено в поэму или же произнесено в монологе. Но это аналогичным образом применимо к любому произвольному высказыванию; речь идет об изменении курса (sea-change), связанного с особыми обстоя- 5 тельствами. Ясно, что в подобных обстоятельствах язык используется не серьезно [здесь курсив мой. — Ж. Д.], а совершенно особым образом, и что речь идет о некотором использовании, паразитическом по отношению к обычному использованию, — это паразитизм, изучение которого относится к области недомога- ю ний языка. Следовательно, все это мы исключаем из нашего ис-следования. Наши перформативные высказывания, удачные или нет, должны пониматься как произносимые в обычных условиях»

(р. 55). Итак, Остин исключает вместе со всем тем, что он называет sea-change, «не-серьезным», «паразитизмом», «ослаблением», is «не-обычным» (и вместе со всей общей теорией, которая уже не управлялась бы этими противопоставлениями, а объясняла бы их), и то, что он признает, однако, как возможность, открытую для любого высказывания. А именно в качестве «паразита» письмо всегда рассматривалось в философской традиции, причем их 20 сближение здесь вовсе не случайно.

Подпись Событие Контекст

Итак, я ставлю следующий вопрос: является ли эта общая возможность непременно возможностью некоего провала или ловушки, в которую может попасть язык и в которой он может потеряться как В бездне, расположенной ДО него ИЛИ вне его? 25 Как обстоит дело с паразитизмом? В других терминах, окружает ли допущенная Остином общность риска язык в качестве некоего рва, места внешней гибели, в которое локуция всегда могла бы не вступать, которое она могла бы избегать, оставаясь у себя дома, в себе, под прикрытием своей сущности и своего зо telos'а? Или же, напротив, этот риск является ее внутренним и позитивным условием возможности? А это внешнее — ее внутренним, самой силой и законом ее возникновения? И что в последнем случае означал бы «обычный» язык, определяемый исключением самого закона языка? И когда Остин исключает об- 35 щую теорию этого структурного паразитизма, претендуя при этом описывать факты и события обычного языка, не навязывает ли он нам в качестве обычного телеологическое и этическое определение (однозначность высказывания — которая, как он сам признает, остается философским «идеалом» — см. р. 93, 40 присутствие для себя полного контекста, прозрачность интенций, присутствие желания-сказать при абсолютно уникальной единичности speech act* и т. д.)?

Речевой акт (англ.). — Прим. перев.

Ведь, в конце концов, не является ли то, что Остин исключает в качестве аномалии, исключения, «не-серьезного»1, цитации (на сцене, в поэме или в монологе), определенной модификацией общей цитатности — или, скорее, обобщенной итерабельности, без 5 которой не было бы даже и «удачного» перформатива? Так что — это парадоксальное, но неизбежное следствие — удачный перформатив обязательно оказывается «нечистым» перформативом, если воспользоваться выражением, которое Остин выдвинет дальше, когда он признает, что не бывает «чистого» перформата- 10 ва (р. 152, 144, 119)2.

X

-0

X

X

-0

Теперь я рассмотрю эти вопросы со стороны позитивной возможности, а не только неудачи: было бы возможно перформативное высказывание, если бы цитатное удвоение не разбивало бы чистую единичность события, не отсоединяло ее от нее самой? is Я ставлю вопрос в этой форме, чтобы предупредить возражение. Действительно, мне могли бы сказать: вы не можете рассчитывать на объяснение так называемой графематической структуры ло- куции на основе одной лишь вероятности провала перформатива, насколько реальными такие провалы ни были бы и насколько 20 действительной или всеобщей ни была бы их возможность. Вы не можете отрицать, что существуют также перформативы, которые удаются, и что объяснить нужно и их: например, люди от- 8 крывают заседания, вчера это сделал Поль Рикер, они говорят і «Я ставлю вопрос», заключают пари, бросают вызов, спускают 25 корабли на воду и порой даже женятся. Подобные события, как § кажется, производятся. И если хотя бы одно из них однажды со- “ стоялось, его уже нужно было бы учитывать.

Я скажу «быть может». Сначала нужно договориться о том, что значит «производиться» и как понимать саму событийность зо события, которое предполагает в своем предположительно настові ящем и уникальном возникновении вторжение высказывания, ко- g торое в себе может обладать только структурой повторения, цитаты или, скорее, раз уж два эти термина способствуют путанице, g структурой итерации. Поэтому я возвращаюсь к этому пункту,

X

Весьма подозрительное значение «не-серьезности» является инструментом, который используется достаточно часто (см., например, р. 116, 130). Оно имеет существенную связь с тем, что в другом месте Остин говорит об oratio obi і qua (p. 92) или о миме.

С этой точки зрения можно исследовать тот факт, признанный Остином (р. 89), что «одна и та же фраза, в зависимости от обстоятельств, используется двумя разными способами — перформативным и констативным. Следовательно, кажется, что наше предприятие уже в самом начале обречено на провал, если мы будем полагаться на высказывания в той форме, в какой они представляются, и будем в поисках критерия отправляться от этого». Именно графематический корень цитатности (итерабельности) вызывает это затруднение и обусловливает, что невозможно, «было бы, несомненно, невозможно, — говорит сам Остин, — составить исчерпывающий список всех критериев» (ibid.).

который представляется мне фундаментальным и который теперь касается статуса события вообще, события речи и события, выполняемого посредством речи, странной логики, предполагаемой им и часто остающейся незамеченной.

Подпись Событие Контекст

Могло бы удаться перформативное высказывание, если бы его 5 формулировка не повторяла «кодированное» или итерабельное сообщение, иначе говоря, если бы формула, которую я произношу, чтобы открыть заседание, спустить корабль на воду или заключить брак, не идентифицировалась как соответствующая определенному итерабельному образцу, если бы, следовательно, она каким- ю то образом уже не определялась как «цитата»? Не то чтобы цитат- ность здесь была того же самого типа, что в театральной пьесе, в философской ссылке или в чтении поэмы. Вот почему существует относительная специфичность или, как говорит Остин, «относительная чистота» перформативов. Однако эта относительная чис- is тота выступает не против цитатности и итерабельности, а против других видов итерации внутри общей итерабельности, которая врывается в мнимо строгую чистоту любого речевого события или любого speech act. Следовательно, нужно не столько противопоставлять цитацию или итерацию не-итерации события, сколько 20 строить дифференциальную типологию форм итерации, если вообще предполагать, что такой проект выполним и что он может дать место исчерпывающей программе (здесь этот вопрос я оставлю без ответа). В этой типологии категория интенции не исчезнет, она получит свое место, но с этого места она уже не сможет управлять 25 всей сценой и всей системой высказывания. И главное, тогда мы будем иметь дело с различными типами мет и цепочек итерабельных мет, а не с противопоставлением цитатных высказываний, с одной стороны, и уникальных и изначальных высказываний-событий — с другой. Первым следствием этого будет следующее: в силу этой зо структуры итерации, интенция, которая оживляет высказывание, никогда не будет полностью присутствовать при самой себе и при своем содержании. Итерация, априорно ее структурирующая, вводит в нее существенный раскол и разлом. «Не-серьезное», oratio obliqua* не смогут больше исключаться, как хотел бы того Ос- 35 тин, из «обычного» языка. А если утверждается, что этот обычный язык или обычное обстоятельство языка исключает цитатность или общую итерабельность, не означает ли это, что рассматриваемое «обычное», сама вещь и ее понятие скрывают ловушку, иллюзию, которая суть телеологическая иллюзия сознания, мотивации, не- 40 преклонную необходимость и систематические эффекты которой оставалось бы проанализировать? И главное, это сущностное отсутствие интенции при актуальности высказывания, эта, если

Косвенная речь (лат.). — Прим. перев.

угодно, структурная бессознательность, налагает запрет на любое насыщение контекста. Чтобы контекст был исчерпывающе определяем, как требует Остин, было бы нужно, по крайней мере, чтобы сознательная интенция полностью присутствовала в настоящем и 5 была бы актуально прозрачной для самой себя и для других, поскольку она является определяющим центром контекста. Понятие или поиск «контекста», следовательно, как представляется, страдает здесь той же теоретической и корыстной недостоверностью, что и понятие «обычного», скрывая те же самые метафизические ю основания — этический и телеологический дискурс сознания. И здесь чтение коннотаций в тексте Остина подтвердило бы чтение описаний, принцип которого я только что указал.

Именно разлйчае, неустранимое отсутствие интенции или сопровождения перформативного высказывания, наиболее «собы- 15 тайного высказывания» из всех возможных, позволяет мне, если учесть предикаты, о которых я недавно напомнил, постулировать общую графематическую структуру любого «сообщения». Я не собираюсь извлекать из этого тезиса, в качестве следствия, будто бы нет никакой относительной специфичности эффектов созна- 20 ния, эффектов речи (в противоположность письму в традиционном смысле), будто бы нет никакого перформативного эффекта, никакого эффекта обычного языка, никакого эффекта присутствия или дискурсивного события (speech act). Просто эти эффекты не исключают того, что им вообще-то противопоставляют лоб 25 в лоб, а, напротив, предполагают асимметричным образом в качестве общего пространства своей возможности.

Подписи

зо Это общее пространство — прежде всего, опространствова- ние как разрыв присутствия в мете, т. е. то, что здесь я называю письмом. Указание на то, что все встреченные Остином трудности перекрещиваются в пункте, где речь идет одновременно о вопросе присутствия и вопросе письма, я могу увидеть в следую- 35 щем отрывке из пятой лекции, где возникает разделенная в себе инстанция подписи.

Случайно ли Остин вынужден заметить здесь: «Да, я знаю, мы снова запутались. Чувствовать, как из-под ног уходит твердая почва предрассудков, — это выводит из себя, но нужно готовить- 40 ся к реваншу» (р. 85). А незадолго до этого был обнаружен тупик, в который мы попадаем «всякий раз, когда начинаем искать простой и однозначный критерий грамматического или лексикологического рода» для отличения перформативных высказываний от констативных. (Я должен сказать, что именно эта критика линг- 45 вистицизма и власти кода, критика, проводимая с позиции анализа языка, в наибольшей степени заинтересовала и убедила меня в начинании Остина.) Затем он пытается оправдать нелингвистическими аргументами то предпочтение, которое он в анализе перформативов постоянно отдавал формам первого лица настояще-го времени изъявительного наклонения в активном залоге. 5 Оправдание последнего осуществляется за счет того, что в активном залоге есть ссылка на то, что Остин называет источником высказывания. Это понятие источника — значимость которого здесь вполне очевидна — вновь и вновь встречается затем в тексте, и оно управляет всем анализом на том этапе, который мы сей- ю час рассматриваем. Итак, Остин не только не сомневается в том, что источник высказывания в первом лице настоящего времени изъявительного наклонения (в активном залоге) присутствует при высказывании и при высказанном (я попробовал объяснить, почему у нас есть причины так не считать), но не сомневается и в is том, что эквивалентом этой связи с источником в письменных высказываниях вполне очевидным и гарантированным образом оказывается подпись: «Когда в высказывании нет ссылки на того, кто говорит (т. е. на того, кто действует), через местоимение “я” (или его личное имя), ЭТО действующее ЛИЦО тем не менее “пред- 20 полагается”, причем одним из двух способов:

а) в устных высказываниях автор — это лицо, которое высказывает (т. е. источник высказывания — этот термин обычно используется в системе координат устной речи);

Подпись Событие Контекст

б) в письменных высказываниях (или в “записях”) автор ста- гъ вит свою подпись (подпись очевидно необходима, поскольку письменные высказывания не привязаны к своему источнику так, как устные)» (р. 83-84). Аналогичная функция признается Остином за формулировкой «всеми присутствующими » < «par les presentes»> , используемой в официальных протоколах. зо

Попробуем проанализировать подпись с этой точки зрения, ее отношение к настоящему и к источнику. С этого момента я буду считать подразумеваемым, что установленные предикаты будут также значимы и для той устной «подписи », которой является и которой претендует быть присутствие «автора » как «лица, кото- 35 рое высказывает», как «источника» для производства сообщения.

По определению, письменная подпись предполагает актуальное или эмпирическое не-присутствие поставившего подпись. Но, как нам скажут, она также отмечает и удерживает его присутствие В Прошедшем-Прошлом, В Прошлом теперь, которое останется 40 будущим теперь, т. е. в теперь вообще, в трансцендентальной форме поддержания в теперь . Это общее поддержание в теперь каким-то образом вписано в настоящую пункту-

альность, приколото к этой всегда очевидной и всегда единственной пунктуальности формы подписи. В этом загадочная ориги-нальность всех росчерков. Чтобы была произведена привязка к источнику, необходимо, следовательно, чтобы была удержана 5 абсолютная единичность события подписи и формы подписи — чистая воспроизводимость чистого события.

Но существует ли нечто подобное? Производится ли когда- либо абсолютная единичность события подписи? Существуют ли подписи?

ю Конечно, постоянно. Эффекты подписи — самая распростра

ненная вещь в мире. Однако условие возможности этих эффектов, повторим это еще раз, одновременно является условием их невозможности, невозможности их строгой чистоты. Чтобы функционировать, т. е. быть читаемой, подпись должна обладать повторя- 15 емой, итерабельной, поддающейся имитации формой; она должна иметь возможность отвязываться от присутствующей в настоящем и единичной интенции ее производства. Именно ее «тожество» , искажая ее тождество и ее единичность, расщепляет печать. Здесь я уже обозначил принципы такого анализа, го И несколько весьма кратких тезисов в качестве заключения:

х

х

*

8

с;

х

о;

О

1) будучи письмом, сообщение — если вообще сохранять этот термин — не является средством переноса смысла, обменом интенциями или желаниями-сказать, дискурсом и «сообщением сознаний». Мы не присутствуем при конце письма, который, если судить 25 по представлению Маклюэна, восстановил бы прозрачность или непосредственность социальных отношений; напротив, мы присутствуем при все более мощном историческом развертывании общего письма, лишь эффектом которого была бы система речи, сознания, смысла, присутствия, истины и т. д., — и анализировать эту зо систему следует именно как такой эффект. Этот поставленный под 8: вопрос эффект; в другом месте я назвал логоцентризмом;

g 2) семантический горизонт, управляющий обычным понятием

О

сообщения, разрывается или оставляется позади вмешательством письма, т. е. диссеминации, которая не сводится к полисемии. X 35 Письмо читается, оно «в конечном счете » не дает места герменевтической расшифровке, раскрытию смысла или истины;

3) несмотря на общее смещение классического, «философского», западного и т. д. понятия письма, представляется необходимым временно и в стратегических целях сохранить старое имя. Это 40 предполагает ту всю логику палеонимии, которую здесь я не могу подробно излагать . Если схематически: противопоставление метафизических понятий (например, речь /письмо, присутствие/отсутствие и т. д.) всегда является не простым лобовым столкновени-

ем терминов, а определенной иерархией и порядком соподчинения. Деконструкция не может ограничиваться нейтрализацией или сразу же переходить к ней — она должна двойным движением, двойной наукой, двойным письмом выполнять перевертывание классического противопоставления и общее смещение системы. Только при 5 этом условии деконструкция получит средства вмешиваться в поле противопоставлений, критикуемое ею и являющееся также полем не-дискурсивных сил. С другой стороны, каждое понятие принадлежит систематической цепочке и само образует систему предикатов. Не существует метафизического понятия в себе. Существует ю работа — метафизическая или неметафизическая — с понятийными системами. Деконструкция заключается не в переходе от одного понятия к другому, но в перевертывании и смещении понятийного порядка, как и не-понятийного порядка, с которым он связывается. Например, письмо как классическое понятие включает предика- is ты, которые были подчинены, исключены или отложены про запас силами и потребностями, которые еще следует проанализировать. Это предикаты (я привел несколько из них), чья сила всеобщности, генерализации и генеративности оказывается освобожденной и привитой к «новому» понятию письма, соответствующему также 20 и тому, что всегда сопротивлялось старой организации сил, что всегда составляло остаток, не сводимый к господствующей силе, управлявшей иерархией, которую для упрощения назовем логоцентрической. Оставить этому новому понятию старое имя письма — значит поддержать структуру прививки, переход и примыкание, 25 необходимые для эффективного вмешательства в исторически заданное поле. Это значит дать всему тому, что разыгрывается в операциях деконструкции, шанс и силу, способность сообщения.

Подпись Событие Контекст

Но будет понятно, что подразумевается само собой, особенно на философском коллоквиуме, — диссеминирующая операция, зо отстраненная от присутствия (бытия) во всех ее модификациях, письмо, если оно есть, быть может, сообщает, но наверняка не существует. Или — чуть-чуть, всеми присутствующими и нижеподписавшимися, в наиболее невероятной форме подписи.

(Примечание: текст — письменный — этого сообщения — 35 устного — должен был быть направлен в «Ассоциацию франкоязычных обществ философии» до сессии. Такое послание должно быть, естественно, подписано. Что я сделал и заверяю здесь.

Где? Тут.-Ж. Д.)

/. Derrida