Qual Quelle* Источники Валери0

Жак Деррида flB Поля философии

Чем становится бег источника, когда он превращается в речь? Что случается с таким отклонением?

бы быть живым источником... / И постепенно изменяется в поэзию, в чистый стих...» («Arbre»// «Autres Rhumbs», t. II, p. 659). «Моя душа сегодня делается деревом. Вчера я чувствовал ее источником» («Dialogue de ГагЬге», t. II, p. 178). Из этого произведения мы удержим, кроме игры «бука» и «бытия» , то, что, говоря о дереве, оно полагает «его бытие в полном желании, которое по сущности, конечно, женское», расшифровывая его как окаменение диссеминальных вод («вода густой материнской земли, когда годами черпают из ее глубины, выводит на свет эту твердую субстанцию... Тит и р. Твердую как камень, которую используют для скульптуры так же, как его. Лукреций. Которая завершается в ветвях, завершающихся в листьях, позволяя им потом увянуть, разлететься во все стороны, рассеивая жизнь... Титир. Я понимаю то, что ты говоришь. Лукреций. Попробуй увидеть в этом большом дереве некий поток... Я сказал тебе, что чувствую, как во мне самом рождается и растет добродетель Растения, я умею сливаться с жаждой жизни зародыша, который стремится произвести бесконечное множество других зародышей, рождаемых за время жизни растения...»; «То, что я собирался тебе сказать (быть может, тебе пропеть), я думаю, иссушило бы источник слов...»); как и то, что оно одновременно утверждает: «Поэтому вовсе нет никакого автора...

1 T.I,p. 158(«Heure»).

* Валери играет на многозначности глаголов «alterer» — изменять, искажать, вызывать жажду и «se desalterer» — утолить жажду. — Прим. перев.

Позволяя порыву увлечь себя, можно было бы броситься, под заглавием источников, к тематике воды, к определенной семантике «феноменологического стиля » или к психоанализу материального воображения, ведь оба они очарованы единством, а именно изначальным единством определенного смысла или темы, выте- 5 кающих из своего источника и обрастающих формами, изменениями, модуляциями в речи. Немало материала можно было бы найти для подобной переписи, которая проникла бы почти во все поры текста Валери, если бы наивно последовала за «МНОГОВИДНОЙ ВОДОЙ», которая из источника «неодолимо спускает- ю ся к морю, ее наибольшему количеству» . А в устье был бы еще найден источник самого Валери, который часто объясняется так:

«Я родился в порту».

Qual Quelle...

Не претендуя на то, что мы поднимемся по течению выше, чем такое тематическое или семантическое чтение, попробуем лучше is абстрактно усложнить вопрос смысла или темы; и того, что случается с текстом — как текстом, — когда источник разделяется в нем и искажает так, что больше не воссоединяется с единством недр (множественное число здесь снова разделяется), которым ему никогда и не стать. Итак, повторяя критический и 20 столь настойчивый и необходимый вопрос Валери о смысле (основе, теме, сюжете, содержании и т.

35

Отскок

Я долго не перечитывал Валери. И давно уже был далек от того, чтобы прочесть всего Валери. Это все еще верно и сегодня. Но снова берясь за тексты, которые, как мне казалось, я знал, 40 открывая иные, особенно в «Тетрадях», я, естественно, спросил себя, как же изменилось определенное отношение. Как осуществилось это смещение, которое каким-то образом помешало

мне узнавать знакомые места? Что это означает здесь и теперь? Банальный вопрос, все то же кольцо в форме возвращения к источникам, в которое всегда попадает риторика годовщин рождения: Валери сто лет спустя, Валери для нас, Валери в настоящем, 5 Валери сейчас, живой Валери, мертвый Валери — всегда один и тот же код. Каким законам подчиняются воз-рождения, пере- открытия, а также затемнения, удаление или переоценка текста, о котором можно подумать, наивно поверив в определенную подпись или институцию, будто он остается тем же, постоянно ю тождественным самому себе? То есть «корпусом», тождество которого якобы в меньшей опасности, нежели тождество собственного тела? Чем должен быть текст, если он может — в каком-то отношении сам собой — повернуться так, чтобы после затмения снова засверкать иным светом во времена, которые is уже не являются временами его производительного источника (и был ли он когда-либо современником последнего?), а затем снова повторить это воскрешение после многих смертей, среди которых и смерть автора, как и кажимость многочисленных затуханий? Валери тоже интересовался этой силой возрождения.

он никогда не пользуется терминами «гениальности», смысла и силы, но лишь терминами «приложения силы»1.

Как оговаривается и распадается возврат источника?

Повторим вопрос. Был ли источник темой для Валери? Кажется, что множество поэм, исследований, размышлений, заметок посто- 5 янно возвращались к источнику как своему главному предмету или теме. Но уже это тематическое изобилие, делающее доказательство слишком простым, позволяет догадаться, что где-то совершена ошибка. Повторение заявляет здесь — и, быть может, всегда, — что мы не касаемся темы и уже тем более главной темы. Навязчивая на- ю стойчивость, возвращающая к определенному месту, означает, что этот топос не может стать темой или пристанищем риторики — он отказывается от любого представления и от любой репрезентации. Он никогда не может быть здесь, не может быть положенным перед взглядом, стоять напротив него; он никогда не задает данного в на- is стоящем или скрытого единства, объема или сюжета, поддерживающих, согласуясь с позицией или полаганием темы, систему вариаций, изменений, превращений, чьи смысл или субстанциальное содержание в глубине оставались бы тождественными самим себе.

Тогда источник должен быть тем, что для Валери никогда не 20 могло стать темой. Если же упорствовать и продолжать рассматривать его именно так, по крайней мере надо несколько изменить угол или привнести изгиб, которые бы уточняли, что это была тема того, что не поддается тематизации.

Дело в том, что источник не может собраться в своем изна- 25 чальном единстве. Поскольку — сначала — он не обладает соб-ственным смыслом.

Однако, если слово обладает собственным смыслом, не это ли как раз?

Qual Quelle...

Мы вполне уверены в том, что знаем, что означает слово «ис- зо точник» до вторжения всех этих метафор, которыми Валери всегда отмечал работу.

Не является ли источник началом, точкой образования или, скорее, возникновения струи воды, ручья, реки, потока? Для нас нет ничего более знакомого, чем вода, а также чем то знакомство 35 земли с водой, которое скрепляется то там, то тут и открывается в этом источнике воды — что за неисчислимая

синтагма! — который называют просто источником — origo fontium .

Жак Деррида Д| Поля философии

Но этот смысл, именуемый собственным, может проявиться нам в стихии известности, только если мы уже знаем или считаем, 5 что знаем — совершенно изнутри, в непосредственном доступе — то, что мы думаем, когда говорим, что источник — это начало потока воды. Смогли бы мы без некоего беспамятного сговора со смыслом слова «начало», с голым смыслом слова «начало » вообще, прикоснуться к тому особому началу, которым являет- 10 ся источник (origo fontium), рождение потока воды, его природа, т. е. так называемый собственный и уникальный смысл слова «источник»? Следовательно, было бы нужно, чтобы мы уже понимали смысл слова «начало», когда оно обозначает нечто отличное от рождения потока воды, чтобы получить доступ к тому, что, однако, is было предложено нам как собственный смысл источника. Сначала надо было зафиксировать то, что означает слово «origo», как обстоит дело с «началом» или «источником» вообще, с отправлением и начинанием чего угодно, даже с отправлением как аб-солютным, как возникновением, отвязанным 20 от всякого определения, прежде чем вернуться к тому, что, однако, оставалось бы собственным смыслом слова «источник», — к началу потока воды, от-правлению и точке воды — ко всем этим выражениям, которые вовсе не случайно готовы обратиться в фигуры сухости, негативности и отделения.

25 Поэтому не нужно удивляться тому, что общая форма (начало вообще) становится сообщницей метафоричности, и тому, что именно из тропа мы узнаем, как обстоит дело с собственным смыслом, с тем, что дается как собственный смысл.

Но что значит «даваться» и что значит «как», если речь идет о зо собственном (смысле)?

Собственный смысл отклоняется от отклонения. Собственный смысл или первичный смысл (например, слова «источник») уже не просто источник, а отложенный эффект оборота, возврата или обходного маневра. Он приходит вторым по отношению к 35 тому, чему он, как кажется, дает рождение, чтобы отмерить его удаление и определить начало . Сам источник является эффектом того, (за начало) с начала чего он сходит. Поэтому нельзя уподоблять друг другу, как я только что понарошку сделал, собственный смысл и первичный. То, что собственное никог- 40 да не является первоначальным, что оно не находится в источнике, — это как раз и позволит нам прочесть Валери, попутно оживляя спор, который был рожден в истории классической риторики этим смешением собственного и первичного.

Следовательно, мы не будем слушать сам источник, чтобы узнать, что он такое и что он означает, — скорее уж обороты, аллегории, фигуры, метафоры, если угодно, которые его отклонили, дабы его потерять или обрести, что всегда приходит к одному И тому же. 5

Часто обозначаемое как «источник», абсолютное начало исходно обладает для Валери формой «я» , «совершенно нагого я», «чистого я, единственной и монотонной стихии самого бытия в мире, обретаемого и теряемого им самим», «я», которое «вечно живет в нашем чувстве» как «фундаментальное постоян- ю ство ничем не поддерживаемого сознания» (t. I, р. 1228). Нет ничего в мире (по крайней мере, ничего из того, что в нем представляется, проявляется в качестве феномена, темы, объекта), что не существовало бы сначала для меня, для (одного) я, что не возвращалось бы таким образом к открытию, к самому началу мира — is не к причине своего существования, но к началу своего присутствия, к точке своего источника, из которого все приобретает смысл, проявляется, обретает очертания и меру. He-я существует для я, проявляется как не-я для определенного я и из такого я. Все — Т. е. Я, исключение И условие всего, ЧТО Проявляется, само 20 не является. Никогда не присутствуя для самого себя, источник едва ли существует. Он ни для кого и никому не дан. Поскольку то, что Валери называет здесь чистым «я » и что философы скорее бы назвали трансцендентальным «я» или «эго», — это не «личность», СаМОСТЬ ИЛИ ЭМПИрИЧеСКОе СОЗНаНИе ПСИХОЛОГОВ. НЄИМЄ- 25 нуемый, «бескачественный» источник — в действительности он не обладает никаким определимым характером, поскольку он не в мире и он никак не представляется.

Qual Quelle...

Это беспрестанное исчезновение Валери очерчивает, даже преследует — в том числе в своем «Примечании и отступлении» к зо «Леонарду»: «Это не его дорогая личность возвышается до такой степени, поскольку, думая о ней, он от нее отказывается, и заменяет ее, ставя на место субъекта это бескачественное я, у которого нет имени, истории, которое оказывается не более чувственным или реальным, нежели центр массы какого-то кольца 35 или солнечной системы — и которое при этом берется из всего, чем бы это все ни было» (t. I, р. 1228, курсив Валери).

Здесь источник берется, результирует. Несомненно, Валери был бы раздражен (я заимствую это слово у него по причинам, которые будут объяснены позже), если бы ему напомнили, ЧТО 40 этот тезис — начало как результат — буквально является гегельянским, что он схватывает собой саму сущность спекулятивной диалектики, выражением которой он является. Неслучайно Гегель вписывает его в начало «Большой логики», используя латынь (Der Anfang ist das Resultat). В «Тождестве и различии» Хайдег- 45

гер также анализирует, отправляясь от Гегеля, этот отскок (resultare, resilire, resalire) основополагающего суждения в прыжок назад или в рефлексивный рикошет (Ruckprall).

Жак Деррида щВЛ Поля философии

Чистое я, источник любого присутствия, сводится, таким об- 5 разом, к абстрактной точке, к чистой форме, лишенной всякого наполнения, всякой глубины, остающейся без качеств, без харак-теристик, без свойств, без определенной длительности. Следовательно, этот источник не имеет никакого собственного имени. Ничто из того, из чего он берется, к нему не относится. Никакой ю воды , — которая была бы из него. То есть у него нет собственного имени. Это — он (я) — настолько универсальное и абстрактное местоимение, что оно не заменяет никакое собст-венное имя того или иного лица. Местоимение универсально, но той сингулярной универсальностью, что оно всегда остается is именно в единственном числе. Функция этого источника, который именуется я, — это, в языке и вне языка, именно функция универсального единственного числа. В том же тексте Валери описывает «множественность единственного числа в противо-речивом сосуществовании независимых друг от друга длитель- 20 ностей — tot capita, tot tempora , — проблема, сравнимая с физической проблемой относительности, но несравненно более сложная...» (р. 1229). Он также именует — как будто в созвучии с «Феноменологией духа » — «я, универсальное местоимение, называние того, что не имеет отношения к лицу...».

25 Что не имеет отношения к лицу — т. е. и к частному, эмпирически определенному субъекту, и к системе, определяющей лицо, которую далее следует рассмотреть как источник, который также может принимать: глаза, рот, уши, которые дают (себя) видеть, говорить, слышать. Это чистое я, которое есть источник, это зо универсальное единственное число никак не соотносится и с индивидом. «Чистое сознание» без малейшего психического или физического определения, «в определенный момент жертвует своей индивидуальностью» (ibid.). Подобно описанному Гуссерлем трансцендентальному сознанию, оно, не будучи в мире, не 35 конституируется ни телом (что само собой разумеется), ни даже душой. Его сущность, по словам Гуссерля, неуязвима для того, что могло бы разрушить душу. «Психика», по сути, является регионом того, что существует в мире (регионом совокупности того, что есть). Но, обратно, этот источник, не будучи в мире, не 40 принадлежа совокупности существующих вещей, которые удер-живаются для него и перед ним, есть ничто, почти ничто. Он испытывался, если бы мог это делать, как избыток всего того, что может быть соотнесено с ним. Отношение ничто к ничто — это

отношение едва ли является отношением. Представьте Бога негативной теологии, пытающегося описать самого себя, заключить себя в решетку определяющего дискурса, — он свел бы себя почти к нулю. «Наконец, поскольку это выполненное сознание принуждено определять себя суммой вещей, и как избыток познания 5 Всего, — сознание, которое, чтобы себя утвердить, должно поначалу отрицать себя бесконечное число раз и в бесконечном числе элементов, должно исчерпать предметы своей силой, не исчерпывая саму эту силу, — оно, следовательно, сколь угодно мало отличается от ничто» (t. I, р. 1224). ю

Qual Quelle...

Не будучи способным получить оттиск какого бы то ни было качества, увиливая от любой предикации, не позволяя приписывать себе те или иные атрибуты, этот источник сможет поэтому без сопротивления поддаваться на самые противоречивые опре-деления. Например, Валери признает за ним определенное бытие, is но именно чтобы отказать ему в любом присутствии. Или почти в любом — «почти » отмечает своим постоянным повторением игру, которая лишает качеств, привечая в себе само это лишение, смешивая противопоставления и расстраивая любую онтологическую УСТОЙЧИВОСТЬ. Речь идет О ТОМ, ЧТО «В каком-то отношении 20 основывая все категории, существует и не существует» (t. I, р. 1254). Итак, это я не является индивидуумом, оно почти безлично, очень близко к тому, чтобы быть не-я. Об этом сознании, которое не может полагать само себя, ставить себя перед собой, становиться для самого себя тезисом или темой, мы даже не мо- 25 жем сказать, что оно присутствует для-себя. Этот источник, из которого невозможно сделать тему, поэтому не является самосознанием и едва ли является сознанием. Не оказывается ли оно в каком-то смысле бессознательным или, если немного переиначить цитату, не отличается ли оно от бессознательного сколь зо угодно мало? Почти бессознательное?

Поэтому анализ сознания никогда не останавливается. Не будем поспешно упрекать Валери в том, что он ограничился анализом сознания. С ним еще далеко не закончено. Фрейд где-то говорит, что в конечном счете самое загадочное — это сознание. 35 Но можно ли все еще называть источником это я, которое не есть я, это бессознательное сознание, этот X, который ничего не имеет и который, собственно, и есть ничто, который не есть то, что он есть, поскольку он чист, и который, следовательно, нечист, ПОСКОЛЬКУ ЧИСТ? Источник есть, И ОН В мире. Следовательно, ОН 40 есть для я, которое называют источником. То есть он остается вынесенной вовне метафорой я. Но поскольку я, метафорой которого был бы источник, является внутренне, по своему существу, нечистым, не-собственным, нечистым поскольку чистым, оно ничто вне своих метафор, за пределами того, что выносит его вне 45

его самого и бросает в момент его рождения как вторгающийся поток, порой незаметный, но всегда насильственный разлом возникающего источника, вне его самого. Этот источник, будучи собой, в чистоте своих вод, всегда рассеивается вдали от себя и не 5 имеет отношения к себе как к источнику. Если чистое сознание и чистое я существуют как источник, то именно в том смысле, что они не могут вернуться к себе. В постоянной и мгновенной потере сознания они не могут ни стать темами, ни дать место собственным или несобственным определениям, как и так называемым ис- 10 тинным тропам. Быть может, только насилию тех катахрез, о которых Фонтанье говорит, что это «не истинные фигуры».

Но, однако, имеются эффекты темы, смысла, фигур. Невозможное возможно — из-за злоупотребления вращением, которое еще не является риторическим, поскольку оно открывает и is изгибает пространство риторики. Невозможное возможно — «источник», например, но также и все то, что будет ставить его в положение второго собственного смысла, чтобы соотносить с ним удаление и обороты.

х

х

20 Der sich aufhebende Ursprung, или Кубок источника

8 Но как невозможное возможно? Как источник может разде

лять себя — источники, зачаточные уже по своему званию, — т. е. 25 отдаляться от самого себя, чтобы соотноситься с самим собой, | оказываясь, как чистое начало, несоотносимым с собой? И су- d ществует ли первая метафора начала с того момента, как источник открывает свой процесс, зачинается и ускользает от самого себя? Собственно начальная метафора? Одна метафора, в кото- зо рой источник теряется меньше, чем в другой? Или метафора, в S: которой, теряясь больше, он с еще большей уверенностью воссо-

§- единяется с собой? Есть ли в этой процессии, в которой язык ^ Плотина оказывается почти неизбежным, первая метафориче- g ская эманация Единого, которое и есть источник?

35 Я «не имеет отношения к лицу». Следовательно, то, что видит и что видится первым делом, что позволяет видеть (себя) — лицо — возносит источник в первом смещении. В этой фигуре первая метафоричность, быть может, помещает в виду то, что не имеет фигуры. Быть может, но не будем торопиться.

40 В тексте, на который я ссылался, как и во многих остальных, источник «я» часто описывается как определенный взгляд, как

само место взгляда. Глаз становится зазором, который открывает, и субстанцией источника, пунктом отправления и точкой воды. Аллегория тотчас превращается в театральную. Все то, что отделяется от источника, начинает подниматься перед ним, как видимый объект на сцене. Перед ним в свете встает все то, что 5 представляется ему, хотя он не представляется себе. Присутствие — это объективность. И у источника нет никаких очертаний для самого себя именно потому, что он подобен абсолютному глазу, который, вылезая из орбиты и будучи заброшенным в видимое, не может замечать самого себя и никогда не покидает ю свою ночь.

Неспособное поставить само себя на сцене, чистое сознание, следовательно, не может дать себе никакой образ себя, но это можно сказать только тогда, когда благодаря старому и незаметному образу мы уже превратили это сознание в глаз, а этот ис- is точник — в зрителя. Чтобы высказать источник, что остается запрещенным, сначала надо было его повернуть — посредством тропа дать ему видеть и дать его видеть. Троп первым делом сводится не к тому, чтобы говорить, а к тому, чтобы видеть. И более точно: видеть невидимое, то, что только сказывается, чтобы еле- 20 по высказать запрещенное.

Таковы мечтания: «Оно заставляет наивно мечтать о невиди-мой публике, размещенной в темноте театра. Присутствие, которое не может созерцать само себя, осужденное на зрелище, которое проходит напротив и которое, однако, чувствует, что оно со- 25 ставляет всю трепещущую ночь, неумолимо направленную на восток ».

Qual Quelle...

Неумолимый ориентир, всегда как таковой воспринимаемый из своей западной изнанки (Orientem Versus ), — это источник, поскольку он может иметь только одно направление . Глаз зо всегда повернут в одну и ту же сторону, вовне, и все соотносится с этим ориентиром. Следовательно, несчастье — это иметь только одно направление, одно неумолимое направление. Поскольку у него одно направление, источник не имеет собственного, собственного смысла, который позволил бы ему вернуться и сравнять- 35 ся с собой, принадлежать себе. Это нечто вроде природы или, скорее, Бога, поставленного под угрозу, ослабленного, бессильного в силу самой своей изначальности и своей независимости источника. Что касается этой негативности, прорабатывающей и

ИЗНуТрИ ТреВОЖащеЙ бога-рОДИТЄЛЯ, НеКИЙ СуДЬЯ , КОТОРОГО МЫ 40

пока оставим в стороне, возможно, разделил свои знания с определенной мистикой, теологией или гегельянством . Текст о первичной сцене продолжается так: «Ничто не может родиться, погибнуть, в какой-то степени быть, обладать определенным мо- 5 ментом, временем, чувством, фигурой, — если это не происходит на этой определенной сцене, очерченной судьбами, которую, отделив от какого-то первоначального смешения, как в первый день тьма была отделена от света, они противопоставили и подчинили условию быть видимой...» (t. I, р. 1124, курсив Валери), ю Чтобы источник в свою очередь стал образом, одновременно чтобы он ввязался в топику или в фантастику и чтобы он явился себе и был собой принят, чтобы он видел себя как изначальный взгляд, он должен разделиться. Везде, где вмешивается зеркало, всякий раз, когда в текст Валери вступает Нарцисс, источник мо- 15 жет найтись в качестве зеркального эффекта, только если потеряется дважды. Зеркало, другая необнаружимая тема (но оно умножается так, что тема вообще не существует), всегда проявляет здесь эту уникальную операцию размножающего разделения, которая превращает начало в эффект, а целое — в часть. Валери го признал, что зеркальная инстанция, ни в коей мере не составляя «я» в его собственных качествах, тотчас отчуждает его, чтобы сжечь stricto sensu* одну из его ступеней. Воображаемое разбивается в нем быстрее, чем оформляется.

Взгляд фигуры, фигура взгляда, источник всегда разделен, вынесен вовне самого себя — перед зеркалом он не возвращается к себе, его сознание все еще остается неким бессознательным.

С того момента, как он превращается в оборот Нарцисса, он больше себя не знает. Больше не принадлежит себе. Нарцисс за- 5 щищается от смерти, лишь проживая ее, — либо потому, что он отдаляется от «почитаемого ключа» («Ключ, мой ключ, холодная настоящая вода...»), либо потому, что он воссоединяется в нем со своим собственным телом, в тот момент «крайнего существования », когда я любит себя до смерти. ю

Я люблю, люблю!.. И кто же может любить что-то другое;

Как не себя?

Ты одно, мое тело, мое дорогое тело;

Я люблю тебя, единственный предмет, защищающий меня от 15

мертвецов!

...И скорей я прервал бы поцелуй;

Ту малость, которая защищает нас от крайнего существования;

Это дрожащее, хрупкое, благочестивое расстояние 20

Между мной самим и волной...

(«Фрагменты Нарцисса» — «Fragments du Narcisse»,

1.1, p. 126-127,129, 130.)

25

Qual Quelle...

Перед этим угрожающим оборотом источника желание, подчиненное противоречию апотропаического , не может быть простым. Валери, непреклонный, когда речь идет об анализе смертельного разделения, столь же ненасытен в своей жажде начала — к нему выводит сам анализ, если он разлагает только тогда, зо когда восходит назад к принципу.

Если источник не может сохраняться, присматриваться, представляться самому себе по дням, возможно, он дается слуху. Если сместить метафору, чтобы записать ее в соответствии с другими чертами лица, закрывая глаз и сцену, возможно, источнику дадут 35 вернуться к самому себе — по другому обороту, по другой аллегории начала, другому мифическому кругу, ведущему от себя к себе. «В начале была басня».

Нарцисс говорит. Поэма, носящая это название, высказывает также «голос источников» и крик «с отзвуками». Я не вижу 40 себя — говорил источник. Но он, по крайней мере, говорит это и тогда слышит себя. Я говорю, что я себя не вижу. Я слышу, как говорю это. Я говорю себе, что я себя не вижу. Я говорю себе(я)...

быть может, снова становясь самим собой между моим прямым дополнением и косвенным дополнением, собирая в этой виртуально выполняемой операции субъект, объект, собеседника — меня, его, тебя. Я — отмечаю(ет) разделение.

х

х

-©

О

и

о

с;

х

-©

о;

с;

О

5 Менее известны, поскольку Валери занимался этим преимущественно в «Тетрадях», все его исследования, посвященные голосу, голосу начала, началу голоса. Голос слышится в непосред-ственной близи от места, где он раздается, кажется, что он обходится без обходного маневра обращения к внеположности ю зеркала или Кожи, мира, непосредственно отражаясь в самом себе, в интимной мгновенности звучания. Не освобождает ли этот отзвук без отсрочки Нарцисса от смерти, риску которой он подвергался? Если глазу не удается совместиться с началом, не может ли голос производиться, выходить из самого себя, остава- 15 ясь при себе или возвращаясь к самому себе, без обходного пути, без органа, во внутреннем пространстве <1е for interieur> того, что я предлагаю называть «слышанием своей речи» . В таком случае речь была бы подлинным обменом источника с самим собой. Но можно ли сказать, что речь остается ис- 20 точником? Что она высказывает источник? Что она дает источнику высказываться? Или, наоборот, что она производит лишь эффект источника? И что означает подобный эффект? Следует еще подождать.

Самой структуре речи присуще то, что она может быть — или 25 это так кажется — непосредственно ощущаемой в своем источнике. Кажимость не является здесь случайностью. Она относится к самому производству речи. Кажется, что между тем, что я говорю, и тем, что я слышу в качестве своей речи, не возникает ника-кого зазора, никакого искажения, пусть и зеркального. Немота и зо глухота образуют пару, и это вполне обоснованно. Поэтому и 8: внутренняя речь, вовсе не высказываемая, не может быть случай-

g ным событием, производящимся время от времени — она составляет само условие речи. Следовательно, голос может выполнить g это круговое возвращение начала к самому себе. В этом круге он 35 преодолевает запрет, который делал глаз слепым для глаза. Следовательно, истинный круг, круг истины всегда должен быть эффектом речи. И Валери признал значимость этой замкнутой схемы слышания своей речи, как будто бы просто фактического явления, которое всегда можно было бы объяснить особенностями 40 анатомического строения определенного животного, находящегося в мире (но животного, которое, если пойти за следствиями этого тезиса, создает само понятие начала мира, обесценивая, таким образом, предположительно региональную эмпиричность «физиологического» объяснения), — признал, несомненно, в 45 большей степени, чем любой философ традиции, в большей сте-

пени, чем Гуссерль1 или Гегель, — хотя последний и описал звуковое колебание как стихию темпоральности, субъективности, интериоризации и идеализации вообще, включая сюда и все то, что тем самым систематически вовлекается в круг спекулятивной диалектики. 5

Но, подобно световому источнику, звуковой источник может пытаться воссоединиться с собой, только если отличается от себя, разделяется, бесконечно откладывается. Только иллюзия повторного присвоения себя в себе на этот раз становится более внутренней, более хитрой, более фатальной. Валери, как мы че- ю рез мгновение убедимся, опишет это движение, которое восходит к источнику, и то, что отклоняет его от источника или одновременно накладывает запрет на его источник. Поэтому источник занимает другое положение: он — не только то, при продвижении к чему движение исчерпывается, то, что в каком-то пункте is уклоняется от нашего захвата, оказываясь всегда чуть дальше. Он рождается из самого этого уклонения, как определенный по своему месту мираж, место, вписанное в неразмеченное ориентирами поле. Прежде чем его начинают искать, он — ничто, это ЛИШЬ эффект, Производимый структурой определенного ДВИЖЄ- 20 ния. Следовательно, источник — это не начало, он не находится ни в точке отправления, ни в месте прибытия. Валери отмечает в речи одновременно круг слышания собственной речи, иллюзию обретенного источника и закон, который делает из подобного возвращения к себе некий эффект . Эффект — одновре- 25 менно отклонение того, что не является causa sui , и иллюзия, ло-вушка или игра кажимости.

Возьмем, выбрав из многих других, три фрагмента из «Тетрадей»:

Qual Quelle...

«Лингвистическое зо

Я — это элемент языка, связанный с самой речью. У любой речи есть источник, которым является Я. Это Я является моим, если принадлежит тому X, который слышит, как он дает и принимает эту речь, и, принимая ее, признает себя в качестве источника, Т. е. одновременно В качестве ОДНОГО ИЗ МНОГИХ объектов И В 35 качестве не-объекта, пространства или мира объектов.

Я, Ты, Он, этот треугольник — Троица! Три роли одного и того же отношения к глаголу, Рот, Ухо, Вещь» (С. 11, р. 604,1926). Весьма загадочная связка рассуждений, датируемая 1910 г., упоминая О «Верующем», КОТОрЫЙ «ВерИТ, ЧТО ВерИТ», ПреДЛОЖИЛа 40 формулу, несомненно наиболее действенную для любого откло-нения источника: «Так, изменить в Троице 3 на 4» (t. II, р. 574).

В этом возвращении звукового круга источник предстает перед собой в качестве себя ТОЛЬКО в тот момент, который уже не момент, а секунда, которая едва ли секунда мгновенного испускания, когда начало дает себе принимать то, что оно производит.

Жак Деррида шШЛ Поля философии

5 Источник принимает, принимает себя, прерывает кругооборот только для того, чтобы его насытить. Разрывается ли круг только в зазоре, в конечном счете неопределимом и едва ли вероятном, между внутренним голосом и действительно издаваемым голосом? Подобный зазор и в самом деле остается не схватываемым в ю лингвистических, поэтических или феноменологических терминах. Ни в форме, ни в содержании определенного высказывания мы не могли бы указать на внутреннее различие между фразой, которую я произношу здесь, теперь, вслух, фразой, которая вскоре обернется тем молчанием, из которого она выходит, заглуша- 15 ясь в моем голосе или на странице, и той же самой фразой, удержанной во внутреннем пространстве — вашем или моем. Два события как нельзя более отличны, однако в качественном описании событий, в определении их предикативных черт, формы или содержания, принцип различимости, т. е. понятие различия, от нас 20 ускользает. Как зазор, разъединяющий круг, некое расхождение кажется здесь одновременно ничтожным и бесконечным. Другое примечание из «Тетрадей», относящееся к «точке воды»: «...нет “я” без “ты”. Каждый свой Другой, который есть ему Тождественный. Или же Я — это два, по определению. Если су- 25 ществует голос, существует и ухо. Внутренне существует голос, нет зрения, которое говорит. И кто опишет, кто определит различие, существующее между самой этой высказывающейся, но не произносящейся фразой, и той же самой фразой, звучащей в воздухе? Это тождество и это различие являются одной из главных зо тайн природы духа. — Но кто это заметил? Кто это “прояснил”? То же самое и со зрением. Я считаю, что отношение этих возможностей двойного эффекта состоит в способности к движению, о которой можно размышлять бесконечно. Именно в ней покоится тайна времени, т. е. существования того, чего нет. Потенциальное 35 и неактуальное» (С. 22, р. 304,1939, курсив Валери).

Немногим далее, все так же в смещении, но из которого рождается набросок змеи, выполненный рукой Валери в форме нарисованных на поле страницы кругов: «Нет ничего более удивительного, чем эта “внутренняя” речь, которая слышит себя безо 40 всякого звука и артикулируется без движения. Как в замкнутом контуре. Все начинает объясняться и обсуждаться в этом круге, который напоминает кусающую себя за хвост змею. Иногда кольцо рвется и издает внутреннюю речь. Иногда сообщение рождаю-

щего и рожденного постоянно, задано расписанием, и тогда различие не ощущается. Иногда сообщение лишь откладывается и внутренний контур служит подготовкой для контура внешней интенции — затем следует избирательное испускание» (С. 24, р. 99, 1940). s

Итак, различие между внутренней речью и внешней обходит рассудок . Никакое понятие не может справиться с ним. Его ограничение почти неслышимо — да и каким ухом его можно было бы услышать? — во всяком случае неразличимо. Тридцатью годами ранее: «Как рационально записать это стран- ю ное различие?» (С. 3, р. 483,1905) . В самом деле, как записать его, если письмо и особенно фонетика имеют как раз функцию возвращения речи к внутреннему режиму, т. е. они должны сделать так, чтобы действительно произнесенная речь в своем событии была бы только потерянной для чтения случайностью? Режим, is бытие «на режиме» в действительности, как представляется, обеспечивает «нормальное» сообщение источника с самим собой, постоянно поэтому обращаясь между внешним событием и внутренним событием, наделяя начало невидимой явленностью, спокойным бытием при себе, в котором глазу, как он сам видел, 20 было отказано.

Итак, здесь Валери снова отмечает резкое отличие — не во внешнем вытягивании, которое случайно разрывало бы круг, а уже в самом возвращении контура к себе: «Кто говорит, кто слушает [во внутренней речи]? Это вовсе не ОДНО И ТО же... Сущест- 25 вование этой речи от себя к себе является знаком некоего разры-

ва» (С. 7, р. 615,1920). Круг вращается, чтобы отменить разрыв и, следовательно, тут же и незаметно для себя, означает его. Змея кусает себя за хвост, но это не значит, что она наконец без ущерба воссоединяется с собой в удавшемся самобичевании, о кото- 5 ром мы на самом деле все время говорили.

Источник, отрезанный как от конца, так и от начала, теперь уже не более чем эффект «реакции» или, если угодно, революции в системе, которая никогда не будет ему подчинена. «Я говорю себе(я). Так сформулированное действие предполагает некое от- 10 личие. И в самом деле, то, что одно говорит (или показывает) другому я, сообщает нечто последнему — или скорее возбуждает реакцию, которая становится началом» (С. 15, р. 193,1931). И ранее: «Отношения Я и Меня . Если я говорю мне нечто, то, что я говорю, влияет на продолжение и изменяет то, что я себе is скажу, — т. е. становится началом...» (С. 12, р. 692,1928).

Жак Деррида шВЛ Поля философии

Поскольку начало — это то, что стало, и это непостигаемое как таковое, время открывается как это запаздывание начала по отношению к самому себе. И оно ничто иное. «То, что приходит тебе на “ум” — на уста, — тебя же в возврате и изменяет. То, что 20 ты только что издал, издается к тебе, и то, что ты произвел, оплодотворяет тебя. Говоря что-то, что не было предусмотрено, ты смотришь на сказанное как на нечто чуждое, на начало — вещь, о которой ты не знал. Следовательно, ты опаздывал к самому себе...» (С. 12, р. 24, 1926). И в другом месте: «Мы сделаны из 25 двух моментов, и как бы из запаздывания вещи по отношению к самой себе» («Плохие и другие мысли»: «Mauvaises pensees et autres», t. II, p. 885, курсив Валери).

Итак, мы располагаем представленными в виде парадигмы всеми движениями, посредством которых Валери мог отсле- зо дить источник. И по причине, которую мы только что проанализировали, мы не должны больше решать, является ли эта парадигма началом и образцом или просто одним из примеров. Отслеживать, уходить по тропе, на которой стрелами можно пригвоздить живое до смерти, — значит, несомненно, бесконеч- 35 но повторять неразрушимое желание, которое возвращается к источнику как к заговору или сговору жизни и смерти. В чистоте источника живое является мертвым. Но отслеживать — это также значит устранять иллюзию, разоблачать все вопросы и все понятия начала. Это значит открывать в источнике зазор ис- 40 кажающего различия.

В числе прочих три фрагмента из «Тетрадей»: «Да сохранит вас небо от вопросов о начале» (С. 21, р. 275, 1938), «Мы не суть начала, но иллюзия того, что мы являемся ими, присутствует в нас» (С. 8, р. 895,1922), «Некоторые уходят как можно дальше от 45 начала — которое является совпадением присутствия и исход-

ного события — и пытаются в самом этом удалении найти золото, алмаз» (С. 15, р. 526,1931-1932, курсив Валери).

Никакой философии* — письмо

5

Начало, совпадение присутствия и исходного события. Быть может, я позволю теперь себе руководствоваться так сформулированным вопросом: можно ли отделить «исходное событие» от присутствия? Можно ли представить исходное событие без присутствия, т. е. некое значение первого раза, которое уже нельзя ю мыслить в форме или согласно категории присутствия? Не было бы это самим невозможным? Но тогда невозможным для чего, для кого, в каком пространстве?

Речь здесь идет о философии.

Валери выстраивает все свое чтение истории философии в is виде этой западни. Философ — а Валери говорит, скорее о нем, окликает его, а не философию, — это тот, кто изнуряет себя тщетными вопросами о начале, т. е. иллюзией, одновременно естественной и трансцендентальной, естественной, потому что она неумолимо возвращается на восток, к «природе», к рождению, к 20

источнику. Повсюду, где в философский дискурс вмешивается

«природа», т. е. вообще повсюду, Валери клеймит ее ироническими кавычками, которые всегда затрагивают не только ее, но и весь кортеж различий и противопоставлений, которые она движет и упорядочивает . 25

Обрисуем схему этого критического посягательства на философский дискурс. Оно всегда состоит в кризисе начала.

Qual Quelle...

Валери напоминает философу, что философия пишется. И что философ является философом в той мере, в какой он это забы-вает. 30

Философия пишется, и это влечет, по крайней мере, три след-ствия.

В первую очередь — разрыв с круговым режимом слышания своей речи, с этим присутствием смысла для самого себя в источнике, истина которого беспрерывно себя подпитывает. В письме 35 нечто необратимо теряется из этого присутствия смысла, из этой истины, которая, однако, является самой большой и единственной темой философа. Итак, философ пишет против письма, он пишет, чтобы возместить потерю письма, уже тем самым забывая и отрицая В ЭТОМ действии ТО, ЧТО делается его рукой. Нужно ВЫПОЛНЯТЬ 40

два этих жеста одновременно. Не зная друг о друге, они сотрудничают, если начать интерпретировать письмо так, как в этом контексте делает Валери. Философ пишет, чтобы держаться в логоцентрическом круге. Но также чтобы его восстановить, чтобы ин- 5 териоризировать непрерывное и идеальное присутствие, которое, как он знает, уже было разорвано в самом голосе, — неважно, сознательно или бессознательно он это знает, если в любом случае испытывает воздействие этого разрыва. Прерывистость, отсрочка, гетерогенность, инаковость уже давно прорабатывали голос, ю производя его с его первого вздоха в системе различительных следов, в некоем письме, которое так еще не называлось. Философское письмо приходит потом, чтобы буквально заделать эту брешь, закрыть шлюз и помечтать о девственной неразрывности.

Жак Деррида Д§ Поля философии

Откуда как будто бы парадоксальный аргумент Валери, кото- 15 рый противопоставляет непрерывность письма или, скорее, графики, прерывистости речи. Философ намеревается вернуться к близости говорящего источника, скорее нашептывающего свою внутреннюю речь, и отрицать тот факт, что он пишет. Испугавшись различия в слышании своей речи, письма в речи, он пишет — го на странице, — чтобы стереть, забыть то, что, когда он говорит, зло шифра уже дано в зародыше. «Но природа языка совершенно противоположна счастливому завершению того великого усилия, которому предавались все философы. Самые сильные из них изнурили себя в попытке заставить говорить свою мысль. Тщетно 25 они создавали или переделывали некоторые слова; им так и не удалось передать нам их состояния. Идет ли речь об Идеях, Дю- намисе, Бытии, Ноумене, Когито или Я — все это шифры, определяемые только контекстом, поэтому в конечном счете только благодаря некоему личному усилию их читатель, уподобляясь чи- зо тателю поэтов, придает жизненную силу произведениям, в которых обычная речь исковеркана так, чтобы выражать вещи, которыми люди не могут обмениваться между собой и которые не существуют в среде, где звучит речь» (t. I, р. 1264-1265).

Эти философские шифры формализуют естественный язык и 35 пытаются контрактом своей условной формальности спаять некую цепь безопасности, почти непрерывной полноты, которая иногда уподобляет их самой вещи. Они стараются стереть разрывы, разломы, прорабатывающие речь и письмо в том, что называют «естественным языком», который также уже является диа- 40 стемной организацией, системой «произвольных» знаков — в любом случае дискретных и диакритических. И вот Валери сумел распознать парадоксальный закон: чем больше графическое фор-мализуется, тем больше оно натурализуется. Философ, как художник формы, а именно им он является, с точки зрения Валери, 45 все еще мечтает о природе. Здесь можно было бы развить мотив

критики формалистской иллюзии, что несколько усложнило то, что обычно рассматривают в качестве формализма Валери. Усложнение связано с тем, что формальность, нисколько не противо- поставляясь натуралистской и «почвеннической » иллюзии, одновременно ее производит и разрушает. Философское 5 письмо, все еще недостаточно формализованное, все еще слишком запутавшееся в естественном языке, в его смутности, его двусмысленностях, его метафоричности, не выдерживает сравнения со своим образцом, т. е. со строгостью, однозначной точностью чисто формального языка. Валери, как мы видели, напомнил о фило- ю софе, изнуряющем себя попыткой заставить говорить свою мысль: «Сегодня в некоторых весьма замечательных случаях бывает так, что любое выражение, осуществляющееся посредством дискретных произвольно установленных знаков, заменяется следами самих вещей или переносами и надписями, которые напрямую из is них следуют. Великое изобретение, делающее законы ощутимыми для глаза и читаемыми для зрения, внедрено в познание, и в некотором смысле оно удваивает мир опыта видимым миром кривых, поверхностей, диаграмм, которые переносят свойства в фигуры, благодаря которым мы, следуя глазом за их изгибами, испытыва- 20 ем в самом сознании этого движения чувство непостоянства данной величины. График способен на ту непрерывность, на которую неспособна речь; в деле очевидности и точности он одерживает над ней победу. Несомненно, она командует ему существовать, дает ему смысл, интерпретирует его; но уже не ею завершается акт 25 ментального овладения. Мы видим, как постепенно формируется некая идеография выписанных в виде фигур отношений между количествами и качествами, т. е. язык, грамматикой которой является совокупность предварительных соглашений (шкал, осей, сеток и т. д.)...» (t. I, p. 1266-1267) . зо

Qual Quelle...

И второе следствие: философия пишется — следовательно, она должна считаться с формальной инстанцией, рассчитывать на форму и не может от нее отстраняться. «Однажды я сказал философам: философия — это вопрос формы» .

Здесь и определяется задача: изучать философский текст в его формальной структуре, в его риторической организации, в специфичности и многообразии его текстуальных типажей, в его моделях изложения и производства — выходя за пределы того, 5 что называли жанрами, — а также в пространстве его постановок и в синтаксисе, который является не только артикуляцией его означаемых, его ссылок на бытие или истину, но и компоновкой всех его методов со всем тем, что в них инвестируется. Короче говоря, рассматривать и философию в качестве «частного лите- 10 ратурного жанра», получающего средства из запаса языка, выстраивающего, принуждающего или извращающего совокупность ресурсов тропов1, более древних, чем сама философия. Здесь мы оказываемся весьма близки к Ницше, но не будем спешить со сравнением. «Чем же она [философия] станет тогда, ког- 15 да, постоянно завидуя, удивляясь, поражаясь неистовой деятельности физических наук, ее самым древним, самым цепким (и, возможно, наиболее досадным) привычкам, будут в то же самое время угрожать объемные и кропотливые труды филологов и лингвистов? Что станет с “Я мыслю” и что станет с “Я существую”? го Что станет с этим ничтожным и таинственным глаголом “Быть”, во что он тогда превратится, добившись в прошлом стольких пустых успехов? Утонченные художники извлекли из этих скудных слогов, собственным износом и затуханием вознесенных к вершинам странной удачи, бесконечное число вопросов и ответов.

с;

х

-0

?ч

О

25 Если, следовательно, никак не считаться с нашими привычками мыслить и ограничиться только тем, что показывает совре-

столько благодаря согласованию значений отдельных групп с идеей или мыслью, которую принимают за то, что должно быть выражено, сколько, напротив, благодаря их специально подбираемым и оформляемым эффектам.

О

В общем, пытаются “выразить свою мысль”, т. е. перейти от нечистой и сметанні ной со всеми средствами рассудка формы к чистой форме, т. е. всего лишь вербальні, ной, организованной, сводящейся к системе актов или выстроенных контрастов,

g- Но поэтическое искусство замечательным образом приводит к рассмотрению

чистых форм самих по себе» (t. I, р. 1451).

* О философском письме и философском пауке см. также «Моего Фауста» («Моп

чЗ Faust», t. И, р. 366).

1 «Но, насколько я знаю, литература до сего времени обращала мало внимания на эту огромную сокровищницу сюжетов и ситуаций... Что делать с этими терминами, которые нельзя уточнить, не создавая их заново? Что такое мысль, сам дух, разум, рассудок, понимание, созерцание или вдохновение? Каждое из этих названий является поочередно то средством, то целью, проблемой и решением, состоянием и идеей; и каждое из них в самом себе одновременно достаточно и недостаточно — в зависимости от той функции, которую дают им обстоятельства. Вы знаете, что поэтому философ превращается в поэта, и часто в великого поэта — он заимствует у нас метафору, и в величественных образах, которым нам стоит позавидовать, он призывает всю природу для выражения своей глубокой мысли.

Действуя в обратном направлении, поэт не добивается такого же успеха» (t. I, р. 797).

«Философия сводится к логике и к риторике или поэтике» (С. 8, р. 911,1922). (См. также весь текст «Леонард и философы» — «Ьёопагб et les philosophes», 1.1, p. 1234 sq.)

менныи взгляд на состояние духовных предметов, легко заметить, что философия, определяемая своим произведением, которое является письменным произведением, объективно оказывается частным литературным жанром... и расположить ее необходимо не так далеко от поэзии... 5

Но эти художники, о которых я говорил, не признают самих себя и не хотят собою быть. Несомненно, их искусство отличает-ся от поэтического искусства злоупотребления созвучием слов; оно спекулирует на своеобразной вере в существование абсолютной ценности, которую можно отделить от их чувств. “Что такое 10 реальность?” — спрашивает себя философ, или: “Что такое свобода?” Он ставит себя в позицию намеренного незнания одновременно метафорического, социального, статистического происхождения этих наименований, скольжение которых к неопределимым смыслам ПОЗВОЛИТ ему получить В своем уме В высшей 15 степени тонкие и глубокие комбинации» (t. I, p. I255-1256) .

Быть может, я смогу далее заявить, почему критическая необходимость этой эстетики, этого формализма и конвенционализма, если принимать их не в модусе контролируемой процедуры и исчисляемой стратегической реакции, могла бы столь же гаран- 20 тированно вернуть нас к этим вопросительным моментам.

Третье следствие: философия пишется — с того момента, как ее операции и формы перестают ориентироваться и контролироваться только лишь законом смысла, мысли и бытия в истине, ко-торая говорит, чтобы сказать “Я” В непосредственной близости 25 от источника или колодца.

Qual Quelle...

Примером этого тезиса, как и его симулякра, оказывается здесь Декарт. Валери не переставая вопрошает его, никогда не оставляет его; и хотя его чтение может показаться историкам фи-лософии, по крайней мере, неравномерным, Валери и сам мог это зо заранее предвидеть и даже проинтерпретировать это. Нас это не настолько сильно тревожит.

Каково действие Я в Когито? Обеспечить себя источником в неопровержимой достоверности присутствия для самого себя — пусть даже В фигуре (по-прежнему ОТЦОВСКОЙ, как говорит 35 Фрейд) демона. Определенная власть выигрывается на этот раз в ходе великого стиля, который рискует высказаться и записаться. Валери быстро доходит до утверждения, что «истина» заботит Декарта в последнюю очередь. Слова «истина» и «реальность» еще раз берутся в кавычки, выдвигаются как эф- 40 фекты языка и простые цитаты. Но хотя «Я мыслю, следователь-

но, я существую» и «не обладает никаким смыслом»1 и тем более никакой истиной, этот тезис обладает «огромной ценностью», в качестве стиля, «отлично характеризуя самого человека». Эта ценность принадлежит силовому перевороту, почти произволь- 5 ному утверждению господства в стилистическом упражнении, в эготистском запечатлении формы, в стратегии столь мощной постановки, что она сходит за истину, которую она не столько почитает, сколько расставляет в виде ловушки, в которую будут попадаться целые поколения покорных фетишистов, признаю- 10 щих в ней закон господина, Я, имя которому — Рене Декарт.

Валери опирается на стиль: «Вот что нужно, по-моему, видеть в Cogito. Не силлогизм и не буквальное значение, но рефлекторный акт человека или, точнее, вспышку такого акта, силового переворота. В мыслителе такой силы наличествует внутренняя is политика и внешняя политика мысли, он составляет для себя не-

х

х

О

что вроде государственного интереса, с которым ничто не может соперничать... До него никогда философ не показывал себя столь намеренно в театре собственного мышления, платя собственной персоной, осмеливаясь говорить “Я” на протяжении целых го страниц; и особенно замечательно это у него получается, в восхитительном стиле, когда он составляет свои “Размышления”... Я только что сказал: восхитительный стиль...» (t. I, р. 825).

8 Далее и в других текстах Валери связывает стиль с «тембром»

^ голоса. Декарт смог утвердиться, установить свое господство,

-0- 25 только «платя собственной персоной», показывая себя в театре,

О

| ставя себя на сцене и разыгрывая себя, «осмеливаясь говорить

“Я”». И с этого момента речь идет о стиле его письма и тембре его голоса.

Как собрать вместе эти тезисы? Можно ли сказать, что Декар- зо ту удалось посредством неподражаемости своего текста (тембра

«=с

Q_ 1 «Здесь я иду на большой риск. Я говорю, что его можно рассмотреть совсем с

g- иной точки зрения и предположить, что это сильное и краткое выражение личности

автора не обладает никаким смыслом. Но в то же время я скажу, что оно обладает g огромной ценностью, отлично характеризуя самого человека.

Я говорю, что “Cogito ergo sum” не обладает никаким смыслом, поскольку у этого маленького слова Sum нет никакого смысла. Ни у кого нет — да никто и не может их иметь — идеи или потребности сказать “я есть”, если только его не приняли за мертвеца и он протестует против этого, но и в таком случае он сказал бы “я жив”. И тогда хватило бы крика или малейшего движения. Нет, “Я есть” не может никому ничего сообщить и не отвечает ни на один мыслимый вопрос. Но это выражение отвечает на кое-что иное, о чем я скоро расскажу. Впрочем, какой вообще смысл приписать предложению, отрицание которого выражало бы точно то же содержание, что и оно? Если “Я есть” говорит что бы то ни было, то и “Я не есть” говорит нам ни больше, ни меньше» (р. 825, см. также р. 389). В «Речи хирургам» (Discours aux Chirurgiens, 1.1, p. 916) Валери скандирует формулу «То я думаю, то я есть».

В другом тексте я предложил интерпретацию эквивалентности формул «Я есть», «Я жив» и «Я мертв». Эта интерпретация, хотя и выполненная с совершенно иной точки зрения, как мне представляется, все же пересекается с интерпретацией Валери (см.: La voix et le phenomene, p. 60 и 108).

и стиля) навязать источник, восстановить это столь безжалостно отстраненное игрой означивания присутствие начала?

Никоим образом, и это и есть риск ставки в игре. Чтобы понять это, необходимо напомнить, что понятия стиля и тембра в исследованиях Валери обладают точным определением. Тембр 5 голоса помечает своим незамещаемым качеством событие языка.

В этом он важнее, чем форма знаков или содержание смысла.

Qual Quelle...

В любом случае он никогда к ним не сводится, поскольку форма и содержание имеют уже то общее свойство, что они могут повторяться, имитироваться в своем предметном тождестве, т. е. в сво- 10 ей идеальности. («Итак, что до вас, мне достаточно видеть, как вы говорите, слышать ваш тембр и подъемы вашего голоса. Сам способ говорить говорит об этом больше, чем то, что говорится... Фон не имеет никакого... существенного значения. — Вот что любопытно. Это теория поэзии» (t. II, р. 273).) Это можно было бы is подтвердить многочисленными примечаниями из «Тетрадей». Отказываясь от замены, не оказывается ли тембр на стороне чистого события, уникального присутствия, самого биения источника? И не является ли стиль данным на письме эквивалентом этой уникальной вибрации? Если существует поэтическое 20 событие, оно звучит в тембре; если существует литературное событие, оно вписывается в стиль. «Литература, стиль — это значит писать то, что восполнит отсутствие автора, молчание отсутствующего, инертность написанного» (С. 12, р. 10, 1926). Этот и другие тезисы в том же русле представляются весьма классически- 25 ми, и, несомненно, в определенной степени они такие и есть: стиль, восполняя тембр, стремится повторить событие чистого присутствия, уникальность источника, присутствующего при том, что он производит, если только предполагать, что единство тембра — коль скоро оно вообще определимо — когда-либо об- зо ладает чистотой события. Но если стиль восполняет тембр, ничто, кажется, не может восполнить их уникальный обмен, ничто не может повторить чистое событие, которое они задают — если только вообще существует некая чистота стиля и тембра, что для меня остается главным вопросом. 35

Но если существует тембр и стиль, можно ли из этого заключить, что источник представляется здесь?

Нет. Вот почему Я теряется в них или, по крайней мере, подставляется в самой операции господства. Тембр моего голоса, стиль моего письма — это то, что для (одного) Я никогда не будет 40 присутствующим. Я не слышу и не распознаю тембр своего голоса. Если мой стиль и отмечается, то на поверхности, которая остается для меня невидимой, нечитаемой. Никакого speculum:

здесь я слеп для своего стиля, глух к наиболее спонтанному в моем голосе. Если взять использованную выше формулу и вывернуть ее, превратив в лексикографический монстр, это забиение источника <1е sourdre de la source*>. Спонтанное может возник- 5 нуть как чистая первичность события только при условии, что оно само не представляется в присутствии, т. е. при условии непостижимой и неснимаемой пассивности, в которой ничто не может представляться себе. Здесь мы подходим к парадоксальной логике события как источника, который не может представлять- ю ся, приходить к себе. Возможно, значение события неотделимо от значения присутствия, но, строго говоря, оно остается несов-местимым со значением присутствия для себя.

15

Событие и режим другого: тембр

х

х

-©

О

и

О

с;

х

-©-

сх

О

d

Слышать себя — это самый обычный и самый невозможный опыт. Из этого можно было бы сначала вывести то, что источник всегда другой и что то, что слышит себя, не слыша само себя, всегда приходит из другого места, извне и издалека. Иллюзия Я, со- 20 знания как слышания собственной речи состояла бы именно в мечте об осуществлении идеального, идеализирующего господства, преобразующего гетеро-аффицирование в ауто-аффициро- вание, гетерономию в автономию. В этом процессе присвоения должен устанавливаться некий «режим» нормальной галлюцина- 25 ции. Когда я говорю (мне), не двигая языком и губами, я думаю, что слышу себя, тогда как источник другой; или я считаю, что нас

Жак Деррида flB Поля философии

Белая мифология.

-g

8

с;

x

-0-

с;

О

О

Qual Quelle... два, тогда как все происходит «во мне». Эта возможность «нормальной» двойной галлюцинации, поддерживаемая древней историей, проходящей через все звенья отношения к себе (сосание, мастурбация, касающееся / касаемое), позволяет мне давать мне слышать то, что я желаю слышать, верить в спонтанность этой 5 силы, которая обходится без кого бы то ни было, чтобы доставить себе удовольствие. В этом Валери, быть может, увидел сущность поэтической силы. «Записная книжка поэта» открывается такими словами: «Поэзия. Разве невозможно посредством времени, прилежания, тонкости, желания действовать упорядоченно, ю чтобы прийти к поэзии? Закончить тем, что услышишь буквально то, что желал слышать, благодаря ловкому и терпеливому вождению самого этого желания» (t. I, р. 1447).

В определенный момент истории прекратили — по причинам, которые следовало бы проанализировать, — считать поэта жерт- is вой чужого голоса, пребывающей в mania, бреде, энтузиазме или вдохновении. Тогда-то поэтическая «галлюцинация» была принята в качестве определенного «режима» — как простая разработка слышания своей речи, упорядоченного, нормированного обмена тождественного и иного в пределах, которые вполне тер- 20 пимы для определенной общей организации, индивидуальной, социальной, исторической системы и т. д.

Qual Quelle...

Но что происходит, когда эта организация, местами остающаяся вполне нетерпимой, выносит обвинение «собственно» галлюцинации, т. е. ненормальной галлюцинации? Что происходит, 25 когда кто-то, например, слышит голоса, которые только он один слышит, и воспринимает в качестве чуждого источника то, что происходит, как говорят, изнутри него самого? Можно ли решить эту проблему так же, как и проблему поэта? Можно ли удовлетвориться тем замечанием, что в целом, поскольку источник явля- зо ется трансцендентально другим, эта галлюцинация также является нормальной, почти нормальной, оказываясь разве что некоторым преувеличением, обнажающим ту истину, которой является сущностная гетерогенность источника?

Здесь заявляет о себе вопрос психоанализа. В одной из «Тет- 35 радей» от 1918-1921 гг., рассуждая о молчаливой речи, Валери отмечал: «Этот голос может (патологически) стать совершенно чуждым» (С. 7, р. 615, 1920). А в ходе одного анализа, который можно систематически сопоставить в самых малейших деталях с анализом «Воспоминаний судьи Шребера » Фрейда, Валери дела- 40 ет намек, не останавливаясь на этом, на отца Сведенборга. Затем, отстраняя, как и Фрейд, гипотезу абсолютного беспорядка бреда, он спрашивает себя: «Как возможен некий СВЕДЕНБОРГ?» Раскрывая свой вопрос, он говорит так, как мог бы сказать и о Шребере: «Что следует предположить, чтобы рассмотреть сосу- 45

ществование качеств ученого, инженера, выдающегося функцио-нера, человека, одновременно столь мудрого на практике и столь образованного во многих предметах, с характеристиками ясновидца, который, не колеблясь, записывает, публикует свои виде- 5 ния, дает понять, что его посещают обитатели другого мира, что они нечто сообщают ему и что часть своей жизни он проживает в их таинственной компании?» (t. I, р. 878).

Валери должен, конечно, допустить, что, если источник всегда является другим, инаковость источника в случае мистика или ю подверженного галлюцинациям характеризуется какой-то другой инаковостью; это уже не та инаковость, что «нормально» конституирует Я, если так можно сказать, хотя, как и Фрейду, понятие нормальности представляется Валери здесь «слишком общим и простым». Итак, он учитывает этот гетерогенный при- is рост инаковости. И во многих случаях ему не обойтись без слова «источник».

Жак Деррида шШЩ Поля философии

В «нормальном» режиме я контролирует каким-то образом различение внутренней инаковости и внешней инаковости. И главное, оно не преобразует «зазоры», которые может «при- 20 писать» «внутреннему функциональному началу» (р. 875), в абсолютно внешний источник. Оно распознает то, что происходит из его собственного желания. «Мистик же, напротив, испытывает внешность или, скорее, внеположность источника образов, эмоций, слов, влечений, которые приходят к нему 25 внутренним путем» (р. 876, курсив Валери). Здесь вопрос сосредоточивается на этом отчуждении источника, становлении- внешним внутреннего источника: «Как понять, что такой человек, как СВЕДЕНБОРГ, т. е. глубоко образованный человек... мог не различить само действие разума в производстве образо зов, увещеваний или “истин”, которые приходили к нему как будто бы из тайного источника?» И конечно, Валери также сводит эти феномены отчуждения или искажения источника к определенному желанию Сведенборга — последний получает из «внешнего» источника то, в чем он ощущает «интенсивное же- 35 лание» (p. 879) .

Но здесь дан только принцип описания. Еще ничто не позволяет объяснить различие состояния охваченного галлюцинацией или мистика и, например, состояние поэта, даже если в конце «услышишь буквально то, что желал слышать ». Но Валери знал, 40 что опыт Сведенборга не однороден «поэтическому » опыту, даже опыту инаковости «режимного» источника. Он ясно это признает и даже доходит до того, что отмечает: «“субъективные”, собственно галлюцинаторные события», о которых рассказал Све-

денборг, «не сводятся ни к мистическому видению, ни к признанному существованию некоего Знамения» (р. 880).

Имплекс (вопрос о формализмах): Ницше и Фрейд

В этой точке, прекращая писать, но отказываясь объяснять, Валери на трех последних страницах предлагает чисто негативное и полемическое рассуждение, которое, прикрываясь именем невыразимого, сводится к принципиальному возражению про- ю тив любой гипотезы психоаналитического типа. Нерв аргументации таков — к этим феноменам галлюцинации и онирического опыта можно получить доступ только при посредстве повествовательного дискурса, некой вербальной, дискретной, реляционной цепочки постфактумных описаний, переписываний, перево- is дов переписываний и т. д., оставляя всегда вне досягаемости сам опыт, «то, что не может быть поименовано» (р. 881, курсив Валери). И прежде чем сделать вывод о том, что он с сомнением называет «Тайной Сведенборга», он написал: «Вот почему я настолько далек от того, чтобы доверять так называемым анали- 20 зам сновидений, которые так модны сегодня и судя по которым можно решить, что был составлен какой-то новый сонник»

(р. 881).

Qual Quelle...

Здесь вопрос о психоанализе становится обязательным. Все мотивы, на которые я обращал внимание, и многие другие в оп- 25 ределенной степени согласуют исследования Валери с исследованиями Фрейда — заново определить «я» и сознание как эффекты в системе, развить логику первичного нарциссизма в соотношении с влечением к смерти, систематически заниматься всем тем, что ускользает от контроля бодрствующего сознания (раз- зо мышления Валери о сновидении никогда не прерывались), и т. д. Можно было бы долго развивать соответствия двух текстов. Мне неизвестно, чтобы Фрейд читал Валери, и, поскольку это не его годовщина, я оставляю нерешенным вопрос, почему он его не читал и можно ли его за это простить. Но почему Валери так нервно 35 отбрасывал психоанализ? Почему он устремился к аргументу о неименуемом, который он мог бы в столь же общей форме вы-двинуть против любой науки? Коннотация нервозности, спешки, раздраженности вполне значима. Валери мог бы выдвинуть свои аргументы, выразить несогласие, поставить эпистемологические 40 вопросы, выделить свою критику, строго исследовать все то, что тогда он мог получить от психоанализа, — но все это он свел к тому, что противопоставил свою формалистскую точку зрения, которая, конечно, создает здесь впечатление обскурантизма, тому, что он считал семантической, «значащей» точкой зрения 45

Фрейда на сновидение1. Но зачем говорить о «глупости» Фрейда? Зачем умножать сарказмы, направленные против тех, кого он называет «Фрейд и К°»? Чаще всего именно упор на сексуальность выводит его из себя; и не зная, не желая и не имея возможности 5 знать, что «сексуализм» Фрейда гораздо более сложен и проблематичен, чем это может показаться, Валери часто возмущается, теряя, так сказать, чутье 2, из-за того, что он называет «похабщиной». Если только в каком-то пункте сила г-на Тэста, сама его чистая и холодная интеллектуальность («Глупость — не ю моя сильная черта») не конструируется именно для сопротивле-

1 Например: «Уже чуть ли не сто лет я занимаюсь сновидением. И вот появляются тезисы Фрейда и К°, которые совсем иные, поскольку меня интересуют возможность и внутренние качества феномена; а их — его значение, его отношение к истории субъекта, что мне совершенно не важно». До этого Валери писал: «Двухлетний ребенок совершенно прозрачен. Его впечатления, его психика и его акты содержат очень мало этапов» (С. 19, р. 456,1936).

«Мои теории сновидения полностью противоположны популярным сегодня. Они совершенно “формальны”, а те — абсолютно “значимы”» (С. 17, р. 766, 1935). «Итак, я склоняюсь к мысли, что эти слова не имеют никакого смысла, что бесполезно его в них искать или его им придавать. Рефлекторные акты спящего являются лишь линейными ответами. Спящий разряжается через мозг, как и через свои члены — без прошлого и без будущего, без накопления. По моему мнению, ошибочно подходить к сновидению с точки зрения значения» (ibid., р. 771. См. также р. 770 и всю главу «Сновидение и q анализ сознания» в работе: Robinson Judith. U analyse de Г esprit dans les Cabiers de

Q Valery. Corti, 1963). Это семантистское, если так можно сказать, заблуждение и есть

то, что, с точки зрения Валери, лишает психоанализ всякой научности, если не всякой действенности: «Если теории Фрейда и обладают терапевтическим значением, весьма вероятно, что никакого научного значения у них нет» (С. 11, р. 476,1926). «Есть авторы (и соответственно служащие им теории), чьи сознательно основанные на бессознательном теории в конечном счете сравнимы с барахолкой» (С. 17, р. 515, 1934).

Поскольку это неизбежно в подобной ситуации отрицания, Валери, который называет себя «наименее фрейдистским из людей» (цит. в указ. раб.: Robinson, р. 105), иногда выдвигает суждения, которые Фрейд не стал бы так просто отбрасывать, даже когда считают, что ими можно ему возразить. Например: «Теории Фрейда отвращают 0 мой разум, который желал бы, чтобы в сновидениях идея самых незначительных во

щ; время бодрствования вещей играла роль, равную той, что играют вещи, волновавшие

Q_ или способные волновать в наибольшей степени» (С. 11, р. 621,1925-1926).

g- 2 Не стараясь излишне долго играть на слове «testis» ство, признак » — является этимологическим корнем «тестикул »>, процитируем несколь- g ко строк из работы «К портрету господина Тэста »: «Господин Тэст — это свидетель.

чу То, что в нас является производством всего и, следовательно, ничего — сама ре

акция, отступление в себя...

Conscious — Тест, Testis.

Предположительно “вечный” наблюдатель, роль которого ограничивается повторением и повторной демонстрацией системы, где Я является той данной в моменте частью, которая считает себя Всем.

Я никогда не могло бы вовлекаться во что бы то ни было, если бы оно не верило — в то, что является всем.

Внезапно suavis mamilla <сладкий сосок (лат.). — Прим. перев.>, к которому он прикасается, становится вещью, принужденной быть тем, что она есть.

Само солнце...

“Глупость” дает о себе знать. Глупость, т. е. частность, противопоставленная всеобщности. “Меньше чем” становится ужасным знаком духа» (t. II, р. 64).

«Партия, разыгранная с самим собой... Существенное против жизни» (Quelques pensees de Monsieur Teste, t. II, p. 68 и 73).

ния некой психоаналитической «глупости». Можно перечитать «Идею-фикс », отслеживая этот курс и этот отказ, и основание для этого я покажу через какое-то мгновение. По поводу сновидений и психоанализа мы находим там, в частности, следующее: «Дорогой мой, мне уже вполне достаточно всех этих 5 историй, всей этой похабщины... Меня уже вполне насытили этими инцестуозными наркозами!» (t. II, р. 223). А «Касающиеся меня речи » закрывают дверь перед Прустом и Фрейдом в удвоенном отрицании, набрасываясь на этот раз на «абсурдные» анализы, которые в другом месте упре- ю каются в том, что они слишком «значащие»: «Нет, нет! Я вовсе не хочу в своем сознании вновь очутиться на старых путях моей жизни. Нет — я не буду искать Потерянное Время! И еще в меньшей степени я одобрил бы эти абсурдные анализы, которые прививают людям самые непристойные загадки, которые они якобы is сами же и составили еще в утробе своей матери» (t. II, р. 1506).

И в «Тетрадях», говоря о любви: «Что может быть более глупого, чем изобретения Фрейда, относящиеся к этим вопросам?»

(С. 22, р. 201,1939).

Qual Quelle...

Здесь я отклоню два вопроса. Не то чтобы я считал их неин- 20 тересными или незначимыми, но, поскольку предоставленного времени остается уже немного, они могли бы отвлечь от чтения, которое представляется более неотложным. Во-первых, речь не будет идти о поспешном придумывании чего-то, подобного психоанализу сопротивления Валери психоанализу. В условиях, в 25 которых он выполнялся бы, он оказался бы весьма наивным и сильно уступающим тексту Валери, проблемам, которые он разрабатывает, вопросам, которые он ставит психоанализу текста, психоанализу в тексте, причем два этих вида психоанализа не так уж согласованы друг с другом и согласоваться они смогут, толь- зо ко если в достаточной мере преобразуются. Во-вторых, речь не будет идти об историческом анализе, объясняющем, почему Валери в определенный период не мог прочесть Фрейда , прочесть его так, как мы читаем сегодня или будем читать отныне. В этом случае пришлось бы принимать в расчет большое число состав- 35 ляющих — состояние переводов и распространения Фрейда во Франции и в других странах, общую ткань сопротивления, их соотношение с тем или иным состоянием фрейдовской теории, разнородность психоаналитического текста как такового, и т. д. Неочевидно, что Валери всего лишь способствовал подобной за- 40 крытости или что он вообще ее поддержал. Его работа, внимание к языку, к риторике, к формальной инстанции, к парадоксам нарциссизма, его недоверие наивному семантизму и т. д., несом-

ненно, способствовали или, во всяком случае, принадлежали тому волнению, которое после войны вызвало попытки прочесть Фрейда заново. Что касается иронии по отношению к психоаналитической «моде», к наивной увлеченности моносексуальным 5 или пансексуальным семантизмом, пригодным для парижских салонов и литературных безделушек (Валери имел в виду, главным образом, сюрреалистов), ничто не представляется менее ан- тифрейдистским, что бы об этом ни думал сам Валери, и ничто, несомненно, не является более необходимым, ю Зарезервировав два этих вопроса, мы спросим себя, по каким понятиям и по каким внутренним метам в текстуальной системе Валери распознается определенное разделение и определенный конфликт сил двух критических операций, в наиболее острый и наиболее непонятный момент двух по необходимости уже в себе is гетерогенных дискурсов — дискурса Фрейда и дискурса Валери.

Жак Деррида СВ Поля философии

Здесь мы должны ограничиться самой общей схематикой. Не претендуя на определение некоего центра в тексте Валери, не выделяя некое твердое ядро, само существование которого в сильной, открытой, постоянно вопрошающей работе по меньшей мере го маловероятно, я, однако, рискну и попробую локализовать некое понятие и даже слово, которое, как мне кажется, не оспаривается ничем из того, что я прочел. Речь идет о некоем очаге, фокусе весьма устойчивой экономической плотности, пересечении линий кругооборота, а не о каком-то теологическом принципе. Этот 25 фокус, входящий во все, никогда не застигаемый врасплох и не преодолеваемый, кажется, приводит все к себе как к источнику. Поэтому очень скоро возникнет искушение выдвинуть мне обвинение: «Не собираетесь ли Вы свести текст к его тематическому или семантическому центру, к его последней истине и т. д.? » Но я зо сошлюсь на особую форму этого слова-понятия, которое как раз отмечает импликацию, которая никогда не бывает одна, импликацию, которую невозможно свести к простому, вложение и усложнение источника, который нельзя было бы каким-то образом лишить его импликаций, — это ИМПЛЕКС .

35 Имплекс — это то, что не может быть симплексом . Он отмечает предел любого аналитического сведения к простому точечному элементу. Вложение-усложнение, сложение того же и иного, которое никогда не поддается развертке, оно разделяет и одновременно умножает до бесконечности простоту всякого 40 источника, всякого начала, всякого присутствия. В многочисленных перестановках и вариациях, которым Валери подвергает это понятие, всегда вырисовывается одна и та же структура: невозможно присутствующему, присутствию присутствующего представляться в качестве источника — простого, актуального, 45 пунктуального, мгновенного. Имплекс — это комплекс присут-ствующего, всегда включающего не-присутствующее и другое присутствующее в простой кажимости его точечного тождества. Это потенциальность или, скорее, сила, дюнамис и математическая экспоненциальность значения присутствия, всего того, что оно поддерживает, т. е. всего — что есть. Выбирая из многих 5 возможных цитат, остановимся на «Идее-фикс». Речь идет о настоящем и о том, что «общественное мнение», т. е. философия, различает в качестве прошлого, настоящего, будущего: «Выберите точку Настоящего в актуальном мгновении... Вы порождаете Настоящее Настоящего, которое вы выражаете так: Я как раз ю делаю это... Вы порождаете Будущее Настоящего: Я вот-вот сделаю это... И т. д... Настоящее Настоящего Настоящего, Настоящее Будущего Прошлого Прошлого... И т. п... Можно было бы уточнить... Математик мог бы... Вы вычисляете одну экспоненту... В общем, под Имплексом я понимаю то, в чем мы сбывае- is мы ...» (t. II, p. 235-236).

Это значение сбываемое™ описывает ставку понятия. Имп- лекс, не-присутствие, не-сознание, инаковость, вложенная в биение источника, охватывает возможное того, чем он еще не явля-ется, виртуальную способность того, чем в настоящее время ак- 20 туально он еще не является. «— Но тогда слово, имя? — Я называю все то виртуальное, о котором мы говорили, ИМПЛЕКСОМ... Имплекс — это не деятельность. Напротив. Это способность»

(р. 234).

Qual Quelle...

Это не-сознание или это не-присутствие, эта не-простота яв- 25 ляется тем же, что и то, чем она актуально не является, она гомогенна наличному сознанию, даже присутствию для себя, чью динамическую виртуальность она открывает. Хотя объяснение ее в пределе невозможно, она относится к восприятию или самосо-знанию как потенция к акту. Она принадлежит к той же системе, зо что и то, что в пределе всегда оставалось бы свернутым в ней. Такая система включает в себя систему классической философемы dynamis.

Этот предел является, как представляется, как раз тем, что проходит между разработанной Валери критикой сознания и 35 фрейдовским психоанализом. Бессознательное, т. е. то, что так называется Фрейдом, — это не виртуальное сознание; его инаковость не гомогенна инаковости, вложенной в имплекс. Биение источника здесь совсем иное. И операция, которую Фрейд называет вытеснением и которая, кажется, не занимает никакого специ- 40 ального места в анализе Валери, вводила бы — если бы это вообще было возможно — различие, несводимое к различию вирту-ального и актуального, даже если такая виртуальность в имплек- се должна оставаться неразложимой. Это то, что принципиально отделяло бы анализ Сведенборга от анализа судьи Шребера. 45

Но научило бы это чему-то Валери? Он знал, что именно здесь место его сопротивления психоанализу. Я решил задержаться на «Идее-фикс» именно потому, что в ней, как представляется, все выстроено вокруг этого центра как некой системы укреплений, 5 неприступных для психоанализа. Из этой крепости нужно отбра-сывать психоанализ туда, откуда он пришел (из моря), — и бросать его нужно в море, движением, которое не могло казаться Валери простым, — кажется, что навязчивое действие «Идеи- фикс » зачастую сводится именно к этому. Когда собеседник не- 10 осторожно предлагает «углубить имплекс», рискуя сблизить им- плекс и бессознательное, ему грозят просто тем, что выбросят его в море. Все формы критики, которая на протяжении пятидесяти лет во Франции направлялась против психоанализа, находят здесь свой исток: «...Необходимо углубить Имплекс. Но скажите is мне, не сводится ли Ваш имплекс к тому, что общая молва, мнение простых смертных, просто публика, философы, психологи и психопаты, наконец, толпа, но не Робинзоны, называют просто-напросто Бессознательным или Подсознанием?

Жак Деррида ШИВ Поля философ и и

— Вы хотите, чтобы я бросил Вас в море? ...Знаете ли Вы, как го я ненавижу эти грубые слова... И вообще это совсем не то же самое. Под ними понимают какие-то неведомые мне тайные пружины, — а иногда маленьких человечков, еще более злокозненных, чем мы сами, великих мастеров, весьма сильных в разгадках, которые читают будущее, видят сквозь стены, творят чудеса в на- 25 ших подвалах...» (р. 234).

Определяя вскоре после этого имплекс как способность вообще («чувствовать, реагировать, делать, понимать...»), Валери и в самом деле добавляет в конец списка «способность к сопротивлению» — «к этому нужно добавить нашу способность к сопро- 30 тивлению».

Мы не будем спрашивать, какой смысл у этого сопротивления, ведь прежде стоит заметить, что Валери собирается сопротивляться именно смыслу. Он упрекает психоанализ не в том, что тот интерпретирует так или иначе, а в том, что он вообще интер- 35 претирует, что он является интерпретацией, что он прежде всего интересуется значением, смыслом, неким принципиальным — в данном случае, сексуальным — единством смысла. Он упрекает его в том, что тот является «символизмом» — так он его называет, — герменевтизмом, семантизмом. Поэтому нет ли места, в ко- 40 тором весь поэтический и лингвистический формализм Валери, его столь необходимая критика тематистской или семантистской спонтанности в литературе и, вообще, вся ирония, которую он обращал на предрассудки смысла, основания, субъекта, содержания и т. д., систематически сочленяются с его непреодолимым 45 и навязчивым отвержением психоанализа, действующим в непос-

редственной близи от последнего, но против него? Не было ли в смысле, поскольку он проработан и post factum* задан самим вытеснением, чего-то, с чем ни в коем случае не нужно было иметь дела? Чего-то, что нужно было формально вернуть морю?

Я не буду из этой гипотезы делать тот вывод, что критический 5 формализм Валери обесценивается. Кое-что в нем остается необходимым, т. е. тем, что, как мне представляется, следует противопоставлять всем докритическим семантизмам. Известные нам психоаналитические дискурсы не так уж свободны от них. Быть может, здесь мы прикасаемся к пределу, на котором противопо- ю ставление формы и содержания вместе со всеми подчиненными ему разделениями теряет свою значимость и призывает к совсем иной разработке.

Последняя проходит через повторное чтение всех этих текстов, конечно, и некоторых других. Она требует запустить в них is руки, не крутясь, скажем так, вокруг их формы, требует расшифровать закон их внутренних конфликтов, их гетерогенности, их противоречий, требует, чтобы не только взгляд эстета был брошен на философский дискурс, который несет в себе историю противопоставлений, в которых смещаются, часто вслепую, и крити- 20 ческий формализм, и психоаналитическая герменевтика.

По примеру Ницше переинтерпретировать интерпретацию.

Qual Quelle...

Я уже сказал, что Ницше, возможно, был еще одним отстраненным источником Валери. Все должно было бы привести его к нему — систематическое недоверие ко всей метафизике, фор- 25 мальный взгляд на философский дискурс, понятие философа-ху- дожника, риторические и филологические вопросы, заданные истории философии, подозрение к значениям истины («хорошо применимая конвенция» ), смысла, бытия, «смысла бытия», внимание к экономическим феноменам сил и различия сил и т. п. зо

Валери, несомненно, ощущал эту близость, быть может, слишком явную. Он был готов связать Ницше с По (t. I, р. 1781). Однако в некоторых письмах (см., например: 1.1, р. 855), воздав Ницше необходимую дань уважения, он объясняет, почему Ницше «шокировал» его, «раздражал» (это его частая реакция на филосо- 35 фию). В ходе достаточно общей аргументации он обвиняет Ницше в том, что тот «противоречив», что он является «метафизиком», что он «хочет создать философию насилия». В другом тексте в виде пародии он составляет поддельное письмо Ницше, отмеченное неким тевтонским акцентом, в котором, однако, на- 40 пыщенная и нервозная серьезность оказывается на стороне Валери (t. I, р. 1781-1783).

Почему г-н Тэст все еще нервничает здесь? Почему Валери не хотел и не мог хотеть прочесть Ницше? Считал ли он его угрозой? Почему? Слишком близким к себе? И в чем? Две этих гипотезы исключают друг друга не больше, чем аргумент «за » исключается 5 аргументом «против». Не оттолкнул ли Валери Ницше по той же причине, которая заставила его оттолкнуть Фрейда?

Так и думал Фрейд, который находился в удачной позиции, чтобы это знать. Фрейд заранее знал, что Валери не мог признать Ницше именно потому, что Ницше слишком походил на Фрейда, ю Который сказал или, скорее, прошептал это к 1925 г., в своем не-возмутимом признании.

Жак Деррида ЯВ Поля философии

Чтобы восхититься хитрым оборотом некоего igitur (ja), достаточно сделать психоанализ правдоподобным благодаря уже простому факту его представления (Selbstdarstellung): «Ницше, is другого философа, чьи прозрения и взгляды часто самым удивительным образом совпадают с достигнутыми тяжелым трудом результатами психоанализа, я долгое время просто избегал именно по этой причине; мне было важно не столько первенство, мне было важно оставаться свободным от предубеждений» .