с) ГРАНИЦЫ ЛИТЕРАТУРЫ  

Но верно ли такое понятие литературы? Или оно воз&никло в результате романтической обратной проекции из отчужденного сознания образования? Ведь хотя лите&ратура как предмет чтения и представляет собой более позднее явление, но в качестве письменности как тако&вой -- нет. Письменность на деле составляет изначальную данность для всех великих литературных произведений. Современное исследование развенчало романтические представления об изустном характере эпической поэзии, например Гомера. Письменность значительно древнее, не&жели мы когда-либо предполагали, и, как представляется, изначально соотносится с духовной стихией литератур&ного творчества. Сочинительство существовало как «ли&тература» уже тогда, когда еще не потреблялось в виде ма&териала для чтения. В этой связи вытеснение чтением устного изложения, наблюдаемое в последнее время, не представляется совершенной новостью, стоит только вспомнить отход Аристотеля от театра.

Вопрос остается непосредственно ясным, пока мы имеем дело с чтением вслух.

Если это так, то это вовсе не снимает того следствия, что литература (например, в свойственной ей художествен&ной форме романа) точно так же обретает изначальное бытие в чтении, как эпос — в декламации рапсодов, а изображение — в созерцании его наблюдателем. В таком случае чтение книги — это событие, в котором осущест&вляется представление прочитанного содержания. Разу&меется, литература и ее восприятие в чтении являют высшую меру связанности и подвижности 26. Об этом свидетельствует уже тот факт, что книгу можно не читать всю сразу, так что вовлеченность в текст составляет особую задачу возобновляющегося восприятия, чему нет аналогов в слушании и смотрении. Но именно это и показывает, что чтение соответствует единству текста.

Следовательно, литературу как вид искусства можно постичь и с точки зрения онтологии произведения искус&ства, а не с позиции эстетического переживания, станов&ление которого соответствует фазовому характеру чтения. Чтение сущностно соотносится с литературным произве&дением искусства, так же как декламация или постановка. Все они представляют собой разные градации того, что в общем называется воспроизведением, а в действитель&ности представляет оригинальный способ бытия всех пре&ходящих искусств и знаменует собой определение спосо&ба бытия искусств вообще.

Но отсюда следует и дальнейшее. Понятие литературы вовсе не лишено указания на воспринимающего. Бытие литературы — это отнюдь не мертвая передача отчужден&ного смысла, предоставляемая симультанно действительно&стью переживания более позднего времени. Скорее литера&тура является функцией духовного сохранения и традиции, и поэтому она в любое настоящее вносит скрытую в ней историю.

При всех переменах вкуса сохраняется постоянная вели&чина влияния того, что мы называем «классической ли&тературой», служащая постоянным же образцом для всех последующих поколений вплоть до дней двусмысленного столкновения стилизаций «под старину» с модерном и да&лее.

Только развитие исторического сознания преобразует это живое единство мировой литературы из непосредст&венности ее нормативных притязаний на единство в историческую проблематику истории литературы. Но это процесс открытый и, возможно, бесконечный. Известно, что Гёте впервые в немецком языке употреблял понятие мировой литературы в первоначальном его смысле 27, но для Гёте нормативный смысл этого понятия был еще само собой разумеющимся. Он сохраняется в силе и сегод&ня, ибо мы и теперь говорим о произведении непреходя&щего значения, что оно принадлежит мировой литературе.

То, что причисляется к мировой литературе, находит свое место в сознании каждого. Оно принадлежит «миру». Однако мир, к которому причисляется произведение миро&вой литературы, может в очень сильной степени отли&чаться от того мира, к которому это произведение обра&щено, следовательно, это уже наверняка не тот «мир». Цо и в таком случае нормативный смысл, заложенный в понятии мировой литературы, требует, чтобы произведе&ния, принадлежащие мировой литературе, продолжали звучать, хотя мир, к которому они обращены, уже совсем иной. Точно так же существование переводной литературы доказывает, что в переводимых произведениях представ&лено нечто, обладающее истиной и действенностью всегда и для всех. Следовательно, ни в коем случае невозможно, чтобы мировая литература была отчужденной структу&рой того, что составляет способ бытия произведения по его изначальной предназначенности, скорее исторический способ бытия литературы вообще позволяет некоторому произведению принадлежать мировой литературе.

Нормативная характеристика, задаваемая принадлеж&ностью мировой литературе, показывает, таким образом, феномен литературы с новой точки зрения. Ибо если уж признается принадлежность к мировой литературе хотя бы только одного литературного произведения, которое, будучи поэтическим произведением или языковым произ&ведением искусства, обладает собственным рангом, то, с другой стороны, понятие литературы значительно шире, нежели понятие литературного произведения искусства.

Возникает вопрос: применимо ли все еще при таком широком толковании понятия литературы то, что мы гово&рили о способе бытия искусства? Следует ли развивавшее&ся нами выше понятие нормативного смысла литературы сохранить лишь для тех литературных произведений, кото&рые могут считаться произведениями искусства, и только о них говорить, что они участвуют в бытийной валентности искусства? А все остальные формы литературного бытия здесь в основном ни при чем?

Или здесь нет такой четкой границы? Существуют научные произведения, которые благодаря своим литера&турным достоинствам завоевали право считаться литера&турными произведениями искусства и быть причисленны&ми к мировой литературе. Это объяснимо с позиций эс&тетического сознания в той мере, в какой оно объявляет определяющим для произведения искусства не его содер&жательное значение, а только качества формы. Но после того как наша критика эстетического сознания существен&но сузила границы правомочности такой точки зрения, сам этот принцип отграничения литературного искусства и литературы предстает спорным; ведь мы же видели, что даже поэтические произведения искусства не охва&тываются масштабом эстетического сознания в своей сущ&ностной истине. Скорее им, как и всем другим литера&турным текстам, в совокупности присуще то, что их со&держательное значение обращено к нам. Наше понимание обращено не к специфически формальным достижениям, присущим им как произведениям искусства, но к тому, что они нам говорят.

В этой мере различение между литературным произ&ведением искусства и каким-либо другим литературным текстом не столь уж основополагающе.

В любом случае в феномене литературы не случайно заложена точка пересечения искусства и науки. Вид бытия литературы отмечен определенным своеобразием и несрав&нимостью. Она ставит специфическую задачу перед процес&сом перемещения в понимание. Нет ничего более чуж&дого пониманию и тем не менее стимулирующего его, чем письмо. Даже встреча человека с чужим языком не может сравниться с этой чуждостью и отчуждением, так как язык жестов и тон всегда уже содержат элемент непосредственной понятности. Но письмо и сопричастная ему литература — это вырвавшаяся в область чуждого периферия понимания духа. Ничто не является таким чистым отблеском духа, как письмо, но ничто и не направ&лено таким же образом на понимающий дух, как оно. При его дешифровке и толковании происходит чудо: преоб&разование чего-то чуждого и мертвого во всеобщую од&новременность и доступность. Никакие другие способы передачи того, что пришло к нам из древности, не могут с ним сравниться. Все свидетельства прошлой жизни, остатки зданий, предметов, содержимое гробниц разруша&ются бурями времени, которые проносятся над ними, но письменная передача, напротив, коль скоро письмо дешиф&ровано и прочтено, —это в такой сильной степени чистая духовность, что она говорит с нами как бы из нашей современности.

Так, невзирая на все эстетически проводимые границы, самое широкое понятие литературы «работает» на нашу концепцию. Как мы могли показать, что бытие произве&дения искусства — это игра, которая осуществляется толь&ко при восприятии ее зрителем, так о текстах вообще справедливо утверждать, что только в процессе понимания происходит обратное преобразование мертвых следов смыс&ла в живой смысл. Посему необходимо задаться вопросом, справедливо ли в целом для понимания текстов то, что мы утверждали о познании искусства. Мы видели, что произ&ведение искусства осуществляется до конца только в пред&ставлении, которое оно обретает, и теперь пришли к необ&ходимому выводу о том, что все литературные произведе&ния искусства способны осуществляться только в чтении. Относится ли это также к пониманию всех текстов? Проис&ходит ли полное осуществление смысла всех текстов только при восприятии в процессе понимания? Иными словами, относится ли понимание смыслового свершения текста к тому же ряду явлений, что и «озвучивание» музыки? И вправе ли мы все еще называть это пониманием, если к смыслу текста относятся с такой же свободой, как испол&нители художественных произведений — к оригиналам?