§ 1. АНТИЧНАЯ ТРАДИЦИЯ О КОНТАКТАХ РАННИХ ГРЕЧЕСКИХ ФИЛОСОФОВ С ИРАНСКИМ МИРОМ.

Мнения многих исследователей, которые работают в области сравнения воззрений ранних греческих философов с представлениями древних иранцев, строятся на положении «Ех Oriente Lux» — они исходят из того, что восточные влияния, а в их числе и иранские, на греческую философию имели место, а свою задачу видят в отыскании фактов, подтверждающих эти влияния.

Итак, в силу всего сказанного, мы видим свою задачу не в том, чтобы фиксировать факты влияния одной традиции на другую — с позиций «здравого скептицизма» это попросту невозможно сделать, во всяком случае, на основании тех источников, которыми мы обладаем на сегодняшний день. Вместе с тем, Греция не существовала в условиях исторического вакуума и не была изолирована от культурных контактов с соседями, но нужно ли при этом утверждать, что каждая конкретная идея взята в той или иной не-греческой традиции? Мы проанализи-ровали многие параллели и типологическое сходство ряда концепций в греческой предфилософии и иранской традиции в предыдущей главе, и показали, что их наличие не подтверждает влияний, то же самое можно проделать и для греческой философии . Поэтому, нас будут интересо-вать в первую очередь не сами параллели, а пути и механизмы передачи и формирования концепций внутри каждой отдельно взятой традиции, но в аспекте сопоставления ее с другой традицией. С одной стороны, это позволит представить картину развития идей в ближневосточном регионе более объемно, выявить сходные проблемы в разных традициях. С другой стороны наиболее полно выявить оригинальные черты самой концепции, формирование концепций, их этапы и временные про-межутки и в той, и в другой традиции, заострить наше внимание, прежде всего, на становлении идей греческой философии. История философии должна отражать историческую совокупность проблем и их решений, поставленных в определенную эпоху, но это возможно только в том случае, если исследователь обладает определенной (пусть и условно взятой) полнотой информации. Так, в идеале мы должны более или менее однозначно указать, кто именно и когда выдвинул то или иное положение, сформулировал проблему, и на каких возможных вариантах ее решения остановился.

В истории ранней греческой философии мы можем выделить два основных направления, хронологически последовательных: более раннее ионийское и возникшее практически одновременно с первым, но просуществовавшее гораздо дольше, италийское. В литературе иранские влияния приписывают преимущественно ионийским философам в силу непосредственных территориальных контактов с Древним Ираном. Исследователи отыскивают влияния Ирана, как правило, в философии Анаксимандра и Гераклита, именно об этих философах будем говорить и мы, но с позиций оценки аргументации наших предшественников, и в соответствии с последовательностью изложения последними иранских взглядов. Что касается италийской философии, то ее идеи сопоставляют с иранскими воззрениями крайне редко, видимо в силу географической отдаленности. Тем не менее, можно проследить некоторую идейную преемственность между Италией и Ионией, осуществленную, по всей видимости, Пифагором и Ксенофаном. Поскольку нас интересует становление и формирование онтологических концепций, способы их трансляции, в частности в италийскую мысль, то также важно рассмот-реть учения Парменида и Эмпедокла.

Видится три основных и наиболее общих параметра, или концепции, которые позволяют сопоставить раннегреческую философию и иранскую традицию.

Первая концепция в иранской традиции представлена рассуждениями о божестве, высшем принципе, атрибуты которого знание и мудрость; в греческой традиции ему соответствует абстрактный принцип начала, управления, поддержания существования; из этой концепции следуют в качестве вполне самостоятельных частей вопросы о познании, знании и мудрости. Во вторых, дуалистическая концепция или концепция противоположностей. В иранской традиции дуалистическая концепция соотношения света и тьмы, добра и зла является базовой, из нее следует еще одна ключевая пара противоположностей — истина и ложь, и уже на эти концепции накладывается представление о противоположностях как первоэлементах в эпоху завершения догматики. В греческой традиции, напротив, первичной представляется концепция противоположностей (Пифагор, Гераклит, Аристотель), которая, насколько возможно судить, так и не вылилась в дуалистические взгляды в чистом виде. Дуализм света и тьмы (добра и зла) на уровне тенденции просматривается в италийской философии (Парменид, Эмпедокл), в классическую эпоху формируется дуализм умопостигаемого и чувственно вос-принимаемого, достаточно условно связанный с вышеобозначенной формой дуализма. Наконец, третья концепция — это концепция истины, справедливости, закона. В иранской традиции она соотносится с соци-альным, космологическим и этическим кругом проблем и вопросов. В греческой философии к ним добавляется гносеологический круг проблем, в целом сводимый к вопросу об истинном познании, в то время как в иранской религии именно эта проблема решается наиболее просто, через откровение и праксис. Именно в рамках обозначенных трех концепций формулируются основные блоки онтологических, гносеологических и аксиологических проблем раннегреческой философии, ответы на эти проблемы отвечают за вариативность содержания этих концепций в том или ином философском учении на стадии решения проблем.

Идейный обмен между иранской и греческой традициями несомненно существовал.

DK) . Еще более невероятная идея, приписанная Фалесу позднейшей традицией, встречается у Апония, который утверждает, что Фалес через геометрическое искусство «догадался о едином Творце всех вещей» (11 А23 DK) . Сходные представления встречаем у Анаксимандра и Гераклита. К сожалению, выводы, основанные только на такого рода свидетельствах, не могут быть полностью доказуемы, а подлинных фрагментов Фалеса не сохранилось. В любом случае видно, что античная традиция в вопросе о единой и разумной космической силе стремится приписать эти идеи уже первому представителю философии, а это говорит о том, насколько эта проблема значима в истории античной философии вообще и насколько она занимала умы поздней античности.

Греческие города Малой Азии подчинялись Лидии и когда Кир II (559-530 гг. до н.э.) начал завоевание Лидии, Фалес советовал жителям Милета покинуть город, следуя примеру жителей Фокеи и Теоса, избежавших тем самым рабства , по другой версии Фалес препятствовал заключению военного союза между Крезом и Милетом, «что спасло город после победы Кира» . Если эти свидетельства исторически обоснованны, то, очевидно, Фалес имел достаточные сведения об иранцах — персах и мидийцах, чтобы сделать вывод о возможностях и мощи зарождающейся Персидской державы.

Не более чем о Фалесе, известно о его ученике Анаксимандре (ок. 611-546 гг. до н.э.). Он «первым дерзнул начертить ойкумену на карте», первый «осмелился взяться за географию» (12 А6 DK) и «предводительствовал апойкией из Милета в Аполлонию» (12 АЗ DK). М. Уэст полагает, что первым двум свидетельствам не должно доверять как исторически точным . Даже если это так, и карту составил не сам Анаксимандр, тем не менее, карты ойкумены уже существовали в Вавилоне этого периода и свидетельства указывают на то, что в период жизни Анаксимандра могла существовать такая же греческая карта, и сам Анаксимандр в любом случае мог быть знаком с географической и политической ситуацией вокруг Милета не понаслышке .

Ранее, в начале VI в. до н.э., активную завоевательную политику ведет другое иранское государство — Мидия. Большое значение для Милета имела война Мидии и Лидии в 590-585 гг. до н.э. (Кстати сказать, солнечное затмение, случившееся в это время и положившее конец этой войне, согласно легенде, было предсказано Фалесом.) Исход войны между упомянутыми царствами был напрямую связан с независимостью полиса, т.к. десятилетием раньше двенадцатилетняя война Милета с Лидийским царством окончилась заключением мира.

Не менее значимым в свете вопроса о контактах с иранским миром представляется упомянуть и о греческих колониях на черноморском побережье, где греки непосредственно столкнулись с восточно-иранскими племенами скифо-сарматской группы. В частности, милетцы основали Ольвию «во время мидийского владычества», т.е. в пределах 687-559 гг. до н.э. Если учесть тот факт, что между метрополиями и колониями сохранялись более или менее тесные отношения, это также может свидетельствовать в пользу возможного привнесения в представления милетских философов некоторых восточно-иранских элементов. Напомним также, что Анахарсис, скиф по происхождению, друг Солона, долгое время жил в Афинах, и хотя терпел насмешки от греков относительно своего варварского происхождения, тем не менее, вошел в историю как один из семи мудрецов, наравне с Фалесом .

Итак, первые философские учения складывались в период активных внешних контактов и в весьма нестабильной политической обстановке завоевательных войн, которые вели иранские государства — Мидия и Персия. Решение вопросов независимости и безопасности греческих малоазийских городов должно было привести к непосредственным контактам с иранцами и, вероятнее всего, к решению политических задач могли быть причастны ранние греческие философы, поскольку они, как сообщает Элиан (Пестрая история, 3, 17), «также занимались государственной деятельностью, а не только жили в тиши, отличаясь одними интеллектуальными достоинствами» (11 А 4 DK) .

Тем не менее, существуют и определенные возражения, касающиеся непосредственных контактов философов с иранской средой. Да, действительно, многие из названных философов были родом из малоазийских полисов, эпоха, в которую им выпало жить и творить, была эпохой активных межгосударственных и межэтнических контактов, но не нужно при этом забывать об известной эллинской ксенофобии и внутриполисной политике, касающейся чужаков. Хотя античная традиция и сообщает нам о путешествиях философов к магам, эти сообщения относительно поздние (как, например, свидетельство того же Плиния) и относятся в первую очередь к Пифагору, Эмпедоклу и Платону. Возможно, мы не слишком ошибемся, если предположим, что и Эмпедокл, и Платон, если и были на Востоке, то отправились в путь скорее по стопам и ради славы Пифагора, чем ради мудрости магов. Что касается Гераклита, прямых свидетельств о его связях с иранской культурой нет (несмотря на популярность его книги и огромное количество фрагментов, ему посвященных), а письма к персидскому царю Дарию, не являющиеся аутентичными, — только косвенные свидетельства в пользу нашего предположения. И, наконец, учение Анаксимандра: из того минимального количества фрагментов его учения, дошедших до нас, лишь один тезис с высокой степенью достоверности можно соотнести с иранской космологией — тезис о расположении небесных светил. Но именно этот тезис (насколько позволяют судить наши источники) не получил дальнейшего развития в истории греческой философии, его не принял никто из возможных последователей Анаксимандра.

Вместе с тем, та же античная традиция предоставляет богатейший материал, который иллюстрирует отношения учительства и ученичества, связывающие вышеназванных философов. Здесь явно прослеживаются две линии, обе уходящие корнями в ионийскую философию. Во-первых, назовем ее условно, «линия Анаксимандра». Учениками Анаксимандра, как об этом сообщают античные свидетельства, были Ксенофан и Парменид , в свою очередь, учениками Ксенофана были Гераклит и тот же Парменид , наконец, Эмпедокл считался учеником и Ксенофана , и Парменида . Вторая линия — пифагорейская. О Ксенофане известно, что он полемизировал с Фалесом и Пифагором и, следовательно, был хорошо знаком с учением последнего и, не исключено, что признавал некоторые части пифагорейского учения. Далее Диоген Лаэртский сообщает , что Ксенофан был продан в рабство и выкуплен пифагорейцами Пармениском и Орестадом, что также может свидетельствовать в пользу его достаточно близких отношений с пифагорейцами. Здесь уместно напомнить сообщение Ямвлиха («О пифагорейской жизни», 223-239) о том, что пифагорейцы не отказываются от поручительства и дружеских услуг другим пифагорейцам, даже если они никогда прежде не встречались, получив лишь свидетельство или условный знак о посвящении в тайное учение. Гераклит считался учеником пифагорейца Гиппаса . Еще одним косвенным свидетельством в пользу сходства учений Гераклита и пифагорейцев можно считать слова Климента Александрийского о сходстве книги Гераклита с «Богословием» Ферекида Сиросского6. Хотя, как видно из текста, Климент сопоставлял не сходство идей, а стиль — «загадочные речения философов», тем не менее, не нужно забывать о том, что учеником Ферекида считался Пифагор, в то время как Ферекид учителей, во всяком случае, среди греков, не имел; он «сам себя выучил, приобретя тайные книги финикийцев» . Аристотель же прямо сопоставляет некоторые положения в учении Ферекида с представлениями магов. Выделяя из числа древних тех, кто не все излагает в форме мифа, Аристотель относит к ним Ферекида и некоторых других, которые «считают первое породившее наилучшим, и точно так же маги и некоторые из позднейших мудрецов, например Эмпедокл и Анаксагор» . Это положение интересно еще и тем, что оно не только подтверждает, что мир, согласно иранским представлениям, был сотво-рен благим Ахурой Маздой и это было известно грекам, но и тем, что уже Аристотель не рассматривал учение магов как чисто богословское, и даже в какой-то мере находил основания отождествлять его с натур-философскими воззрениями досократиков, во всяком случае, в том, что касалось представлений о благе и едином.

О Пармениде Диоген Лаэртский сообщает, что он был учеником пифагорейца Аминия и именно Аминием, а не Ксенофаном обращен к созерцательной жизни . Он же, ссылаясь на Тимея, сообщает, что Эмпедокл слушал Пифагора, и ему, как и Платону, запретили посещать лекции, изобличив в плагиате . Кроме того, Ямвлих в сочинении «О пифагорейской жизни» в качестве пифагорейцев упоминает Эмпедокла и Парменида Элейского. Как справедливо замечает Л.Я. Жмудь, каталог Ям в лиха, восходящий к Аристоксену, «составлен отнюдь не на доктринальной основе... В каталоге представлены люди, связанные последовательным учительством и ученичеством, что подразумевает восприятие и развитие идей, выдвинутых ранними пифагорейцами, равно как и следование тому образу жизни, к которому побуждал Пифагор» . В примечаниях ко второй книге «Жизни философов» Диогена Лаэртского М.Л. Гаспаров указывает, что Пифагор был учеником Анаксимандра . Эта точка зрения также интересна, поскольку существует сообщение Аполлодора относительно возраста Анаксимандра, из которого следует, что он родился около 612/610 г. до н.э., т.е. несколько раньше Пифагора, чье рождение приходится на 572/1 гг. до н.э. . Это означает, что равно как концепции Ферекида, так и Анаксимандра могли оказать влияние на формирование идей Пифагора. Итак, из того, что мы сказали очень хорошо видно, насколько две представленные нами линии ученичества смешиваются и пересекаются, когда речь заходит о пифагорейцах. Несмотря на то, что в основном пифагореизм получил широкое распространение именно в Италии, на основании свидетельств видно, что все (или почти все интересующие нас ионийские философы) так или иначе были связаны с пифагорейским союзом. Не исключено, что такое впечатление складывается в силу свидетельств, не обязательно историчных, принадлежащих по преимуществу поздним доксографам, которые сами сильно тяготели к пифагореизму.

Что касается самого Пифагора, то существует некоторое число античных свидетельств о том, что Пифагор был знаком с религиозным учением иранцев, впоследствии адаптировав его как свое собственное (Гераклит Эфесский, В 129 DK; Ипполит (14.11)). Л.Я. Жмудь в своих работах отрицает возможность путешествия Пифагора на Восток и высказывает недоверие античной традиции, подтверждающей посещение Пифагором Вавилона и Египта. Как правило, авторы, придерживающиеся этой точки зрения, исходят из того, что путешествия на Восток приписываются многим философам, начиная с Пифагора, и попросту стали общим местом. На это есть вполне обоснованные возражения. Существует надпись из Ай-Ханум в Афганистане, которая подтверждает, что Клеарх из Сол действительно побывал в этом месте; на сегодняшний день общепризнанно, что Аполлоний Тианский, если мы признаем его личность реально существовавшей, а не легендарной, добрался до Таксилы .

Итак, согласно античной историко-философской традиции, ранняя греческая философия развивалась последовательно, и всех ее представителей можно связать между собой согласно линии «учитель-ученик», вполне отражая дух архаических ремесленных коллегий. Кроме того, в доксографии достаточно четко выражено мнение, что ранние греческие философы так или иначе были связаны с ближневосточными и, в том числе, с иранской, традициями, а восточные учителя органично включе-ны в ту же цепочку передачи знания. Диоген Лаэртский намечает две линии развития философии; по одной из них, философия впервые по-явилась у варваров, «у персов были их маги, у вавилонян и ассириян — халдеи, у индийцев — гимнософисты, у кельтов и галлов — так называ-емые друиды и семнофеи», по другой, философия берет начало от элли-нов, поскольку Мусей и Лин — эллины . Тем самым Диоген Лаэртский определяет учение магов как философское, и, следовательно, могущее иметь учеников, в том числе и из числа эллинов.

Приведем некоторые свидетельства античных авторов о восточных корнях пифагоровой мудрости, они достаточно красноречивы: «Ведь и Эмпедокл, и сам Пифагор, и Демокрит хоть и общались с магами и наго-ворили много сверхъестественного, а все же никогда не привлекались к суду за магию» ; «Доподлинно известно: Пифагор, Эмпедокл, Демокрит и Платон пускались в плавание, чтобы изучить ее [=магию], переживая скорее изгнания, нежели путешествия. Ее они проповедовали по возвращении, ее держали в секрете» ; «Когда Камбис захватил Египет, то Пифагор, учившийся там у жрецов, оказался в числе пленных и, угнанный в Вавилон, был посвящен в мистерии варваров» , надо думать что мистерии не только вавилонские, но и иранские. Излагая, где и чему учился Пифагор, Порфирий говорит, что «начала... математических наук он усвоил от египтян, халдеев и финикийцев,... а всему, что относится к культу богов и прочим жизненным правилам, научился у магов и у них заимствовал. Первые, пожалуй, знакомы многим...» ; у Ипполита читаем о том, «что Пифагор посетил халдея Зарату , а тот изложил ему учение, согласно которому есть две изначальные причины вещей: отец и мать, отец — свет, мать — тьма, части света — горячее, сухое, легкое, быстрое; части тьмы — холодное, влажное, тяжелое, медленное; из них, из женского и мужского начала, состоит весь космос» . Зороастр считался учителем мага Остана, который был широко известен в Элладе как первый человек, принесший сюда учение магов, и как воспитатель Демокрита и Протагора . Следует также обратить внимание на переписку персидского царя Дария и Гераклита , хотя ее историчность сомнительна, она, тем не менее, говорит в пользу возможности соотнесения гераклитовско- го учения с иранской традицией представителями позднеантичной мысли. Существуют некоторые свидетельства об определенных связях с иран-ской традицией Платона и Аристотеля, но поскольку свои учения они создавали в более поздние, чем интересующие нас, времена, в данной работе мы не будем на них останавливаться.

Для поздней античности контакты с территориями Средиземноморья и Ближнего Востока видятся как повседневный, обыденный, широко распространенный опыт и это хорошо видно из источников (Апулей, Плутарх и Плиний и многие другие), и также легко позднеантичные авторы переносят знакомую им ситуацию на архаическую Грецию. Но в действительности, в этих свидетельствах о путешествиях философов по отдаленным районам ойкумены вряд ли приходится сомневаться, если вспомнить хотя бы об описаниях мира раннегреческими историками, о дальних военных походах или специально организуемых поездках к оракулам.

Если мы обратимся теперь к тем свидетельствам о пифагорейском учении, которые сохранило для нас время, в них мы обнаружим идеи, весьма схожие с иранскими представлениями. Во-первых, Пифагор полагал, что мудрость является характерным качеством божества, и он считал, что «никто не мудр, кроме бога» , «а тот, кто стремится к нраву и образу жизни мудрого существа может быть подобающе назван любомудром (философом)» . Во-вторых, Пифагор признавал, что существуют две причины вещей — свет и тьма и первоэлементы как части света и тьмы . В этом положении легко вычитывается космологический дуализм вполне в духе иранской традиции. Значительное место в пифагорейском учении занимало понятие справедливости; оно встречается в акусмах («Что самое справедливое?» — «Жертвоприношения» , «Соль надо ставить на стол в напоминание о справедливости» и в некоторых свидетельствах, например, Аристотель сообщает, что пифагорейцы «определяли справедливость в абсолютном смысле как «воздаяние, равное [ущербу, причиненному] другому» . Кстати, та же концепция характеризует и учение Анаксимандра. Важно то, что справедливость, как полагал Пифа-гор, является одной из составляющих присущего космосу порядка , а по свидетельству Ям в лиха «наиболее действенной для установления справедливости [Пифагор] считал власть богов и как данные ею «свыше» устанавливал он государство, законы, справедливость и право» . Мы не будем подробно останавливаться на учении Пифагора, поскольку аутен-тичных фрагментов его учения не сохранилось. Важно отметить следую-щее. Те свидетельства доксографов, которые мы указывали выше, полно-стью соответствуют тем основным параметрам, по которым мы предлагали сопоставлять греческую и иранскую традиции — мудрое существо, дуализм и справедливость. С одной стороны, если мы признаем, что в этих свидетельства есть доля истинного учения Пифагора, тогда можно утверждать, что эти проблемы возникли в Ионийской философии уже в VI в. до н.э. и развивались последующими поколениями философов; если же эти изречения, с другой стороны, приписаны Пифагору в силу традиции (то есть указание на их древность и авторитетность способно подтвердить их важность и актуальность), мы видим, что эти проблемы продолжают беспокоить мыслителей поздней античности, и можем реконструировать обратный (к архаике) путь изменения этих взглядов.

Согласно приведенным выше свидетельствам, ранне греческие философы в равной степени могли быть учениками как Пифагора, так и Анаксимандра, либо определенные сходные идеи в этих учениях, возможно, появились в результате независимого обращения к какому-то общему источнику. Необходимо заметить, что из двух лежащих в основании раннегреческой философии традиций — одной, идущей от Анаксимандра, и пифагорейской — вторая в дальнейшем оказалась значительно популярнее и получила более широкое распространение среди приверженцев философии. Таким образом, очевидно, что активные контакты греков с иранской средой существовали со времен архаики, и если есть такая необходимость, то это подтверждает гипотезу о том, что иранские представления могли войти в раннегреческую философию в том или ином виде именно в этот период. Кроме того, можно проследить истоки формирования раннегреческих философских концепций и вполне убедительно показать, что как ионийская, так и италийская философия в действительности имеет единую концептуальную базу и линейную последовательность своего развития, что позволяет говорить о ней как о некой единой традиции с единством проблематики, что существенно упрощает реконструкцию основных ее положений, которые вполне достоверно могут быть выведены в результате обращения к способам решения проблем, предложенным последующей традицией.