Разум изобретает язык и грамматик

Продолжим теперь чтение нашего текста:

«Поскольку имеющееся в нас разумное начало, то есть то, что пользуется Разумом и что производит рациональное или ему следует, было тесно связано некоей естественной связью в обществе тех, с которыми оно обладало тем же самым общим им разумом, и поскольку человек не мог вступить в прочные отношения с человеком, не разговаривая с ним и не распространяя таким образом свои взгляды и мысли от одного к другому, то разумное начало увидело: следует дать вещам имена, то есть некоторые звучания, наделенные значением, чтобы, за неимением возможности постичь чувством души друг друга, они для соединения своих душ воспользовались бы ощущением в роли переводчика.

Итак, Разум, который является общим для всех людей, в силу необходимости общения изобрел сначала язык, то есть систему звуков, имеющих определенные значения, а потом письменность. Но если он был способен сделать такие изобретения, то это потому, что он понял роль чисел, а если он смог отдать себе в этом отчет, то - как мы узнаем позже - в силу того, что он обладает онтологическим родством с интеллигибельными числами . Иначе говоря, число и способ-ность считать находятся у истоков изобретения как языка, так и письменности.

Августин продолжает :

«Двигаясь дальше, Разум заметил, что среди тех самых звуков, исходящих из полости рта, благодаря которым мы говорим и которые он уже обозначил буквами, некоторые выходили как бы свободно и просто из уст при различных положениях гортани, другие держали некий определенный звук, но с помощью разных положений ротовой полости, и были еще, наконец, третьи, которые не могли быть произнесены, если к ним не прибавлялись предыдущие звуки.

В этом маленьком рассуждении обнаруживаются все элементы, рассматриваемые обычно в учебниках греческой или латинской грам-матики: буквы, звуки, их деление, слоги и их разное количество (долгие, краткие), ударения, склонение имен, спряжение глаголов, сводки по стилистике и метрике.

Не может быть сомнений в том, что это рассуждение восходит к одному месту из платоновского «Филеба». Эта филебовская реминисценция не принадлежит, конечно, самому Августину, но его прямому, или, скорее, косвенному, источнику, потому что, как отметил П. Кур- сель , «сегодня, кажется, признано, что Августин не имел греческого текста "Диалогов" в своем распоряжении». Вот текст из «Филеба» : «Первоначально некий бог или божественный человек обратил внимание на беспредельность звука. В Египте, как гласит предание, некий Тевт первый подметил, что в этой беспредельности гласные буквы [звуки] представляют собою не единство, но множество; что другие буквы - безгласные, но все же причастны некоему звуку и что их также определенное число; наконец, к третьему виду Тевт причислил те буквы, которые теперь, у нас, называются немыми. После этого он стал разделять все до единой безгласные и немые и поступил таким же образом с гласными и полугласными, пока не установил их числа и не дал каждой в отдельности и всем вместе названия "буква" (отоїхєіа). Видя, что никто из нас не может научиться ни одной букве, взятой в отдельности , помимо всех остальных, Тевт понял, что между буквами существует единая связь, приводящая все к некоему единству.

Тот же бог Тевт появляется еще в одном тексте Платона, где на этот раз он описан как изобретатель не только письменности и грамматики, но и математических наук. У Августина Разум также последовательно изобретает различные математические науки. В «Федре» Сократ говорит :

«Так вот, я слышал, что близ египетского Навкратиса родился один из древних тамошних богов, которому посвящена птица, называемая ибисом. А самому божеству имя было Тевт.

В «Филебе», как и у Августина, теория изобретения грамматики отталкивается от того положения, что бесконечное непостижимо и что для создания наук следует исходить из числа, представляющего мышлению ограниченную множественность. Августин резюмирует этот принцип в двух кратких предложениях :

«Он (scil. Разум) не смог бы сделать ничего этого, если бы оказалось, что количество вещей бесконечно, без всякого обозначенного предела. Следовательно, первой необходимостью было признано использование счета».

У Платона мы находим детализированное объяснение этого принципа, - принципа, который, как мы видели , уже был применен Нико- махом Герасским для создания математических наук. В «Филебе» Платон советует всегда устанавливать точное число, характеризующее данное множество в интервале между бесконечностью и единицей . Вернемся теперь к тексту Августина :

«...грамматика могла бы заканчиваться, но, поскольку самим своим названием она заявляет, что обучает буквам, откуда и происходит ее латинское название litteratura, вышло так: что бы достойное памяти ни доверялось письму, оно с необходимостью относилось к ее области. Вот почему к этой дисциплине прибавилась история, содержащая больше трудностей, чем удовольствия и правды и более трудоемкая для грамматиков, чем для самих историков. Можно ли, в самом деле, перенести, чтобы считали невеждой человека, который не слышал о том, что Дедал летал по воздуху, и в то же время не считали лжецом того, кто выдумал эту историю, глупцом, кто в нее поверил, и нахалом того, кто задал этот вопрос? По этому поводу я обычно очень жалею наших слуг, когда их обвиняют в невежестве, если они не могут ответить на вопрос, как звали мать Эвриала. В то же время сами они не осмеливаются назвать тех, кто их спрашивает, людьми пустыми, бесцеремонными и бестактными».

Грамматика могла бы ограничиться чисто лингвистической теорией, которую она выработала.

Эта проблема снова обнаруживается в Soliloquia. Сочиненные в Кассициаке, как и философские диалоги, они также получают литературную форму диалога, но на этот раз - диалога между Августином и его Разумом. Этот трактат - духовное упражнение, которое осуществляется в вопросах и ответах, то есть диалектическим методом. Во второй книге Soliloquia Разум задает вопрос: истинна ли грамматика на том же основании, что и диалектика? Иначе говоря, может ли она по-настоящему быть disciplina, если учесть, что она имеет дело с литературным вымыслом и что, таким образом, предметом ее изучения является нечто ложное ? Ответ Августина следующий :

«На мой взгляд, не грамматика делает ложным этот вымысел. Она довольствуется тем, что изучает его в том виде, в каком он существует. Всякий рассказ есть вымысел, изложенный ради пользы или удовольствия. Грамматика - наука, ограждающая всякое произнесенное слово и дающая ему свои правила. По долгу службы она обязана принимать все памятники человеческого языка и литературной традиции, не исключая вымысла. Не она создает вымышленное; она лишь объясняет и устанавливает правильный подход к этим текстам».

Далее упоминается пример с полетом Дедала, как в De ordine; он используется, чтобы показать, что ни один грамматик никогда не хотел заставить своих учеников поверить в то, что Дедал действительно летал, и что, следовательно, грамматика не учит ничему ложному .

Впрочем, - продолжает Августин, - коль скоро грамматика - discipline,, она может обучать только истинному, поскольку она истинна на основании уже одного того, что она discipline,.

Итак, Soliloquia дают решение проблемы, поставленной в De ordine: грамматика научно рассматривает ненаучные предметы, каковыми являются мифы и прочие виды литературного вымысла.

Эти размышления об отношениях между вымыслом и правдой были, по-видимому, обычны для неоплатоников. Когда Soliloquia отмечают, что «всякий рассказ есть вымысел, изложенный для пользы или удовольствия» , мы видим здесь следы классификации «басен», то есть вымышленных литературных рассказов55, которая была проведена Порфирием и о которой мы знаем благодаря Макробию: «Философия не отвергает все мифы, но и не принимает их все. И для того, чтобы она могла без труда отличать вымыслы {fabulae), которые она не признает и - как недостойные - даже на порог своей священной речи не пускает, от тех, которые она часто и добровольно принимает, следует уметь различать их согласно уровням классификации. Басни, само название которых означает "изложение неправды" , были выдуманы либо для того только, чтобы доставить удовольствие слушателю, либо все же для того, чтобы побудить к добродетели57. Услаждают слух или комедии, которые предлагали играть Менандр и его подражатели, или истории о выдуманных страданиях влюбленных, - жанр, в котором много упражнялся Петроний и которым иногда, к нашему великому удивлению, забавлялся Апулей. Этот тип басни, который служит исключительно для услаждения слуха, речь мудрос- ти отбрасывает от своего святилища к колыбели кормилицы. А в том типе басен, которые пробуждают разум читателя к какому-либо виду добродетели, возникает другое разделение. В некоторых из этих басен весь рассказ строится исходя из вымысла и вся основа повествования соткана из неправды, каковы знаменитые басни Эзопа, известные как раз красотою вымысла. А в других баснях, хотя рассказ и строится, прочно основываясь на правде, но сама эта правда выражается посредством выдумок и небылиц. И поэтому такой рассказ называют уже не басней, а вымышленной историей (narratio fabulosa), каковы обряды таинств, рассказы Гесиода и Орфея о генеалогиях и поступках богов и изложения тайных наставлений пифагорейцев. Во втором разделении, о котором мы сказали, первый вид, основывающийся на неправде и использующий неправду, чужд философским книгам . Что касается другого вида, то он также делится, распадаясь в свою очередь и создавая тем самым еще одно подразделение. Ибо в случае, когда сюжет основывается на правде и лишь сам рассказ приобретает форму вымысла, признается, что не существует никакого способа донести правду, кроме как посредством вымысла. И если основа рассказа выткана из непристойностей, недостойных божеств и почти невероятных, как, например, прелюбодеяния богов, Сатурн, оскопляющий своего отца Урана, а затем сам заключенный в оковы своим сыном, который завладел его царством, - все такого рода истории философы предпочитают не знать . Либо знание священных предметов раскрывается в рассказе под благочестивой завесой несомненного вымысла, который, однако, не менее пристоен: вещи, которые он скрывает, и слова, в которые он облечен, на сей раз приличны. И это единственный тип вымысла, который может принять осмотрительность философствующего о божественных вещах»(,°.

Итак, классификация литературных вымыслов представляется в таком виде:? только ради удовольствия

напр.: комедии Менандра и романы Петрония и Апулея (этот тип басен отвергается философией)

неправда посредством неправды напр.: басни Эзопа (этот тип басен «чужд философским книгам»)

De ordine Августина fabulae (= вымышленные рассказы)

ради побуждения к добродетели (пользе)

правда посредством неправды напр.: таинства, теогонии Гесиода и Орфея, тайные наставления пифагорейцев

непристойные благопристойные

(философы (философы их предпочитают используют) не знать этих рассказов)

Этот текст Макробия, вдохновленный Порфирием, показывает нам в то же время, как неоплатоники стремились примирить платоновское осуждение лживости литературного вымысла с требованиями мифического выражения. Во всяком случае, недомолвки Августина по поводу мифологии и литературного вымысла, которые обнаруживаются в первой книге «Исповеди» , проистекают одновременно из неоплатонической традиции и из его собственного глубокого убеждения.