Поэзия

Речь на банкете по случаю вручения Нобелевской премии

Я принял во славу поэзии почести, которых она здесь удостои-лась и которые я тороплюсь ей воздать.

Поэзия чтима нечасто.

Но как ученого, так и поэта публично чествуют здесь за их бескорыстную мысль. Пусть же по крайней мере хоть здесь в них больше не видят братьев-соперников. Ибо тождественно вопрошание, которому предаются они над одною и тою же бездной, и различны лишь способы постижения.

Когда мы осознаем драму современной науки, открывающей даже в математическом абсолюте мыслимые пределы; когда мы видим, как в физике две крупнейшие основополагающие теории выдвигают, с одной стороны, всеобщий принцип относительности^ а с другой — «квантовый» принцип неопределенности и индетер-минизма, призванный навсегда ограничить саму достоверность физических измерений; когда мы слышим, как величайший научный первооткрыватель этого столетия, основоположник современ-ной космологии и творец грандиознейшего интеллектуального- синтеза, построенного на уравнениях, призывает интуицию на помощь разуму и, заявляя, что «воображение есть настоящая почва для научного вызревания», даже требует для ученого права на подлинно «художественное вйдение», не позволительно ли нам считать поэтический инструмент столь же законным, как инструмент логический?

353

12 Зак. 574

Действительно, всякое творение разума является прежде всего* «поэтическим» в собственном смысле слова: и в равноценности чувственных и духовных форм труды ученого и поэта обретаютисконно тождественное назначение. Что идет дальше и ведет глубже: дискурсивная мысль или поэтический эллипсис? И в той первозданной ночи, где движутся ощупью двое слепорожденных: один — оснащенный научными средствами, другой — выручае-мый только проблесками интуиции,— кто же первым находит выход, кто несет в себе больше мерцающего свечения? Ответ безраз-личен.

Аналогическая и символическая мысль, отдаленная вспышка посредствующего образа, игра его соответствий в тысячах привхо-дящих цепных реакций и ассоциаций, наконец, всемогущество ре-чи, передающей само движение Бытия, — все это наделяет поэта той сверхреальностью, какая не может быть доступна тйауке. Есть ли у человека диалектика более захватывающая и более всесто-ронне его мобилизующая? Когда сами философы отступают от метафизического порога, поэту приходится сменить метафизика, и теперь уже не философия, а поэзия оказывается подлинной «до-черью изумления», как выражался древний философ \ крайне подозрительно к ней относившийся.

Но поэзия не только способ познапия; она прежде всего спо-соб жизни — и жизни целостной. Поэт пребывал в человеке пе-щерном; он пребудет и в человеке атомных веков, ибо является неотчуждаемой частью человеческой личности. Поэтическое вле-чение — духовпое по своей сути, — это оно породило религии, и власть поэзии вечно живит в человеческом кремне искру божест-венного. Когда мифологии рушатся, именно в поэзии божествей* ное находит прибежище, а возможно, и залог будущего. И даже в стихии общественной, в насущности человеческого бытия, когда Девы-факелыцицы из античного шествия приходят на смену Девам, несущим хлеб, именно в поэтическом воображении вновь разгорается высокая страсть народов, взыскующих света.

Хвала человеку в пути, возложившему на себя ношу вечности! Хвала человеку в пути, принявшему тяготы своей человеч-ности — меж тем как ему открывается новый гуманизм, подлинно универсальный и душевно целостный... Верная своему долгу, со-стоящему именно в постижении человеческой тайны, поэзия па- ших дней углубляется в поиски, развитие которых связано с пол-ным воссоединением человечества.

Однако она не ждет от столетия никаких выгод. Связанная собственною судьбой, свободная от всякой идеологии, она осознает себя равной самой жизни, которая не нуждается ни в каком оправдании. И словно сплошная огромная дышащая строфа, она охватывает единым объятием настоящего все минувшее — и гряду-щее, человеческое — и сверхчеловеческое, все планетное пространство — и пространство вселенское. Ей ставят в упрек темноту, хотя темнота эта вызвана не особой ее природой, понуждающей ее светить, но, напротив, той ночью, какую она исследует и ис-следовать обязуется, — ночью самой души и тайны, в которую погружено человеческое существо. Ее язык всегда противился тем-ноте, и этот язык не менее требователен, нежели язык науки.

Итак, своей безусловной причастностью к сущему поэт связы-вает нас с постоянством и цельностью Бытия. И урок его оптимистичен. Он уверен, что единый закрн гармонии правит неразделимым миром действительности. Ничего в этом мире не случится такого, что по природе своей превзошло бы диапазон человека. Самые страшные катаклизмы истории суть лишь периодические такты внутри более обширного цикла взаимозависимостей и возобновлений. И фурии, которые, высоко подняв факел, проходят по сцене, освещают лишь некий миг нескончаемо долго тянущей-ся темы. Созревающие цивилизации отнюдь не гибнут в закатных муках, но лишь сбрасывают кожу.

12*

355Так поэт невольно оказывается связанным и с превратностями истории. И в драме его эпохи ничто ему не безразлично. Пусть он выразит ясно для всех вкус к жизни в яростной этой эпохе! Ибо велик он и нов, — этот час, когда сызнова себя находишь. И кому же уступим мы честь нашей эпохи?

«Не бойся, — молвит История, снимая однажды свою свирепую маску, и рука ее чертит в воздухе примирительный жест азиатского божества, упоенного истребительной пляской.— Не бойся и не сомневайся, ибо сомнение тщетно, а боязнь раболепна. Вслу-шайся лучше в ритмическое биение, которым воздетая моя рука полнит, зиждущая, величие вечно творимой человеческой фразы. Неправда, что жизнь способна самое себя отрицать. Ничто живое из небытия не выходит и небытия не ищет. Но и ничто не в силах сохранять форму и меру, выдерживая непрерывный напор Бытия. Трагедия не в метаморфозе как таковой. Истинная драма века — в разрыве, которому позволяют расти, между человеком во времени и вневременным человеком. Человек, озаренный на одном из склонов,— должен ли он на другом померкнуть? И его ускоренное созревание в обществе без общения — не окажется ли оно созреванием ложным?..»

Неделимый поэт призван свидетельствовать среди нас о двояком призвании человека. А это значит — восставить перед разумом зеркало, более восприимчивое к его духовным возможностям. Это значит — воззвать в гуще века к человеческому назначению, в большей мере достойному человека исконного. Наконец, это значит — с большей отвагой вливать многоликую душу в циркуляции мировой духовной энергии... Рядом с энергией атомной — достаточно ли для целей поэта его скудельной лампады? — Достаточно, ежели о скудели не забыл человек.

И к поэту нет больше требований, если он воплощает больную совесть своей эпохи.

1960