Поэзия обстоятельств
Если говорить о том, что тревожит поэтов нашего времени, это, безусловно, проблема поэзии обстоятельств. Сказать по правде, проблема эта их не только тревожит, но вызывает у них отвращение и протест.
Слишком уж много посредственных рифмоплетов и бездарных куплетистов упражняется в этом ремесле, и порой начинает казаться, что сама поэзия — поэзия вечная, святая святых человеческого духа — находится под угрозой. Мы не хотим этой угрозой пренебрегать, не хотим закрывать глаза на тот факт, что под поэзию подделываются, что над нею глумятся; мы не хотим преуменьшать нависшую над ней опасность. И поэтому наш долг — защитить истинную поэзию, поэзию истинных обстоятельств.Мне очень хотелось — однако я поддался соблазну избрать заглавие совсем простое, которое только обозначает предмет, отвлекаясь от его многозначности,— мне очень хотелось озаглавить свои размышления так: «От поэзии обстоятельств к вечной поэзии». Ибо не существует поэзии двух сортов, и любые эпитеты, которыми можно поэзию определить: лирическая, эпическая, героическая, дидактическая, драматическая, ритмизованная, свободная, облегченная...— не в силах помешать нашему уху слышать прежде всего само слово «поэзия» — слово «песня». Поэзия — это поющий язык. Спросите у первых попавшихся вам навстречу прохожих на улицах наших городов, у людей образованных или простых, спросите у них, что такое поэт, и они вам ответят: «Тот, кто пишет стихи». Лично я такого опыта не проводил, но в его результатах я совершенно уверен. А вот в Греции, когда меня знакомили с неграмотными крестьянами и говорили им, что я поэт, они всегда отвечали: «А, понимаем, певец!» Ибо с древнейших времен поэзия — это поющий язык, и я думаю, что так будет всегда. «Можно отнять у меня жизнь,— говорит Арагон в предисловии к «Глазам Эльзы»,— но нельзя погасить мою песнь».
Поющий язык, исполненный надежды даже тогда, когда он поет отчаянье, потому что он всегда носитель глубокого понимания, носитель разума, основанного на инстинкте, на восприимчивости, на жизненной необходимости, на любви к жизни, на истине.
Когда поэт призывает смерть, будем считать, что его толкает на это минутная слабость. Когда он придумывает богов, будем считать, что в этом повинна земля. А когда поэт приходит в отчаянье, когда он оказывается на пороге безумия погребенным под руинами, постараемся понять всю красоту его мужества и ту жажду жизни, которая жила в нем с рождения. Спросим себя, боролся ли он с враждебным ему миром, прежде чем тот сумел его одолеть. В какой мере поэт противился злу, был ли он сильнее, чем миллионы задавленных и угнетенных? В какой мере противостояли они злу — поэт и люди его эпохи? Это в равной степени относится к людям средних веков и Франсуа Вийопу, к людям Парижской коммуны и Артюру Рембо. И к множеству других, оказавшихся слабее, раздавленных неумолимостью будней, смятых, отвергнутых недостижимостью истины. В человеческой истории материальная нищета слишком часто влекла за собой нищету нравственную. Но Внйон и Рембо, и еще столько других, тех, кто боролся и все-таки был побежден,— Унт- мен, Пушкин и Некрасов, Мицкевич и Гейне, Шелли, Нерваль, Бодлер, Петёфи и Ботев, Аполлинер, Сен-Поль Ру 1 и Макс Жа- коб 2, Маяковский, Лорка и Робер Десиос,— все, герои они или жертвы, все они тосковали по лучезарному свету. Они воплощают в себе образ человека, терзаемого самыми высокими порывами и самыми низменными вожделениями, изнуренного лазурью и погрязшего в трясине, покорного н мятежного, изнывающего в рабстве и мечтающего о свободе, отчаявшегося и просветленного.Другие поэты предстают перед нами более ясными, более сильными; они кажутся нам похожими на святых; они надели на себя маску — маску мудрости; они зовутся Гомер, Шекспир, Данте или Гёте. Они царили над своим веком, и их голоса звучали так же безлично, как голоса народных поэтов, бесстрашных и безымянных, что пели на площадях. Гомер, Шекспир, Данте и Гёте — и зачастую даже Виктор Гюго, когда говорят «я», говорят от имени людей своего времени. Они — совесть своего времени, они — объективные свидетели обвинения и защиты на великих судебных процессах истории, они — гранитный фундамент прошлого и вместе с тем его, прошлого, хрупкость.
Это — великие голоса, но мы, в своей слабости, предпочитаем порой вслушиваться в другие голоса, в те, что полнее выражают непрочность нашего бытия п поэтому кажутся нам более человечными.
Нам хочется видеть в поэтах людей, сходных с нами, видеть в них своих братьев, которые выражают наши стремления и нашу жажду совершенства, но вместе с тем и наши страдания, нашу общую человеческую судьбу. Как Вийон среди нищих, как Уитмен, ухаживавший за ранеными3, как Пушкин, что пал на дуэли, защищая честь своей жены, как Макс Жакоб, который умер потому, что был евреем. Они были побеждены, и мы исполнены уважения к ним как к жертвам, но мы понимаем при этом, что с них начинает возрождаться надежда, возобновляться борьба. После голода человек не хочет, чтобы в мире был голод, после войны он осуждает убийство. Несправедливость порождает в нас стремление к справедливости. Сколько сил было потрачено впустую, сколько умов было обречено на служение злу, сколько унижено прекрасных глаз и чудесных улыбок, но в глубине сердец своих мы знаем, что это всего только видимость, будто они были унижены и побеждены, знаем, что мертвые не мертвы, что их борьба, их слово, их пример по-прежнему живы и что именно в нас продолжают они свой путь вперед. Мы знаем обстоятельства их жизни, знаем, что творчество их — производное этих обстоятельств.Словарь говорит нам, что обстоятельство — это явление, это та или иная сторона дела, относящаяся к личности, предмету, месту, причине, образу или времени действия. Критика людей и их творений должна, стало быть, рассматривать все обстоятельства личности, предмета, места, причины, образа и времени действия. И тогда эта критика сможет судить, в какой мере человек был сформирован обстоятельствами и в какой мере эти обстоятельства возвысили или принизили его. Всякий нормальный человек проникается мыслями и чувствами не только близких ему людей, но и людей ему незнакомых, он принимает к сердцу события, которые воздействуют на этих неведомых ему людей, и события, которые совершаются благодаря этим людям. А поэт горит стремлением воспроизвести жизнь.
«Мир,— говорит Гёте,— настолько велик и богат, жизнь настолько многообразна, что у поэзии никогда не будет недостатка в сюжетах.
Но это всегда будет поэзия обстоятельств; иными словами, действительность всегда будет снабжать ее обстоятельствами и материалом. Частный случай становится типическим и поэтичным именно потому, что о нем рассказал поэт. Все мои стихотворения — стихотворения обстоятельств. Они вдохновлены дей-ствительностью, они на ней основаны, на ней зиждутся. Я не могу писать стихи, ни на чем не основанные.Пусть же не говорят, что действительность лишена поэтического интереса; поэт как раз и проявляет себя в том, насколько умеет он обнаружить в самом обыденном сюжете какую-нибудь интересную сторону. Действительность дает поэту толчок, она служит для него отправной точкой, является каким-то ядром; а поэт создает из этого нечто цельное и законченное, завершенное и прекрасное. Вы знаете Фюрштейпа, — продолжает Гёте, — прозванного поэтом природы; он написал великолепное стихотворение о выращивании хмеля. Недавно я предложил ему написать несколько песен о ремесленниках, в частности песню о ткачах, и я убежден, что оп отлично с этим справится...»
И, словно отзываясь в далеком прошлом на это пожелание Гёте, Кретьен де Труа 4 написал в XII веке стихи, которые впоследствии получили название «Песнь о рубашке»:
Шелка тончайшие мы ткем, Но сами в рубище одеты. Разуты хмы зимой и летом, Мы ночью голодны и днем.
Мы в нищете весь пек живем, Нас наша кровь давно не греет, Мы ткем и ткем, а он жиреет. Тот, на кого мы спину гнем..
Говоря о страданиях бедного средневекового ткача, Кретьен до Труа проникается его мыслями и чувствами. Восприимчивость поэта, его отзывчивый ум позволили ему стать подобием тончайших весов, которые взвешивают и судят все то, что являет ему жизнь других людей, вообще вся окружающая его жизнь. Самые смутные жизненные обстоятельства проясняются под пером поэта, ибо они отражаются в зеркале, которое их истолковывает, и они делаются явными и очевидными для всех.
Любое стихотворение, скажем мы вместе с Гёте, — это стихотворение обстоятельств. И будем ли мы понимать слово «обстоя-тельство» в его самом широком смысле или же в узком, обще-употребительном его значении, стихи эти станут фактом, достигнут своей цели только в том случае, если они избегнут посредственности.
Это особенно верно во втором случае. Поэту гениальному люди готовы простить его противоречивость, извергаемые им проклятия, его преувеличения, но посредственному поэту, будь он даже полон самых благих намерений, читатели прощают весьма неохотно. Это происходит потому, что, с одной стороны, люди обычно понимают причины, вынудившие настоящего поэта вступить в столкновение с добром, а также, с другой стороны, еще и потому, что язык посредственного поэта, язык необязательный и пустой, никому не нужен и никем не может быть использован. Умный читатель не любнт оставаться в дураках. Он всегда подозрителен, он знает, что понимание зла порой менее опасно, чем непонимание добра. Оп остерегается лицемерия. Он знает, до каких степеней разложения может дойти бездарность, когда ею движут легкомыслие и трусость. Истинная поэзия должна отражать реальный мир, а также наш мир внутренний — и тот преображенный мир, который рисуется нам в мечтах, ту правду, которая живет в нас, когда мы смотрим на жизнь широко раскрытыми глазами. Если голова поэта не заполнена реальным миром, он никогда не сможет возвратить миру ничего, кроме абстракции и путаницы, бесформенных снов и нелепых верований. Его собственная поэтическая реальность не устоит перед поэтической реальностью мира. Он не станет частицей мира, ибо он не нес на плечах своих человеческую ношу, которая есть его, поэта, весомость — весомость человека в мире и мира в человеке. Мыслительная работа такого поэта пойдет вхолостую. Он будет вещать, как призрак. Это ленчи — быть призраком, призраком для себя и для других. И очень легко подчиниться своей усталости, тоске, безделью. Гораздо легче порвать с конкретным миром, чем с извечным туманом лени, нищеты и смерти; легче покончить с собой, чем жить, особенно чем жить из чувства долга.Чтобы обрести все то, что составляет реальность мира, нужно иметь мужество слить воедино вещи и чувства, любовь и ненависть, краски и формы, эпохи и страны и еще тысячи тех черточек и особенностей, которые позволили Уильяму Блейку сказать, что «люди подобны друг другу своей несхожестью».
Свою восприимчивость, свои суждения, свое воображение поэт сольет с тем реальным миром, который ему предстоит победить и преобразовать. Он сделает это с великой страстью, и, если он посвятит себя этому безоглядно и целиком, он непременно выйдет победителем из неминуемой битвы между добром и злом, между молодостью и упадком, между вооруженной до зубов непависгыо и вечно воз-рождающейся любовью.Речь идет о том, чтобы вместе с огромным множеством людей минувшего и будущего вырваться на поверхность, вырваться из зловонной грязи угнетения человека человеком, поэта — обывателем, мученика — палачом.
Нужно, чтобы человеческая мысль снова обрела здоровье — этот философский камень, чтобы она обрела единство, чтобы опа смогла уничтожить все то, что не есть просто добро и благо, просто жизнь и счастье жизни.
Мы знаем, что поэтический гений существует лишь там, где поэт не лжет. А не лгать — это означает ныне действовать. Пусть поэзия станет средством действия, средством движения вперед, ибо она через все распахнутые окна и на все четыре стороны воспевает очевидность, воспевает благородный пример, поет против лжи.
Плоды и цветы — таковы обстоятельства весны, так же как революция — обстоятельство счастья народа и всех народов. Революционные стихи должны искать источник своего вдохновения в ясных чувствах, основанных на необходимости жить и творить жизнь, на четком, логически осознанном желании справедливости. И поскольку это революционное чувство зиждется на чело-веческой солидарности, оно может и должно обладать таким же насыщенным и цельным поэтическим содержанием, что и любовное чувство — другая форма выражения борьбы за жизнь.