Поэзия — искусство,

Поэзия — искусство. Всякое искусство предполагает некий материал, в котором оно воплощается, и форму, тождественную замыслу художника. Кроме того, его воплощение предполагает наличие повода, определенного побуждения, что значит — эмоции.

У поэзии как таковой сфера иная: наслаждение.

Наслаждение это двоякой природы; подчас оно обусловлено органическими достоинствами использованного материала: либо специфическим звучанием слова, либо связью различных звучаний, либо мелодической линией фразы, либо явными или подспудными значениями, которыми каждое слово и каждая строка окрашиваются в зависимости от их расположения, либо же тем порядком (назову его третьим измерением), в каком эти значения предстают перед нами, то выделяемые, то сокрытые.

Наслаждение другого рода порождается самим объектом, явленным взору художника,— той эмоцией, которая заставила пробудиться его искусство и которую в свой черед он пытается нам внушить надлежащими средствами.

Но только...

Но только, как говорится в Евангелии, «мы пели, но вы не плясали» Все эти эмоции, общие для всего человечества,— нужно не только их пережить, но и заставить нас переживать их. Необходимо сперва найти «слово» — магическое «слово». В этом все дело. Как бы ни старались поэты XVI века описать нам прелести своих возлюбленных, мы остаемся, несмотря на предельное их усердие, холодными как мрамор. Слишком уж они нарочиты! Катуллу, Вергилию достаточно было строки, даже полустроки... Готово. Чары подействовали. Струны на деке натянуты. Смелее, поэт! Мы внимаем .

# * *

Пытаясь очертить рядом соображений сверхсложный и зага-дочный предмет, я принимал до сих пор во внимание лишь самый существенный элемент: вымысел. Ибо всякий язык есть вымысел. Между любым объектом, любым тактом, чувством, действием и их звуковым или графическим воспроизведением не существует, по видимости, никакой связи (хотя я лично, вместе с Платоном, убежден в обратном2). Итак, в распоряжении художника — набор условных знаков, подменяющих действительность и призванных служить ему для работы. Он должен использовать их, дабы сообщить своему слушателю или читателю определенный образ действительности, руководствуясь той или иной целью: в попытке воспроизвести с наивозможной точностью событие либо объяснить его через причины, установив их связь и воззвав к пониманию. Но почему же не обращаться непосредственно к чистому воображению, одушевляя сырую канву и даруя нашим весьма скудным чувствам картину, обогащенную тем, что возможно? Повседневная жизнь на каждом шагу являет нам, таким образом, зачаточные сюжеты, здесь и там пробуждая в устремленном внимании всевозможные отзвуки и обертоны, каковые поэт, необходимый и требуемый (если видеть в нем создателя и творца, согласно этимологии слова), призван по-своему дополнять. Это — поприще эпопеи, а в наши дни — романа. Эпопея, как и роман, есть повествование о совокупности событий, связанных не только законами динамической или моральной причинности, но и законами равновесия и тайного родства, подобно тому как на полотне живописца некий синий фрагмент настоятельно требует желтизны в другом месте.

Эпическая поэма — это зрелище, поэма драматическая — действие. Действие доверено актерам. Если эпическая поэма разрабатывает ситуацию, то есть некий духовный ландшафт,— драма ак-туализирует, завершает, обосновывает, возносит на уровень образца один из тех ипкоативных3 споров, более или менее полных значения, в гущу которых беспрерывно нас погружает текущая жизнь. Атмосфера и общий тонус, возникающие в результате, отличны от тех, какие свойственны эпопее. Рассказчик сознательно остается за пределами повествования. Но зато драма вводит нас в самую темную область человеческого сознания — область сна. Наш разум во сне низводится до пассивного или полупассивного состояния, уподобляясь помосту, он наводняется призраками: откуда они? Не только из памяти, — и эти призраки добиваются от нас участия в свершении некоего события. Итак, я решусь назвать драму управляемым сном. Как только тема — откуда она? — внушена, возникают и персонажи, нанятые невидимым антрепренером, чтобы от пролога к развязке служить ее объяснению. Мало-помалу все организуется. Но дело здесь обстоит не так, как в обычном театре (если можно сравнить...), где мы платим за свое место и где зал связан со сценой лишь проблесками невнятного общения. В данном случае то и другое связаны, как эмбрион с матерью, органическими раздражителями. Инициатива исходит от сцены, но зато публика — какой это хор! Умолчим о критике — критике беспощадной! Умолчим и о двух постановщиках, слева и справа от сцены, у каждого выхода, — о тех, что исподволь объясняют актерам, кого им играть и что пуж- но им делать; лучше представим себе яростный топот за кулисами, где актеры горят нетерпением выйти на сцену; представим себе ураганный восторженный рев, электризующий и ускоряющий действие, которое творит себе собственный закон и собственное правдоподобие, так что слово буквально обдаст нас брызгами! Представим себе и публику в слезах, с бездонной страстью требующую концовки! О, недостаточно было поэту одного-единственно- го голоса; ему нужна была вся эта труппа, собравшаяся на сцене, и великому множеству, алчущему абсолюта и истины средь иллюзорности буден, нужны были эти высящиеся подмостки, а на них — это видимое заклание!

* * *

...Такая потребность, захваченность, такое незримое устремление, на которое драматург лишь откликается...

Поль Валери усердствовал всю свою жизнь, почти утомляя читателей в попытках отрицать вдохновение (хотя то, что он создал, могло бы безоговорочно его опровергнуть). Чем идея оши- бочней, тем понятней настойчивость, которой эту ошибочность ста-раются искупить. Но если действительно существует факт общепризнанный и установленный с самых древних времен, этот факт — поэтическое вдохновение. Я хочу сослаться лишь на свидетеля, не внушающего подозрений,— на законодателя Парнаса нашего славного Буало. Само слово «поэт» у латинян означало «пророк», vates. Но и само поэтическое вдохновение есть лишь усугубление общего феномена. Все выглядит так, как если бы не было на свете мужчины и толі более женщины, у которых не восседал бы на плече незримый гений, нашептывающий им мысли и побуждения. Вдохновенны не только/ пророки. Философ (Бергсон4), полководец, финансист, биолог (Клод Бериар5), исследователь, мать, жена — каждому случалось в какой-то значительный момент жизни, изредка или часто, к добру или ко злу, испытывать неизъяснимое вдохновение, несообразное с логикой и окружающей действительностью. Что же сказать о мистиках? Что сказать о пророках Ветхого завета и пророках евангельских, чья традиция продолжалась не прерываясь вплоть до наших дней? Дар пророчества отличался к тому же с полной отчетливостью от духовной силы избранника, как то доказывает пример Кайяфы6 и еще более Валаама 7. Этот таинственный дар теология именует даром благодати, причем она различает два вида благодати: gratia gratis data , или харизм, которая творит поэтов, например Артюра Рембо, и gratia gratum faciens , которая творит святых. Именно первой надлежит мне заняться здесь.

Поэзия, как и вдохновение, не есть феномен, доступный немногим привилегированным. Краски ведь тоже доступны не только художникам.

повсюду, но только не у плохих поэтов.

* * *

Почва теперь расчищена. В начале этой работы я определил поэзию как использование языка с определенной целыо... но нужно ли говорить о цели? Скажем лучше: во имя гоночного наслаждения.

Ибо следует избегать нарочитости. Художник, пекущийся о своем мастерстве, подобен плясуну на канате, который стал бы вдруг печься о своих ногах. Музы — безгрешные девственницы, и насилие обращает их в бегство. Мою поэтическую систему можно было бы резюмировать одним выражением античной мудрости: «Не мешайте музыке». Дайте ей изливаться стихийно. Постарайтесь, чтобы она изливалась.

Язык, несомненно, способен служить непосредственно насыщению наших чувств посредством вымысла, который он сам творит. Сколько поэтов предавались с успехом описанию женского лица и тела, или пиршества, запах и вкус которого им удается нам передать, или ландшафта, битвы... не счесть... либо какого- нибудь ужасного зрелища, обогащающего своей неприкрашен- ностью нашу способность воображения! Внимание и восприятие уже не связаны узкой поверхностью своей прямой траектории, но, пробуждая память, увлекают в конце концов почти все наше существо. Однако главная цель в этом случае — доставляемое удовольствие, инструментом которого становится язык. Удовольствие это существует само по себе, но в описанном виде оно доставляет нам радость, сила которой значительным, хотя и не главным образом обязана языку.

Мы уже говорили, что важнейший элемент всякого искусства, каково бы оно ни было, выражается взаимосвязью.

Поэзия многосоставна, и благодаря этой многосложности она только и доставляет слуху и сердцу слушателя удовольствие, на какое способна. Удовольствие это порождается, в сущности, по-средством чувств, отданных во власть вибрации, при сближении, взаимодействии и слиянии самых разнородных идей, и оно приносит нам ощущение благостного, пьянящего и почти божественного расширения наших возможностей.

Возьмем для примера прославленную строку Вергилия:

...per arnica silentia lunae *.

В нас одновременно ощущение световое, ощущение слуховое и пространственное, а также, прежде того и другого, ощущение духовное: покой, который боги даруют земле.

Или другое место (троянские женщины, разлученные со своими любимыми). Я говорю о чувстве, которым проникнуты две изумительные строки Бодлера 8:

Глаза их за море уходят, как скитальцы, Задумчивы они, как стадо на песке...

То же самое Вергилий выражает тремя словами: Pontum adspectabant flentes *.

Pontum — это тяжелый спондей, это морской горизонт, как на японских гравюрах. Adspectabant — это безграничная протяженность, в которой тонет отчаявшийся взгляд. Flentes — это состра-дательность, это рыдание, которое вобрало в себя все окружа-ющее. ^

Еще один морской пейзаж. Это строка из конца пятой книги «Энеиды», где на бесподобной странице рассказывается о смерти Палинура:

Aequatae spirant aurae, datur hora quieti .

Мы слышим, мы ощущаем у себя на щеке бесплотное дуновение, которое волнует озаренную поверхность, не нарушая волшебного сна. В каждом слове для нас — подлинное упоение.

Совсем иного рода пример из «Георгик»:

Et grauibus rostris galeas pulsavit inanes .

Мы воистину сами участвуем в усилии пахаря, нажимающего на рукоятки плуга, и мы слышим полый, как память, звук этих ржавых скорлуп, которые катятся под ударами лемеха. Это мы сами вспахиваем ниву прошлого, извлекая на свет разоблачительные обломки. Магия искусства наделяет мгновение вечностью [...]. Я завершил свое рассуждение. Всякому, кто встречается с Вергилием, остается лишь преклонить колени, ибо желание продолжить свой путь окончательно его покидает. Кому придет в голову внимать рассуждениям о поэзии, когда перед ним Поэт во плоти — Поэт в высшем значении слова и в самом великолепном звучании, какое когда-либо освящало человеческие уста? Само творение кажется преображенным силою этого чудодейственного дыхания... Битва конницы, труд земледельца, муки влюбленных, гроза, разрушение города, нисхождение в преисподнюю, гимнастические игры — все познало не только метаморфозу, но и Преображение, все происходит с блаженной легкостью, как в золотистом свете. Мы вступили в мир Благодати! Все оживает в неотразимо сладостных фразах. Творение в нашем взгляде было всего лишь констатацией. Но вот оно подчинено просодии и становится раем необходимости. Миф Орфея осуществился. И уже не только деревья и скалы, но само сердце людское обрело дар голоса в звуках волшебника.

Увы, волшебник унес с собой свою тайну, и тщетны оказались попытки сотен подмастерьев удержать образец в беспомощных руках. Затем появилась рифма, которая принесла нам возможности новых чарований. Приходили поэты и среди них — Расин, Шенье, Верлен. А потом струны лиры стали всего лишь бечевками. Не отчаивайся, юный поэт! Вслушивайся! Внимай!