Письмо к молодому писателю, который хочет получить Гонкуровскую премию
К писателю ваших лет, не станем уточнять возраст. В литературе молодость — понятие растяжимое, и в этом смысле некоторые двадцатилетние старички могли бы позавидовать Мориаку.
Молодой писатель — это писатель в начале творческого пути.Намерения мои давайте с самого начала считать дружескими.. Я люблю объяснять и не люблю судить. К тому же я убежден, что присуждение премии, послужившей поводом для этих строк судом назвать нельзя: это просто-напросто выбор, который зависит в какой-то мере от настроения и где ради торжества одного — если, конечно, речь пе идет о книге исключительной — мы несправедливо обходим других, ни в чем не уступающих победителю.
Однако странно, по-моему, что из года в год повторяется одно и то же, когда хочется, как недавно заметил Салакру, дать не- одну, а десяток маленьких Гонкуровских премий; когда члены жюри сами признают, что бесспорного претендента нет; когда они заранее чувствуют, что их выбор не вызовет единодушной поддержки ни у критиков, ни у читателей, и они (порой вполне справедливо) оказываются, таким образом, в положении обвиняемых... а ведь в первую очередь стоило бы серьезно обсудить саму прпчи- пу этого застоя, если бы мы искренне желали оказать повой волне добрую услугу и пе вели себя перед ней столь малодушно. Я где-то говорил, что, на мои взгляд, новая волна сочетает в себе острое внимание к технике письма, поиски нового и вместе с тем удивительное безразличие к важнейшим сторонам современной реальной жизни. Я могу повторить это вновь. А чтобы быть искренним до конца, добавлю, что и себя я признаю виновным; что- именно поэтому, когда Дюмайе2 во время телевизионного выступления задал мне вопрос: «Голосовали бы вы за свой новый роман «Ради сына», будь он произведением молодого автора?» — я спокойно ответил: «Нет». Поверьте, мне дорога эта книга, как и то, что меня вдохновило написать ее, то, что мне в десятки раз ближе собственной плоти.
Возможно, это был последний крик моих трудностей. Но именно моих. Круг замкнулся. Я охотно подвел бы черту под Опусом I, чтобы перейти к Опусу II. Другое дело, способен лп я на это. Поговорим о другом: в данный момепт сам я интереса для себя не представляю. Поговорим о вас, о вновь приходящих, забыв про премии, про сопутствующие им ярмарку и шум, и прислушаемся не к элите, а к смущенному голосу толпы, которая покупает несколько книг в год и ропщет: «Дайте что-нибудь другое. Увы, Камю уже нет в живых. Сартр больше не пишет романов. Симона де Бовуар — благополучно здравствующая — тоже. От десяти — двенадцати послевоенных откровений осталось слишком мало. А более поздние не столь значительны. Мы ждем воодушевле-ния».Вот та правда, о которой следует кричать. Но в то л^е время и объяснять ее. Многие из наших гуру, появившихся между дву-мя войнами, уже пережили самих себя. У нас были мальро: Мальро здесь взят как воплощение молодого писателя, в свое время выразившего самое главное. Но кое-кто из этих гуру в вихре катастроф сбился с пути, другие замолчали. Те, кто нес в мир идеи, были взяты на подозрение. Их ближайшие последова-тели, пережившие бойню, спешили выплеснуть переполнявший их ужас, и оттого какое-то время печать питалась бунтом. Потом оп иссяк. Испуганная, словно неуверенная в своих целях и в своей борьбе, новая волна укрылась в классических прибежищах Византии 3.
Во-первых, есть прибежище Маленького Я: собственное нутро, Месье, Мадам и третий; самолюбование: до чего же мы одиноки вдвоем, до чего разочарованы! Вслед за Саган — за ее заманчи-вым успехом — устремляется целое поколение.
Есть и такое прибежище, как Лаборатория: давайте делать новое. Иногда новое получается, и зовется оно Бютор или Клод Симон4. Но что являет собой это новое? Только форму. И в раз-громе сюжета (ну и разгром! масса невинных жертв) — бесчело-вечное торжество предмета. Психологический роман умер, Мадам. Вам оставили только Натали 5 (которая и впрямь обновила жанр, подвергнув его эрозии).
Не помечтать ли нам? Вот уже пятнадцать лет меняется мир, словно заново, возникают континенты, а Европа тем временем пережпвает критический возраст.
Вот уже пятнадцать лет откры-тия сбивают нас с толку; под сомнением сама наша способность понимать; логический закон противоречия уступает место новой форме мышления. Будущее стремительно овладевает настоящим, перекраивает планету, даже чертит вокруг нее орбиты, заставляя человека, вызвавшего это будущее к жизни, вступить на путь новой эволюции, все требования которой предсказать невозможно. Огромная пропасть разверзается мел^ду ходом лнтературпого развития и — пока иного названия пе подобрать — развития на-учного. Создается впечатление, будто только оно одно находится в авангарде, и публика это знает или ощущает и ждет от нас пересмотра, перестройки, стыка с новой реальностью. Волнует ли это кого-нибудь? Литература завтрашнего дня еле-еле брезжит.Я имею в виду Юнга. Я имею в виду «Утро магов» Пауэльса6 (но с оговоркой: у него много всего намешано). Я имею в виду некоторые зарубежные романы, такие, как «Человек, который хо-тел быть Богом» Хокона Шевалье, по существу отражающий про-блему Оппенгеймера.
Нет, «эра подозренья» наступила не для всех сюжетов. Но подлинные слишком грандиозны: мы разлагольствуем на почти-тельном расстоянии от них. Нам не хватает знания, оно перешло в иные руки, не расположенные к писательству. Если молодое поколение нашей эпохи будет продолжать в том же духе, то не нам ставить ему это в випу, потому что никто пе научил его ощущать присутствие будущего, подлинную новизну. Быть мо-жет, оно само наконец поймет, как ему посчастливилось? Кто в ответ на «Завоевателей» 7 отразит в молодом романе то, что Тибор Менде назвал «концом белой опасности»; другими словами, отступление Запада, который после пяти блистательных веков возвращается пыне в свою скорлупу? Кто задумается о переходе в новое качество нашего интеллекта и возьмется за проблему «новых мыслительных структур»? Кто, не будучи причислен к любителям научной фантастики, рискнет обратиться к неизбеж-ной космической экспансии человека, который после ста тысяч лет своего существования подошел к критическому моменту, ког-да он вынужден насиловать свою собственную природу и с по-мощью искусственной жизни искать для себя где-то в бесконеч-ном пространстве ответы и аналогии? Кто из молодых выразит пашу ярость от того, что на пороге таких дней мы оказались впе игры, а на наших глазах к ним готовятся другие и роли распределяют уже без нас?
Мы отвлеклись от премий, скажете вы. Возможно. Но именно таким разведчикам я предсказываю успех. Я убежден, что, если даже жюри будет в нерешительности, натиск подлинной новизны возьмет свое. [...]
1960?