«Бульвар Дюрана»

Корреспондент. Арман Салакру, в центре вашей пьесы «Бульвар Дюрана» — один из самых драматических эпизодов истории французского рабочего движения. Многие читатели впервые узнают из вашей книги о процессе Дюрана1.

А. Салакру. Если это история, а это действительно подлинный исторический эпизод борьбы французских рабочих нашего времени, то вместе с тем это и история моего детства. Я был ребенком в то время и воспринял все это по-детски. Читали ли вы мою заметку, написанную несколько лет назад, «Моральные и политические убеждения и сомнения», где я пытался разобраться в своих нравственных убеждениях и политических идеях? Вы убедились бы, что я, осмелюсь сказать, не придумал дело Дюрана за эти последние месяцы; в этой заметке вы могли бы прочитать: «...на весь мир прогремело скандальное дело профсоюзного активиста Дюрана, принадлежавшего к анархистскому крылу, ни в чем не виновного, попавшего в полицейскую ловушку, обвиненного в преступлении, приговоренного к смертной казни. Никто в мире не остался равнодушным к судьбе гаврского докера; даже рабочие Чикаго организовали забастовки солидарности и подписали петиции протеста. Президент республики не просто заменил смертную казнь пожизненной каторгой, но освободил Дюрана совсем, настолько всем были очевидны его невиновность и грязная полицейская провокация. Но когда пришло помилование, Дюран ужо был в сумасшедшем доме Катр-Мар, там он и умер.

Некоторые мои товарищи по лицею, где я учился, были сыновьями коммерсантов и судовладельцев, у которых работали те самые докеры, чьи забастовки полиция подавляла с такой свирепостью. К тому же мы жили напротив тюрьмы и мой отец, как и все его друзья, был абсолютно убежден в невиновности Дюрана. Представьте себе, какой удар постиг ребенка десяти лет, когда он неожиданно обнаружил, что в тюрьме пе обязательно наказывают плохих (как он помнил по детским сказкам), в тюрьму могут заточить невиновного.

Корреспондент. Я был в Гавре, когда продавалась ваша книга,, и стал свидетелем сцены, довольно несуразной: один недовольный читатель обвинил вас в том, что вы «очернили гаврскую буржуазию», и тем самым по-своему поставил вопрос об исторической достоверности.

А. Салакру. Знаете ли, память — опаснейшая вещь, особенна память писателя. Сколько раз я на нее полагался, а потом при проверке (по заметкам, которые я сам же делал, или по показаниям свидетелей, которым я полностью доверял) выяснялось, что я невольно кое-что изменил, кое-что додумал.

И я очень боялся исказить дело Дюрана, тем более что, как я вам уже говорил, мне в то время было десять лет. В течение нескольких лет я пытался разыскать свидетелей, оставшихся в живых. Я перечитал всю прессу того времени: и реакционную, и социалистическую, и парижскую, и гаврскую. Я нашел немало; например, протоколы допросов, речи адвокатов, кроме, правда, речи Репе Коти2, который был адвокатом Дюрана. Я попросил у него эту речь, но ее у него уже не оказалось.

Какой-нибудь поступок, жест, о котором мне удавалось узнать, давали мне ключ к персонажу. Дюран, например, разводил почтовых голубей, он не пил вина, его мать откладывала деньги на банковский счет, а его отец в день суда бросился под поезд на Руанском вокзале; и еще множество подобных фактов,, штрихов — всех не перечислишь. Кое-что и я сам помнил о докерах, живших со мной в одном квартале... Опираясь на весь этот' материал, я написал пьесу. Я писал ее, стараясь избегать вымысла, а следовать как можно точнее исторической правде.

Надо признаться, я очень волновался, когда книга вышла в свет. У меня были добрые намерения, но ведь вы знаете, что можно оказаться порядочным мерзавцем и с самыми лучшими намерениями. Я был бы огорчен, если бы герои моей истории не узнали в ней себя. Одним из самых счастливых дней моей писательской жизни был день, когда я получил от докеров сегодняшнего Гавра, с которыми я не был знаком, но которые прочли мою книгу и теперь называют себя «последователями Жюля Дюрана' и его товарищей», бюллетень их профсоюза, где написано: «Эта.

Для меня, писателя-индивидуалиста из мелкобуржуазной среды, эта оценка особенно важна. В юности лет шесть я был ярым активистом. В 1916 году я стал одним из организаторов гаврского Союза молодых социалистов, крайне левого по своим взглядам... В то время это была единственная молодежная организация в Гавре. На Турском конгрессе 3 я присоединился к большинству и до 1922 года вел активную работу в коммунистической партии, но все же я никогда не таскал уголь на собственных плечах; кстати, в своей книге я об этом говорю: «Я считаю, что понять рабочих может только тот, кто разделил с ними борьбу, нищету, и, самое главное — испытал на себе все трудности их профессионального положения». И сумею ли я, не испытавший ничего подобного ни в 10, ни в 20 лет и никогда позже, рассказать о жизни рабочих-угольщиков? Вы знаете, что современный театр не часто обращается к людям труда. Неужели «мои» рабочие будут выглядеть опереточными? Я с большим удовлетворением узнал, что члены ВКТ , последователи Жюля Дюрана, считают, что моя .книга не искажает их историю, напротив, они узнают своих отцов в моих героях, узнают эпоху, процесс Дюрана.

Начиная писать книгу, я, конечно, не был уверен, узнают ли «себя докеры Гавра, узнают ли жизнь своих товарищей той nos- ры. У драматурга, как вам известно, судьба нелегкая. Ему приходится искать двусмысленные ситуации, потому что парижский театр предназначается в первую очередь для буржуазии. А буржуа не без удовольствия слушают, как их поругивают со сцены. Пусть им приписывают все существующие на свете пороки! Они в восторге, они возвращаются в театр снова и снова... Но говорить им -о чем-то тревожном, ставящем под вопрос их существование как буржуа практически невозможно. И все же я решил написать эту пьесу.

Но я уверен, что она значительно выиграет на сцене. Мне говорили, что и в книге пьеса очень волнует. Я думаю, что если это так, то па сцепе она будет потрясать. Когда-нибудь она будет наверняка поставлена4, и не так уж важно, доживу ли я до этого дня. Я дал себе слово, когда писал пьесу, что издам ее книгой, и осуществил это. Мне, конечно, очень хочется, чтобы она имела успех, потому что я вложил в моего героя те надежды, ту веру в братство людей, которые были у меня в десять лет.

Корреспондент. Еще один вопрос. Почему вы назвали пьесу «Бульвар Дюрана»? А. Салакру. Сейчас объясню. Сначала я думал панисать про-лог или эпилог, где именем Жюля Дюрана торжественно называли бульвар в Гавре. Я показал бы таким образом — и это было бы, пожалуй, в стиле черного юмора,— что людей, которых так пли иначе убивают, спустя несколько лет венчают лавровым вен* ком и воздают им пышные почести. Но в принципе эта сцена была лишней. И даже могла показаться смешной. В торжественной церемонии с городским оркестром было бы что-то от ироничных, насмешливых, бурлескных сцен из некоторых фильмов Рен& Клера 5. Поэтому я ее выбросил. И в то же время я хотел показать, что этот человек — не выдумка, не персонаж в ряду других персонажей, что город, где он страдал, почтил его память... Я,, конечно, должен был назвать пьесу «Бульвар Жюля Дюрана». Я назвал ее «Бульвар Дюрана» потому, что так удобнее для сцены,— если хотите, так лучше, поэтичнее звучит. Я назвал ее «Бульвар Дюрана» потому, что это подходящее название для пьесы. Но в то же время оно сразу напоминает о том, что бульвар Дюрана в Гавре был назван в память о нашем герое.

1960