ФРЭНСИС ТРОЛЛОП АМЕРИКАНСКИЕ НРАВЫ

Город Натчез красиво расположен на одном из тех холмов, которые изредка нарушают утомительно ровную линию плоских берегов Миссисипи выше Нового Орлеана. Климат тут в жаркое время года не менее губителен, чем там, иначе Натчез привлекал бы множество новых поселенцев.

Говорят, что некоторые места этой мрачной реки кишмя кишат крокодилами, и ужас перед их нападением еще увеличивает бремя страданий тех, кто живет в этих местах. Нам рассказали историю поселенца, который, выбрав участок на берегу, приступил к постройке хижины. Много времени на это там не требуется, так как немногочисленные соседи, движимые чувством товарищества и любовью к виски, собираются со всей округи валить деревья и подтаскивать их к воздвигаемому жилищу, пока оно не будет готово. Так произошло и на этот раз. Жена и пятеро детей поселенца расположились в своем новом доме и крепко уснули после долгого пути. В предрассветный час муж и отец семейства пробудился от слабого стона и, приподнявшись, увидел на полу останки трех своих детей, а рядом огромная крокодилица с крокодилятами продолжали свою жуткую трапезу. Он оглянулся в поисках оружия, но ничего подходящего рядом не было, и, сознавая свое бессилие, бесшумно привстал на кровати и выскользнул в окно в надежде, что его жена и двое уцелевших детей, которые продолжали спать, не будут обнаружены до его возвращения. Он кинулся бегом к ближайшему соседу и умолил того поспешить на помощь. Не прошло и получаса, как он вернулся с двумя мужчинами. Все трое были вооружены. Но увы! Они опоздали. Жена и двое младенцев лежали растерзанные на окровавленной кровати. Расправиться с объевшимися рептилиями оказалось нетрудно, а затем, когда мужчины осмотрели участок, оказалось, что хижина построена неподалеку от входа в огромную нору, почти пещеру, где чудовище вывело свое гнусное потомство.

Зловещим зрелищем, каких немало в этой унылой местности, были и багровые зарева над горящими лесами, которые мы созерцали чуть ли не каждый вечер после захода солнца.

И вот, когда единственным утешением стала мысль, что каждая оставшаяся позади миля приближает к Мемфису, нас смертельно перепугал внезапный страшный толчок.

Это топляк! — воскликнула одна.

. — Это коряга! — вскричала другая.

Мы сели на мель,— сказал капитан.

На мель? Силы небесные! И долго мы здесь останемся?

Бог знает, но полагаю, мое терпение успеет полностью истощиться.

А бедные английские дамы, каково пришлось им?

Два завтрака, два обеда и один ужин откушали они в обществе господ из Огайо и Кентукки, прежде чем пароход сдвинулся с места хотя бы на дюйм. Пока мы пребывали в этом плену, мимо проплыло немало пароходов, но одни были так маломощны, что и пытаться не могли снять нас с мели, другие же пытались—но тщетно. В конце концов к нам приблизился могучий великан, зацепил нас крюком и за три минуты стащил с мели.

Вновь мимо нас быстро заскользили деревья и илистые берега, а пассажиры на палубе громкими восклицаниями выразили общую радость.

Наконец мы имели удовольствие услышать, что при-были в Мемфис.

Мемфис стоит на высоком обрыве и в эту ночь оказался почти неприступным. Ливень, хлеставший много часов, затруднил бы любой крутой подъем, но там, к несчастью, прокладывали новую дорогу, и она заманила нас в свою бездонную грязь, заставив покинуть более надежную каменистую тропу. Ботинки и перчатки равно исчезли под жидкой глиной, так как най пришлось опираться на все наши конечности, и до гостиницы мы добрались в самом плачевном состоянии.

Мисс Райт там хорошо знали, и едва стало известно о ее приезде, как все принялись соперничать друг с другом, стараясь оказать ей достойный прием, и нас незамедлительно водворили в самый лучший номер. Здание гостиницы было построено совсем недавно и, на мой взгляд, совершенно лишено комфорта, но тогда я еще не знала Западной Америки и не привыкла к их манере «перебиваться», как они выражаются. Словечко это у них в большом ходу и, видимо, обозначает существование с возможно меньшим количеством удобств.

Тем не менее спали мы крепко и проснулись в надежде скоро сменить эту пахнущую штукатуркой обитель на уют дома мисс Райт. Однако тут же выяснилось, что после ночного ливня ехать через леса Теннесси даже в самом добротном экипаже — предприятие весьма опасное. И нам пришлось провести дни в нашей неприветливой гостинице. На пароходе мне очень прискучило есть за общим столом, и я с радостью пообедала бы жесткой олениной под персиковым соусом в уединении отведенного нам номера, но мисс Райт заверила меня, что об этом и помыслить нельзя. Хозяйка сочла бы подобную просьбу личным оскорблением, да к тому же, вне всяких сомнений, решительно ее отклонила бы. Последний довод выглядел убедительным, и, когда из окна верхнего этажа позвонили в большой колокол, мы направили свои стопы в столовую. Почти все места за столом, накрытым на пятьдесят персон, были заняты. Мы имели честь сидеть подле «хозяйки», но гордость, которую могло бы породить подобное отличие, была заранее усмирена, ибо мой слуга Уильям сидел почти напротив меня.

Десятого февраля мы прибыли в Цинциннати. Город живописно расположен на южном склоне холма, полого поднимающегося прямо от воды. Впрочем, сам город красотой не блещет. Ему не хватает куполов, башен и колоколен. Однако пристань великолепна и тянется почти на четверть мили. Она отлично вымощена и окружена добротными, хотя и неказистыми зданиями. Я видела, как возле нее одновременно стояло пятнадцать пароходов, а места хватило бы еще на столько же.

Высадившись, мы отправились в гостиницу «Вашингтон» и поздравили себя, услышав, что поспели как раз вовремя к обеду за табльдотом. Но едва дверь столовой отворилась, как мы в смятении отступили, увидев, что за столом уже сидят шестьдесят мужчин. Мы пообедали с женской половиной семьи владельца и тотчас отправились на поиски дома, который могли бы снять на длительный срок.

Начали мы с конторы посредника, который, по его утверждению, вел запись всех сведений такого рода, и

2-1736 33 объяснили ему, какой дом нам требуется.

А те, где есть билетики в окнах,— ответил он.— Я их и выглядываю.

Я подумала, что выглядывать билетики мы можем и без его помощи, о чем сразу же ему и сказала. Тогда он с самым деловым видом принялся стучать подряд во все двери, мимо которых мы проходили, и осведомляться, не сдается ли этот дом. Терпеть его поведение не было никаких сил, и мы отправили нашего проводника восвояси, хотя после мне пришлось уплатить доллар за его услуги.

Однако счастье нам улыбнулось, и довольно скоро мы нашли себе жилище, после чего вернулись в гостиницу с твердым намерением перебраться в свое новое обитали-ще, как только оно будет приведено в порядок.

Не испытывая желания делить вечернюю трапезу ни с господами в столовой, ни с полдесятком трактирных дам, я распорядилась, чтобы чай мне подали в номер. Вперед выступила добродушная ирландка, с покровительственным видом взяла меня за руку и сказала:

Ох, деточка моя. Так ты же сейчас только приехала со старой родины! Я пригляжу, деточка, чтобы чайку ты попила у себя.

Получив такое заверение, мы удалились в мой номер, внушительных размеров и хорошо обставленный, но без ковра и с бумажными шторами, которые скатываются в рулон, когда требуется впустить внутрь свет или свежий воздух, а затем закрепляются веревочкой на раме, что весьма неудобно. Впоследствии эти шторы встречались мне по всей Америке.

Вскоре появилась наша ирландская приятельница и подала нам чай с неизменным его американским сопровождением, состоящим из тонких ломтиков копченой говядины и сластей, цветом и вкусом напоминающих патоку. Мы неторопливо пили чай и обсуждали наши дальнейшие намерения, как вдруг раздался громкий стук в дверь. Вслед за моим «войдите!» в номере появился дородный господин и объявил, что он владелец гостиницы.

Вы что, больны? — начал он.

Благодарю вас, мы совершенно здоровы,— ответила я.

В таком случае, сударыня, должен вас предупредить, что на подобных условиях вам у меня проживать не придется. У нас тут отдельные чаепития не заведены и все должны столоваться либо с моей женой, либо со мной.

Объявлено это было с безапелляционностью, которая исключала возражения, но я все же решилась сослаться на то, что мы путешественницы и не знакомы с обычаями этого края.

Наши обычаи — очень хорошие обычаи, и никакие английские новшества нам не требуются.

Хозяин «Вашингтона» вспомнился мне впоследствии, когда я читала «Анну Гейерштейнскую» Вальтера Скотта. Он, бесспорно, весьма походил на содержателя гостиницы, которого Скотт обессмертил в этом романе. Тот также принуждал своих постояльцев есть, пить и спать там, тогда и так, как ему было угодно. Я больше не возражала, но приняла решение покинуть его кров со всемерной поспешностью. Что мы и сделали на следующий же день, к большому нашему удовольствию.

Мы скоро устроились в нашем новом жилище, которое выглядело достаточно чистым и уютным, но незамедлительно обнаружили, что оно лишено почти всех тех удобств, без которых европейцы не мыслят благопристойности и комфорта. Ни насоса, ни цистерны для сбора воды, ни хоть какого-нибудь стока для нечистот, ни тележки мусорщика, ни других видимых средств избавления от отбросов, которые в Лондоне исчезают столь молниеносно, что не успеваешь вспомнить про их существование. Но в Цинциннати они накапливаются с такой быстротой, что я послала за домохозяином узнать, как и куда выкидывают мусор.

Пусть ваша прислуга выносит его на середку улицы. Только, старуха, смотри, бросай его точно на середке. Вам же навряд ли известно, что у нас есть закон, запрещающий выкидывать отбросы по сторонам улицы. Их надобно оставлять на середке, а уж там свиньи с ними разделаются.

И действительно, свиньи изо дня в день совершают этот подвиг Геркулеса во всех кварталах города. Разумеется, не так уж приятно проживать бок о бок со стадами этих нечистоплотных животных, однако их многочисленности и тому усердию, с каким они выполняют обязанности мусорщиков, можно лишь радоваться, ибо без них улицы вскоре были бы завалены всяческой дрянью, как гниющей, так и уже сгнившей.

Мы столько наслышались о Цинциннати — о его красоте, богатстве и неслыханном процветании,—что, отправляясь туда из Мемфиса, почти так же захлебывались от восторга, как послушница у Руссо: «Un voyage a faire, et Paris au bout!» А потому, едва мы устроились в нашем доме, как тотчас отправились осматривать это «чудо Запада», эту «магически растущую тыкву пророка», этого «младенца Геркулеса». И вряд ли когда-либо путешественники осматривали город с такой готовностью найти его прекрасным. С тех пор как мы расстались с великолепием Лондона, прошло три однообразных месяца, и чуть ли не весь этот срок мы созерцали только ту архитектуру, которую можно было обнаружить на нашем корабле, а затем на пароходе, и, если не считать Нового Орлеана, почти не видели мест человеческого обитания. Вот почему вид кирпича и штукатурки доставлял нам искреннее удовольствие, а трехэтажный дом казался дворцом. Мы нагляделись на немалое число таких дворцов, после чего узрели кирпичную церковь с двумя крохотными шпилями, из-за которых ее называют «двурогой церковью». Но увы! Сколь пресна действительность после того, как воображение хорошо поработало! Право, не знаю, чего я ожидала от этого города, только-только поднявшегося среди дикой глуши, хотя, бесспорно, он не так уж мал и по величине может сравниться с Солсбери, но ни единое из его зданий не претендует на красоту, а с большим городом его равняют лишь шум и суета на улицах. Жителей в нем больше, чем можно заключить по его виду. Отчасти причину следует искать в многочисленности свободных негров, которые живут обособленно на окраине, прозванной «Малой Африкой», а отчасти в плотности населения вокруг бумажных и прочих фабрик. Если не ошибаюсь, число жителей в нем свыше двадцати тысяч.

Мы приехали в Цинциннати в феврале 1828 года, и я описываю город таким, каким он был тогда. С тех пор там построили несколько небольших церквей, и их башни приятно разнообразят скучные скопления домов. В то время, насколько помню, главная улица, пересекавшая город из конца в конец, была единственной, вымощенной целиком. Тротуары выложены из кирпича, причем вполне сносно, но их заливает после каждого дождя, ибо стоков в Цинциннати нет никаких. Подобное упущение представляется тем более удивительным, что само расположение города и облегчило бы их прокладку, и настоятельно их требует. Цинциннати стоит на склоне холма над рекой, и, будь он обеспечен самыми незатейливыми стоками, частые здесь ливни постоянно их промывали бы. Теперь же ливни моют улицы, расположенные выше, оставляя унесенный мусор на первом же ровном месте, каковым оказывается улица, пересекающая главную под прямым углом и почти не уступающая ей в важности, так как на ней находятся почти все крупнейшие склады города. Эти отложения чрезвычайно неприятны и в жаркую погоду, несомненно, порождают миазмы.

Цинциннати строился на манер, если не ошибаюсь, большинства американских городов, то есть квадратами, которые состоят—или будут состоять, когда строительство его по нынешнему плану завершится,— из квартала зданий, обращенных фасадом на север, восток, запад и юг. Задняя дверь каждого выходит в узкий проулок. Обладай город необходимым количеством стоков, такой план был бы неплох. Но при нынешнем положении вещей эти проулки превратились в зловонные свалки, и с каждым годом, я не сомневаюсь, кучи мусора в них будут расти и расти.

С севера Цинциннати ограничен цепью лесистых холмов, настолько крутых и обрывистых, что они не подходят ни для какого-либо строительства, ни под распашку. Но они не настолько высоки, чтобы с них можно было бы любоваться видом. Узкие овраги, сухие летом, но бурлящие бешеными потоками зимой, разделяют гряду на множество отдельных вершин, и лишь они одни разнообразят довольно унылый ландшафт вокруг города. Огайо—прелестная река и чарует взор, когда ее удается увидеть. Однако любоваться ею можно лишь с улицы, проходящей по ее берегу. Холмы Кентукки, поднимающиеся за рекой примерно на том же расстоянии, образуют южную границу впадины, в которой расположен Цинциннати.

Если бы в любом другом городе, какие мне довелось посещать, я бывала на званых вечерах столько раз, сколько в Цинциннати, уж конечно, я могла бы немало поведать об умных разговорах, какие велись бы в моем присутствии, но, хотя я внимательно перечла мои записи и всемерно напрягала память, чтобы восполнить этот пробел, мне так и не удалось припомнить ни единой беседы, которая заслуживала бы упоминания. То немногое, что все же пришло мне на ум, я приведу в своем месте. Впрочем, каковы бы ни были дарования тех, кто составляет тамошнее общество, само устройство вечера, его распорядок парализуют всякий разговор. Дамы неизменно собираются в одном углу, а мужчины в другом. Но будем справедливы к Цинциннати: такой обычай присущ отнюдь не только этому городу или даже всей области к западу от Аллеганских гор. Порой робкая попытка музицировать воссоединяет часть разобщенных гостей: наиболее смелые молодые люди, гордясь завитыми волосами и франтовскими жилетами, подходят к фортепьяно и начинают что-то невнятно бормотать хорошеньким и очень юным девицам, которые сравнивают, кто больше «взял музыкальных уроков». Если дом настолько обширен, что может похвастать двумя гостиными и роялем, маленькие барышни и стройные кавалеры предоставляются самим себе, и из их приюта часто доносится веселый смех. Но судьба более почтенных гостей, остающихся в первой гостиной, тягостна до чрезвычайности. Джентльмены сплевывают, высказывают свое мнение о ближайших выборах и о ценах на сельские продукты и снова сплевывают. Дамы разглядывают наряды друг дружки, пока не запомнят все до единой булавочки, и обсуждают проповедь преподобного Такого-то о Судном дне или новейшие пилюли доктора Имярек от несварения желудка, пока не будет доложено, что «чай» подан, а уж тут они дружно возмещают себе те страдания, которые терпели, борясь со сном, и ублажаются чаем, кофе, заварным кремом, горячими бисквитами, кукурузными бисквитами, кукурузными оладьями, кукурузными лепешками и вафлями, мочеными персиками и маринованными огурцами, ветчиной, индейкой, копченой говядиной, яб-: лочным соусом и солеными устрицами в количествах, какие никогда не подавались ни в одной другой стране подлунного мира. По завершении этой обильной трапезы они возвпашаются в гостиную, где, как мне всякий раз казалось, остаются в обществе друг друга, покуда хватает терпения, а затем поднимаются все как одна, облачаются в мантильи, шляпки, шали и удаляются восвояси.

Цинциннати не может похвалиться изобилием достопримечательностей, но среди имеющихся там есть два музея естественной истории, и в обоих можно увидеть немало достойного внимания, особенно в коллекции мистера Дорфейла, который, кроме того, обладает весьма интересными индейскими редкостями. Он отличается и вкусом, и ученостью, однако коллекция, составленная строго по их велению, отнюдь не удовлетворила бы эту духовную столицу американского Запада. Здешние обитатели питают неукротимую страсть к восковым фигурам, и оба музея стараются превзойти друг друга, выставляя все новые образчики этого варварского искусства. Так как мистер Дорфейл в поисках приманок для посетителей не может положиться на ученость, он пустил в ход изобретательность, и она оказалась куда более надежной помощницей. Верхний этаж своего музея он отдал под паноптикум, в котором выставил все ужасы, какие только могла сочинить его плодовитая фантазия: карлики, которые с помощью скрытых механизмов на глазах у зрителей превращаются в великанов, бесенята из черного дерева с огненными глазами, чудовищные рептилии, пожирающие юных красавиц, озера из пламени, горы изо льда— короче говоря, воск, краска и пружины сотворили чудеса. Дабы сделать зрелище «эффектней», он оградил фигуры массивной железной решеткой, прутья которой соединены проволоками с электрической машиной в соседней комнате. Едва чья-то дерзкая рука или нога просунется между прутьями, как ее бьет электричество, причем удар нередко поражает и стоящих рядом, а так как причина остается неизвестной, эффект создается весьма комичный. Ужас, удивление, любопытство, пробуждаемые в зрителях, способствуют тому, что «дорфейловская преисподняя» доставляет поистине редкостное развлечение.

Есть в Цинциннати и картинная галерея, представлявшая для нас большой интерес, так как мистер Г., наш друг, сопровождавший мисс Райт в Америку, надеясь найти там спрос на исторические картины, намеревался начать именно с Цинциннати. Но было бы жестоко описывать эту картинную галерею, так как я убеждена, что через несколько лет она будет выглядеть совсем, совсем иначе.

И вот настало Четвертое июля — величайший из всех американских праздников. Четвертого июля 1776 года в филадельфийском законодательном собрании была подписана декларация их независимости.

На мой взгляд, холодность и угрюмость—главные недостатки американской манеры держаться, а потому я с истинным удовольствием наблюдала выражение общих чувств, которые вызывает этот день. Четвертого июля сердца американцев словно пробуждаются ото сна, длившегося триста шестьдесят четыре дня. Они становятся бодрыми, веселыми, оживленными, общительными, душевно щедрыми — во всяком случае, тратят деньги не считая,— и, если бы они хотя бы на время этого священного праздника перестали сплевывать, я сказала бы, что по крайней мере четвертого июля американцы кажутся очень привлекательными людьми. Правда, женщины почти не причастны к пышным зрелищам и веселью, которыми знаменуется этот день, но в остальном можно только восторгаться столь искренним празднованием милой их сердцу годовщины. И если бы у них к тому же хватило хорошего вкуса и добрых чувств не произносить ежегод-но речи, полные брани по адресу старой родины, не говоря уж о цитировании воинственного манифеста, именуемого Декларацией независимости, то сам наш всемилостивейший монарх мог бы с одобрением взглянуть на празднование этого дня и даже порадоваться, что двенадцать миллионов энергичных душ в четырех тысячах миль от его трона и его алтарей издают собственные законы и пьют чай так, как им нравится.

Особенно приятно в Цинциннати мне было познакомиться с мистером Флинтом, одним из самых даровитых людей, каких мне доводилось встречать, автором нескольких весьма примечательных книг и издателем «Вестерн мансли ревью». Он превосходный собеседник, и я не могу вспомнить другого человека, в ком склонность к тонкой сатире и даже сарказмам никак не умаляла бы доброты характера и любезности в обращении. Сила и острота некоторых его критических статей не уступят самым лучшим образчикам этого жанра, какие только мне доводилось читать. Он горячий патриот и американец до мозга костей, а потому, разумеется, мы далеко не всегда придерживались одинаковых мнений о предметах, которые обсуждали. Тем не менее он — единственный американец, чьи безоговорочные хвалы его стране не казались мне ни преувеличенными, ни смешными, хотя заключалась ли причина в убедительности и блистательности его речей, искренности чувств или же в обходительности и благородстве его манер, судить не берусь.

Однажды мне довелось провести вечер — но не у мистера Флинта! — в обществе джентльмена, слывшего человеком ученым и чрезвычайно начитанным. Кроме того, он был, как говорится, «серьезным» господином и, несомненно, получал немалое удовольствие, полагая, что его достоинства признаются и в том и в другом отношении. Среди присутствовавших была очень приятная «серьезная» дама, в которой он, видимо, находил поддержку своим небесным устремлениям, мне же была предоставлена честь убедиться в его земном превосходстве. Разница между мной и ею заключалась в том, что к ней он обращался как к особе, если не вполне ему равной, то все же заслуживающей почтения, и улыбался ей, как архангел Михаил мог бы улыбнуться Еве. А со мной он говорил, точно апостол Павел со злословившими евреями. Правда, своих одежд он не отрясал, однако помахивал носовым платком с той же целью, й, хотя не завершал каждую фразу возгласом «я чист!», его тон, выражение лица и жесты более чем восполняли такое упущение.

Как нетрудно предположить, мишенью всех стрел его крохотного черного колчана служил наш бедный лорд Байрон. До этого вечера ни один серьезный господин при мне не превращал лорда Байрона в предмет своих назиданий, и я слушала очень внимательно. Сразу же стало очевидно, что все величавые строфы, навеки запечатлевшиеся в сердцах истинных любителей поэзии, остались неизвестны сердитому господину. А вот то, что великому поэту все же лучше было бы не писать, он столь же очевидно знал наизусть. Я так прямо ему и сказала и не скоро забуду, каким взглядом он на меня посмо-трел.

О других авторах он знал весьма мало, но его критика была очень забавна.

Про Попа он сказал:

— Он так прочно забыт, что у нас в стране всякое упоминание о нем отдает напыщенным педантизмом.

Однако я не отступила и сослалась на «Похищение локона» как на свидетельство кое-какого таланта, да к тому же столь безупречного тона, что ему и сейчас не возбраняется доступ в гостиные. Но ссылка на эту поэму привела серьезного господина почти в такое же негодование, каким он кипел, рассуждая о «Дон Жуане», и я непритворно не понимала причины его гнева, пока он не буркнул:

«Похищение»! Заглавие, кажется, само за себя говорит!

Я назвала Драйдена, и он улыбнулся улыбкой, которая яснее всяких слов говорила: «Какой вздор болтает эта старуха!»

Нам, сударыня, Драйден известен только по цитатам, а они встречаются лишь в книгах, которые давно уже никто не читает.

Ну а Шекспир, сударь?

Шекспир, сударыня, непристоен, и мы, благодарение богу, сумели в этом разобраться! Если уж нам приходится терпеть такое неблагочестие, как театраль-ные зрелища, то пусть их хотя бы отличает просвещенность века, в который мы живем.

Вот уж поистине то, что называется быть au courant du jour1.

О Мессинджере он не знал ничего. Про Форда и не слыхивал. Грей устарел. Прайора сам он не читал, но, насколько ему известно, это был препустой автор. Чосера и Спенсера он поставил рядом и уничтожил единым махом, объявив, что, по его мнению, авторов, которые писали на языке, теперь уже никому не понятном, упоминают только желая пустить пыль в глаза.

Вот самый литературный разговор из всех, в каких мне довелось участвовать в Цинциннати .

Впрочем, есть много причин, почему всеобщий интерес к литературе в Америке невозможен. Разумеется, я делаю исключение для повсеместного чтения газет. Иначе мне пришлось бы сделать вывод, что нигде в мире, не читают с таким усердием, как в Америке. Ведь там, какой бы слой общества ни взять, начиная с богатого коммерсанта, находящегося на самом верху, и кончая домашней прислугой, находящейся в самом низу, все постоянно заняты делом, а если выпадает свободная минута, ее тратят на то, чтобы проглядеть газету. Видимо, по этой причине американские газеты более походят на журналы, и коммерсант, протягивая руку за накладной, может усладиться «Стансами» госпожи Хеманс или беспорядочными отрывками из «Жизни Байрона» Томаса Мура, а адвокат, штудируя документы очередного дела, успевает ознакомиться с бесценными выводами какого-нибудь американского критика, полагающего, что «романы Булвера решительно превосходят романы сэра Вальтера Скотта», и даже аукционщик, торопясь к своей бочке или помосту, имеет возможность подкрепить свои претензии на образованность, пробежав цепким взглядом литературную колонку и узнав, что «описания мисс Митфорд поистине неописуемы». Вы заходите в лавку купить ленту, и галантерейщик, перед тем как отмерить требуемую длину, отложит в сторону газету, а может быть, и две, и три. Я сама видела, как возчик с пивоварни, примостившись на оглобле своей подводы, читал газету, зажимая под мышкой еще одну. В другой раз я зашла в домик башмачника по фамилии Гаррис и увидела там газету, наполовину заполненную «оригинальными» стихами и адресованную Мэдисону Ф. Гаррису. Чтобы удостоверить-ся, я спросила, не зовут ли его Мэдисоном.

— Да, сударыня, мое имя Мэдисон Франклин Гаррис!-

Боюсь, свое время он делил в равных долях между колодками и чтением поэзии, так как был бледен и выглядел бедняком.

По-видимому, это и есть всеобщее просвещение, которым так любят хвастать в Соединенных Штатах, но сомневаюсь, чтобы подобная всеобщность приносила населению большую пользу.

Среди тех, с кем мне довелось познакомиться, начитанны были лишь люди, сделавшие литературу своей профессией, и многие из них могли бы подняться гораздо выше в великой Республике (не американской, но изящной словесности), если бы писали для читателей, менее преданных журналам и газетам. И они поднялись бы еще выше, если бы писали для немногих, а не для множеств. Признаюсь, я совсем по-детски все время находила соответствия между внешним и внутренним отсутствием изысканности и изящества 6 книгах, написанных и изданных в этой стране. В них не найти отточенности мысли и тщательной завершенности, к какой стремится тот, кто знает, что читать его будут люди высокообразованные и обладающие истинным вкусом, а их грязновато-голубая бумага и нерящливые шрифты бесконечно далеки от той утонченной элегантности, которые делают каждую книгу достойной прикосновения и взгляда самого взыскательного литературного эпикурейца. Первой книгой, которую я купила в Америке, была «Кэнонгейтская хроника». Осведомившись о цене, я с приятным удивлением услышала, что она равна полутора долларам, то есть примерно шестой части суммы, которую я платила в Англии за эти томики. Но стоило мне перелистать серые, словно закопченные страницы, и у меня пропала охота считать свое приобретение дешевым. Бесспорно, удовольствие от сияющей белизной страницы с четким шрифтом теряется в пылком, стремительном, волшебном полете воображения, едва вы погружаетесь в новый роман автора «Уэверли». Так было и со мной, пока я не лишилась этого скромного удовольствия, и мне стыдно признаться, сколь часто, пока я переворачивала тонкие тусклые страницы, мой бедный суетный ум отвлекался от пиршества духа, тоскуя по веленевой бумаге.

1832