Нравы людей, пребывающих в светской роскоши

1. Всевед сказал: "Пойдем же в таком случае наверх, там, обещаю тебе, ты увидишь другие вещи - саму роскошь". Вошли мы по лестнице в первую залу, и я увидел здесь несколько кроватей, устланных мягкими перинами, висящих и качающихся, поставленных в несколько рядов; на них валялись люди, вокруг которых стояло множество слуг с опахалами, веерами и другими приспособлениями, готовых ко всяким услугам.

Повели меня в другую залу, где моим глазам и ушам предстало много прелестей: роскошные сады, пруды и леса, звери, птицы, рыбы, разнообразная и приятная музыка, толпы веселых товарищей, которые прыгали, гонялись друг за другом, танцевали, фехтовали, водили хороводы и не знаю, чего еще не делали. "Это уже не стоячая вода", - сказал толмач. "Это правда, - ответил я, - но дай мне хорошенько рассмотреть".

Затем мы вошли в третью залу, где я увидел полные столы пирующих; всего у них было в изобилии, и они были веселы. Подойдя ближе, я увидел, как некоторые пичкают себя и наливаются до того, что уж и брюха не хватает для них; они должны были распоясываться; некоторые дошли до того, что все это извергалось у них обратно и верхом, и низом. Другие, чавкая, выбирали только сласти; высказывали желание иметь такие длинные шеи, как у журавлей, чтобы дольше можно было чувствовать вкус48. Некоторые хвастались, что в продолжение десяти и двадцати лет они не видали ни восхода, ни заката солнца, потому что, когда оно заходило, они ни разу не были трезвы, когда восходило - не успевали еще вытрезветь. Сидели они, не скучая, так как должна была играть разнообразная музыка, к которой каждый присоединял свой голос, так что слышны были голоса всевозможных птиц и зверей: один выл, другой ревел, третий квакал, четвертый лаял, пятый свистел, шестой чирикал, седьмой рыдал и т.д. со странными при этом жестами.

Тогда толмач спросил меня, как мне нравится такая гармония. "Нет в этом ни малейшего смысла", - сказал я. "Что же тебе понравится? - спросил он. - Что ты, бревно, что ли, если даже такое веселье не может расшевелить тебя?" Тут некоторые из стоящих перед столом увидали меня, и один стал пить за мое здоровье, другой приглашал сесть, моргая глазами, третий спрашивал, кто я и что мне здесь нужно, четвертый вдруг заорал на меня, почему я не сказал: "Благослови вас Бог". На это я, разгорячившись, ответил: "Неужели Бог благословил такие свинские пирушки?" Только успел я это сказать, как на меня посыпался целый град тарелок, блюд, чаш, бокалов, так что я еле успел увернуться и убежать прочь. Мне, трезвому, легче было убегать, чем им, пьяным, попадать в меня.

Засмеявшись и взяв меня за руку, Всевед сказал: "Пойдем туда еще раз"; я не хотел. Он продолжал: "Там еще есть на что посмотреть; это возможно было бы, если б ты молчал. Пойдем, но будь осторожен; встань хоть издали". Я уступил, и мы опять вошли. И, зачем скрывать, я позволил уговорить себя, даже присел к ним, позволил пить за свое здоровье, упился сам и, желая испытать до конца, в чем собственно здесь веселье, начал припевать, проливать спьяна слезы и припрыгивать, одним словом, стал делать то же, что и другие, но все выходило как-то несмело, потому что просто-напросто все это казалось мне не к лицу. Некоторые, видя, что я не могу попасть в тон, смеялись надо мной, другие возмущались тем, что не так отвечал. Между тем меня под сюртуком что-то начало грызть, под шапкой разламываться, из горла что-то начало выходить; ноги начали спотыкаться, язык стал заплетаться, голова закружилась, и я стал сердиться и на себя, и на своих проводников, громко крича, что это по-скотски, а не по-людски, в особенности когда я поглядел еще немного лучше на других подобных сибаритов из сибаритов.

Слышал я здесь, как некоторые жалуются, что им ни еда, ни питье не нравятся, даже в горло не идут; другие жалели их, и, чтобы им помочь, купцы должны были бегать там и сям по свету, отыскивая что- нибудь по их вкусу, повара должны были своим разнообразным блюдам, как лакомствам, придавать особенный запах, цвет, вкус, чтобы возможно было ввести это в желудок; лекаря должны были, чтобы одно уступало другому, наливать сверху и снизу через воронку. Таким образом, все, чем они набивали и наливали живот, отыскивалось с большим трудом и стоило больших денег, с большими хитростями и соображениями вводилось вовнутрь и при сильных болях и судорогах залеживалось в животе или извлекалось вон. Постоянно они чувствовали отсутствие аппетита, икоту, отрыжку, спали плохо, харкали и распускали слюни и сопли, рвотою и калом были полны столы и все углы; ходили они или валялись с гнилым животом и подагристыми ногами, трясущимися руками, слезящимися глазами и т.д.

7. Прошли мы в тех же зданиях еще в одну залу, где я увидел людей обоего пола; они шли под руку, обнимались, целовались, и лучше не говорить, что было здесь дальше. Скажу только ради пре-достережения, что все запертые здесь г-жой Фортуной имели на-кожную болезнь, причинявшую им постоянный зуд, который нельзя было спокойно переносить, так что куда приходили, там и чесались чем ни попало, даже до крови. Но от чесания зуд этот нисколько не уменьшался, а только увеличивался, и хотя они и стыдились этого, но в углах втихомолку ничего иного не делали, как только чесались. Что это был мерзкий неизлечимый недуг, легко можно было предположить. Не у одного из них высыпала гадость и наружу, так что и друг для друга они были противны, несносны и вообще отвратительны.

Конечно, здоровым глазам и уму неприятно было на них смотреть и чувствовать идущий от них запах. Наконец, я увидел, что это была последняя палата из палат для сибаритов, откуда нельзя было идти ни вперед, ни назад, исключая какой-то дыры там в глубине, в которую попадали те, которые еще ниже падали в своем невоздержании; в эту тьму за светом они попадали заживо.