ГАРРИЭТ МАРТИНО АМЕРИКАНСКОЕ ОБЩЕСТВО

ЖЕНЩИНА

«Долина возвышает холм. В мире мало дружбы, и особенно между равными, хотя ее-то часто и восхваляют. А если дружба и существует, то меж тем, кто стоит выше, и тем, кто стоит ниже, ибо жребии их дополняют друг друга».

Бэкон

ДЛЯ оценки цивилизации нет мерки надежнее, чем положение той половины общества, над которой властвует вторая половина,— чем способы, какими осуществляется право сильного.

Низкую степень их цивилизации в этом отношении вполне обличает хотя бы то, что обе стороны равно не замечают, в какое тяжелое положение поставили женщину те, в чьих руках власть. Умственное развитие женщины ограничивают, ее нравственное чувство подавляют, ее здоровье губят, слабости поощряют, а силу характера карают, и в то же время ей внуыщют, будто она живет в женском раю — в мире не найти другой страны, которая так похвалялась бы «рыцарственным» с ней обхождением. Иными словами, в дилижансе ей отводятся лучшие места и, если в комнате не хватает стульев, мужчины стоят; в речах, произносимых по тому или иному торжественному случаю, она слышит панегирики женам и домашнему очагу и риторические воззвания к женщине; волосы ее мужа встают дыбом при одном намеке на то, что она могла бы зарабатывать себе на жизнь, и он трудится в поте лица, чтобы обеспечивать ее; ей предоставлена свобода отдавать свой пыл религии, лишь бы мораль, политика и философия оставались вне поля ее зрения, а собственная ее нравственность оберегается строжайшим соблюдением приличий в ее присутствии. Короче говоря, женщину снисходительно балуют, лишая ее права на справедливость.

Умственное развитие женщины ограничивается. С доказательствами этого я столкнулась сразу же. В первые десять дней после моего приезда я встретила среди дам, с которыми меня познакомили, трех несноснейших педантов в юбке, а затем, путешествуя по стране, наблюдала такое разнообразие и широту женского педантизма, какого в Европе не увидишь на протяжении всей жизни. Я могла бы до конца книги рисовать портрет за портретом, но воздержусь из уважения к тому же самому педантизму. Там, где развитию ума не ставятся препоны, педантизма не найти ни среди мужчин, ни среди женщин. Он возникает, когда ум не может оставаться совсем уж праздным, но вынужден доказывать свою силу в тисках моральной узости. Педантизм свидетельствует о первых попытках ума вырваться из своих оков, а потому в нем следует видеть обнадеживающий симптом.

Умственное развитие женщины ограничивается ничем не оправданным убожеством обеих сторон образования — как обучения, так и жизненного опыта. Хотя для каждого индивидуума хронологически-первое предшествует второму, обучение в целом является прямым следствием жизненного опыта. Поскольку у женщин нет в жизни назначения, которое требует истинного образования, его им и не дают. Женское образование в Америке мало чем отличается от английского. Существует ряд предметов, которые преподаются, так как их принято знать. Они помогают заполнить досуг, безобидно коротать время, поддерживать разговор, а также позволяют женщине быть собеседницей мужа и чему-то учить своих детей.

Нравственное чувство женщины подавляется. Если существует какая-то всеобщая человеческая способность, обязанность и привилегия, то она заключается в приня-тие принципов и законов долга. Поскольку каждый индивидуум, будь то мужчина или женщина, обладает рассудком и совестью, открыть и принять названные принципы и законы он должен сам. Однако это не только почти не по силам тем, кто, подобно американским женщинам, лишен выбора жизненных целей, но и вся машина общественного мнения обрушивает оскорбительное презрение на женщин, которые проявляют свободу мысли, самостоятельно решая, в чем заключается их долг и как именно следует его выполнять. Беспристрастного наблюдателя нисколько не удивляет, что женщины сострадают положению рабов — рабынь-матерей и рабынь- жен, а также духовно сломленных мужчин — и готовы для его облегчения сделать все им доступное; лишь естествен-но, что им стыдно за тех белых рабов на Севере, которые позволили запугать себя и не решаются воспользоваться свободой слова и печати для помощи угнетенной расе, как естественно и то, что сами они не желают следовать подобному примеру.

Я могла бы привести множество разговоров и случаев, показывающих, как подавляется нравственное чувство женщины, но место у меня здесь найдется лишь для одного. А потому я выбираю нижеследующий. Дама, слывущая на редкость рассудительной и добросердечной, если только дело не касается трудных вопросов, однажды с весьма большой похвалой упомянула трактат о рабстве преподобного доктора Чаннинга, но добавила:

Не кажется ли вам, что сейчас о рабстве говорят и пишут слишком уж много?

Нет. По моему мнению, это и необходимо, и вполне естественно.

Но как люди, разделяющие веру доктора Чаннинга в жизнь будущую, могут с убедительностью доказывать, что положение рабов столь уж плохо? Раз наша жизнь— лишь миг в сравнении с ожидающей нас вечностью, настолько ли важно, какова она?

Но если бы речь шла о ваших детях? Будь они обращены в рабство, утешила бы вас мысль, что рабами они останутся лишь семьдесят библейских лет?

О, нет! И все же кажется, что жизнь кончается так быстро!

А что вы скажете о том, какими они встретят ее конец? Выполнят ли они ее назначение?

Видите ли, рабы не понесут кары за то, чем они стали. Ибо их вины в том нет. Отвечать за это будут их господа, а не они.

Возлагайте ответственность на кого вам угодно. Однако неужели вы в согласии с вашей верой полагаете вовсе неважным, вступит ли человек в жизнь будущую совершенно невежественным и низведенным до положения неразумного животного или же таким, каким, по вашим словам, был доктор Чаннинг?

Нет, это очень важно. Но с другой стороны, нас все это не касается. Во всяком случае, нас, женщин.

А мне казалось, вы считаете себя истинной христианкой.

Да, разумеется. Вы скажете, что христиане должны помогать страдальцам, кем бы они ни были и где бы ни обретались. Но ведь к женщинам это, бесспорно, прило- жимо отнюдь не во всем.

А где христианство, которое вы исповедуете, проводит подобное разделение?

Она сумела ответить лишь, что, по ее мнению, женщинам следует ограничиваться своими домашними делами. Я спросила, как повелело бы ей поступить ее христианское милосердие, если бы она увидела на улице, что большой мальчик избивает маленького?

О, на днях я уняла на улице такого! Пройти мимо и не вмешаться было бы дурно!

Прекрасно. Но если тысячи сильных мужчин на Юге избивают десять тысяч слабых рабов и вы могли бы способствовать прекращению этого избиения, во всеуслышание объявив, что вы о нем думаете, разве христианский долг не обязывает вас провозгласить свое мнение независимо от того, мужчина вы или женщина? При чем тут ваш пол?

До какой ужасной степени подавлено нравственное чувство женщины, видно хотя бы из распространенного убеждения, будто существуют особые мужские добродетели и особые женские. Поразительно, что общество, всячески подчеркивающее свое христианство, почти пов-семестно лелеет подобное заблуждение и не замечает, что, будь оно право, не Христос являл бы собой средоточие и пример всех добродетелей, но существовало бы особое евангелие для женщин и другие апостолы распространяли бы его.

Что касается занятий, которыми американские дамы заполняют свой досуг, то все сказанное выше уже ясно показывает, насколько они пустяковые и как мал их выбор. Значительная часть предается благотворительно-сти, принося пользу или вред в зависимости от просвещенности своего ума. В Новой Англии весьма много времени отдается присутствию на проповедях и всяческих религиозных собраниях и посещению в религиозных целях бедных и сирых. Приводит подобная деятельность к точно тем же результатам, как повсюду, где она наблюдается. В той мере, в какой она не дает очерстветь душе и помогает взаимному знакомству разных сословий, ее можно считать полезной. Но она вредна в той мере, в какой внушает благотворительницам ложные представления, порождает нездоровую жажду религиозного экстаза, поощряет вмешательство в чужую жизнь и ханжество, а также развращает или порабощает тех, кто мало нуждается в подобных услугах, и отталкивает тех, кому они действительно необходимы. Я склоняюсь к мысли, что пользы много, но и вреда не меньше. Однако если женщины заняты настоящим делом, делают добро или предлагают религиозное утешение, когда представляется случай, не превращая это в особое занятие, пользы бывает много больше, вреда же никакого.

Все американские дамы более или менее начитанны, и некоторые обращаются к чтению в самых похвальных целях — чтобы избежать умственной пустоты. Читательниц более чем достаточно, но умеющих думать самостоятельно куда как мало. Умы чрезвычайно пассивны, и потому весьма культивируется знание языков. Когда мне рекомендовали какую-нибудь женщину как очень осведомленную особу, я заранее догадывалась, что она— полиглот. Я познакомилась со множеством дам, читающих по-латыни, а некоторые выучили греческий, другие — древнееврейский, третьи—немецкий. За последним исключением, практической пользы их знания им не приносили, а лишь служили невинным способом скрашивать досуг. Примеры подлинной умственной деятельности и общей силы характера я чаще наблюдала среди дам, отдававших книгам мало времени, чем среди тех, которые слыли очень начитанными. В Штатах мне не довелось встретить ни единой сносной художницы. Хороший рисунок мне выпало увидеть лишь раз, а хорошую музыку услышать всего два раза. Полная неудача всех поползновений рисовать и по сей день остается для меня тайной. Попытки эти непрерывны и повсеместны, но результаты ниже всякой критики. Натурфилософией женщины серьезно не занимаются, хотя кое-кто и претендует на занятия логической и нравственной философией. Но чем меньше об этом будет сказано, тем лучше.

Такое положение вещей нельзя не назвать прискорбным. Возможно, у кого-то возникнет соблазн спросить: «Но что же такое — американские женщины?» Провидение дает им образование куда лучше того, которое они получают от учителей. Их жребий, как жребий всего человечества,—это труд, испытания, радость и горе. Они хорошие жены и, наученные природой, хорошие матери. В пределах своего круга деятельности они отличаются приятным умом, приятным характером и приятными манерами. Красота их поразительна, как, на мой взгляд, и остроумие. Милосердия у них предостаточно, но, к сожалению, оно не сочетается с просвещенностью, и складывается впечатление, что без религии они существовать не способны. Религиозность повсюду в избытке, но в ней есть нечто не совсем здоровое. Такой отзыв может показаться излишне суровым, но ведь признано, что религиозность заложена в природе, в нравственном состоянии индивидуума. Так разве не ясно, что религиозность не может быть здоровой, если природа эта не находит полного выхода, а нравственное состояние не обрело гармоничности?

«Рыцарственность» же, с какой стране благоугодно относиться к своим женщинам, имеет то прискорбное и вредное следствие, что женщинам здесь трудно, а порой и невозможно самим зарабатывать свой хлеб. Там, где хвастливо гордятся, что женщины не работают, труд их не поощряется и не вознаграждается. Именно так обстоит дело в Америке. В некоторых местах уже столько женщин вынуждены сами заботиться о своем пропитании, что дурная традиция волей-неволей должна уступить силе обстоятельств. Пока же участь неимущих женщин очень тяжела. До появления фабрик у них было лишь три возможности—учить, шить, содержать пансион или гостиницу. Теперь появились фабрики, а в типографии женщин берут не только брошюровщицами, но и наборщицами.

Я позволила себе коснуться этой темы лишь слегка. Долго останавливаться на ней бесполезно, ибо корень зла лежит в системе, которая принижает женщин, закрывая им доступ к подавляющему большинству занятий, а не во второстепенных условиях, которые можно было бы улучшить, придав гласности те или иные их дурные стороны. Но я попросила бы филантропов всех стран осведомиться у врачей, каково состояние здоровья швеек, а затем подумать, не противоречит ли простой человечности тот факт, что женщины вынуждены зарабатывать свой хлеб лишь этим ремеслом. Пусть узнают, как оплачивается такого рода труд, а затем пусть удивляются, если могут, что свои жертвы распутники особенно часто находят именно в этом сословии. Пусть почитают силу духа тех, кто хранит добродетель, хотя труд, который медленно и неумолимо разрушает их здоровье, едва их кормит, грех же оплачивается роскошью и приятным бездельем. В нынешнем веке, лежащем между феодальными временами и грядущей эрой, когда жизнь и все поприща будут открыты для женщин наравне с мужчинами, положение работниц таково, что, получи их страдания достаточную известность, все общество содрогнулось бы от ужаса и стыда.

Женщинам, страшащимся жребия швеи — почти одинаково тяжкого и у модной модистки, и у самой смиренной штопальщицы чулок,— тем, кто чурается его из гордости или из боязни нищеты, болезни и соблазна, остается лишь одно—учить детей. Есть ли обязанности, сопряженные с большей ответственностью и требующие большей подготовки, а потому, казалось бы, и более- почетные, нежели обязанности наставника юности? Есть ли труд, для которого требуется большее призвание, если не сказать—талант? И тем не менее в Америке, как и повсюду, гувернантками становятся те, кто учит только потому, что нуждается в хлебе насущном, а при иных обстоятельствах и не подумал бы этим заниматься. Немногим, очень немногим обучение и воспитание детей доставляют истинное наслаждение, несмотря на все сопряженные с этим трудности и заботы. Для остальных же такая обязанность тягостна, а если ей сопутствуют бедность и унижение, то и вовсе невыносима. Пусть филантропы полюбопытствуют, какую долю занимают гувернантки среди обитателей приютов для умалишенных. Ответ на этот вопрос был бы и обличающим и поучительным. В каком положении должен находиться женский пол, если на каждое вакантное место домашней учительницы находится множество желающих, и обладающих всеми необходимыми для этого качествами, и ничем не обладающих? Чего можно ожидать от поколения детей, доверенных заботам наставниц, пусть даже скрупулезно добросовестных, но не любящих своих обязанностей, замученных нуждой, унылых? Самые лучшие гувернантки Соединенных Штатов в семьях южных плантаторов получают в год долларов шестьсот, если обязуются обучать всему. На Севере им платят меньше. Однако не только на Севере, но и на Юге невозможно обеспечить себя на случай болезни и на старость. На Севере женщины, заслужившие глубокое доверие общества, могут в течение нескольких лет обрести финансовую независимость, открыв школу, но в целом скудость вознаграждения за женский труд в Аме- рике кладет пятно на страну, как уже несколько лет назад указывали американские филантропы. Надеюсь, они не отступятся, хотя никакие благотворительные усилия не помогут исправить зло. Слишком глубоко оно коренится, ибо его источник — подчиненное положение женщин. Однако обличения и призывы филантропов могут привлечь внимание общества — а главное, внимание самих женщин — именно к этой изначальной причине. Прогресс или эмансипация любого класса обычно, если не всегда, осуществляется теми, кто сам принадлежит к этому классу. Так должно быть и в этом случае. Каждая женщина должна узнать правду о положении всего своего пола и о своем собственном положении. И неминуемо наиболее высокие духом среди них рано или поздно сумеют сплотиться и стать нравственной силой, которая ниспровергнет власть ханжества и порвет узы (шелковые в одних случаях, но железные в других) феодальных предрассудков и традиций. А пока следует сделать вывод, что принципы Декларации независимости попросту не касаются половины человечества? Если так, то на каком основании? А если не так, то каким образом угнетенное и зависимое положение женщин согласуется с утверждением, что «Творец наделил всех людей некоторыми неотъ-емлемыми правами, в число которых входит право на жизнь, свободу и стремление к счастью»?

1837